Продажа с рук запрещена.

      Они уже вместе вторую неделю. Если быть точнее, двенадцать дней. Раньше студенту думалось, что он будет чувствовать себя каждую секунду счастливым. И это так, но что-то не то. Нет никаких проблем, Джотаро поправляется, вот только из университета часто звонят и спрашивают, когда он выйдет на работу, грозят увольнением. Самому Джоске все равно, а его племянник говорит, что это место очень важно для него, что нужно вернуться. Что не уйдет. Но есть все-таки одна дополнительная проблема. Нориаки Какиен. «Переживает за друга», тоже часто звонит и просит именно Джотаро, что Хигашиката часто пресекает, говорит, он болен, нужен отдых. Но и Нориаки отступать не собирается.       Возвращаясь домой в девять часов вечера с работы, он застает чужую обувь и чужой, но знакомый одеколон в воздухе. Совсем не знакомый, но встреченный уже где-то. Сердце начинает стучать быстрее со звуком «убью», а ноги твердыми, но тихими шагами подступают к неприглашенной жертве. Он злится, кто-то просто вошел в их дом, а попытки вспомнить этого мимолетного персонажа из всей рутины сложно, особенно когда попытки блокируют другие мысли. Что сейчас с Джотаро? Интересует совсем не физическое состояние, а моральное. Что испытывает сейчас, сидя с этим человеком в спальне, не спросив Джоске, не предупредив, самостоятельно дойдя до двери и впустив кого-то. Черт, да он прямо тут готов убить, при Джотаро, если почувствует хоть какие-то отблески теплоты в глазах племянника.       — Кто это, Джотаро-сан? — он стоит прямо за спиной сидящего на стуле гостя, а красные волосы уже отчетливо собрали имя человека и вопрос не обязателен.       Джотаро первый дергается, пытается привстать, отвлекаясь от тихой и свободной беседы, и немного нервно открывает рот, чтобы что-то сказать, защитить.       К нему наконец поворачиваются и лишь с секунду смотрят удивленно и испуганно, — Извини, я пришел навестить его, — неловко улыбаются, говоря вежливо и спокойно, — Слушай, ему бы стоило…       — Тебе пора, — резко встревает биолог, до этого наблюдая за эмоциями своего дяди, который еще ни разу не посмотрел на него, настолько увлекшись человеком напротив, — Это не он решает, — он твёрдо и уверено врет. А Джоске довольно одаривает того взглядом, тут же смягчаясь, но не настолько, чтобы выпроводить гостя так же просто.       — Точно…не он, — кивая, Какеин не от неловкости отводит взгляд, но по нему сразу видно, подозревает что-то, оттого сказав те слова. И сразу понятно, Джотаро ему ничего не говорил. Как мило, хах.       — При мне Джотаро-сан еще не мог и встать, — Джоске улыбается в ответ, разыгрывает сцену, также начиная делать свой ход на их игровом поле. Ему интересно, как Джотаро добровольно открыл дверь, если знал, что то, что сохраняет жизнь Нориаки — это отсутствие на рабочем месте, то, что они не видятся. Ведь малыш Куджо очень переживает за других, что готов обменяться с ними местами, быть этой жертвой для Джоске, — Надеюсь, вам было не сложно, извините, что пришел так поздно, — переводя взгляд на Джотаро, тот в ответ метает его на парня, полный недовольства, возможно, говоря этим перестать. Ему не нравится быть этим игровым полем. И из попытки сохранить нейтральное отношение к Какеину и всей ситуации в общем, чтобы не обострить ее, он еле сдерживается, чтобы не возразить что-нибудь.        — А, у меня есть ключ, — они достаются из правого кармана пиджака и гремят в руке, — Джотаро некоторое время мог сильно заработаться, поэтому я приглядывал за ним, — на мгновение глаза Джоске зверски блестят, а уголок губ дергается в сдержанном оскале, — Но раз у него теперь есть человек, который о нем заботится, они мне больше не нужны, — откладывая их на тумбочку, он встает, — Ты ведь его студент, не так ли? Я не буду спрашивать, какие у вас отношения, в целях сохранения должности моего друга. Однако и тебе стоило.       Проходя мимо, запах одеколона слабым холодным ветром оседает на коже студента. Он не смотрит вслед, никто не скажет никому что-то на прощание. Джотаро выжидающе смотрит на Джоске. Ожидает, что тот наконец даст себе волю, взорвется, но так же готовится к тому, что может и сам взорваться. Зрачки дергаются вслед за рукой парня, она жмется ко рту, прячет пол-лица с улыбкой, заглушает в ненормальной радости смех.       — Вы невероятны, — он говорит столь восхищенно, однако та же рука, ложась ему на волосы, похвально поглаживая — мешает с грязью. А потом, лицо быстро, но плавно приближается к его, все еще держа улыбку уголками губ, — Можете доставать свои руки, — с удовольствием растягивая слова по слогам, он наблюдает за замешательством на лице мужчины, который хочет отказаться, послать, он послушно вытаскивает из-под одеяла руки, которые все это время держал от чужих глаз.       А стоит теплым губам коснуться, поцеловать в лоб, не глядя взяв руки, хмурые брови разглаживаются, но уже по новому хмурятся от новой ситуации, управлением над ним. Студент развязывает руки, целует в запястья, удерживая грубые, куда сильнее руки в своих почти насильно. Джотаро уже становится неудобно, говорит перестать, но к нему лишь все сильнее надвигаются, уже оседлали, переходят на губы, заводят с пол-оборота, не хотя заставляют двигаться в ответ и тут же отдергивать себя. Он стал меньше бояться воспоминаний об их первом разе, когда Джоске изнасиловал его. Кажется, это благодаря ему же.       — Как вы посмели не прогнать его сразу же, — между делом растегивания рубашки говорит парень, лишь с целью остыть хоть немного, сбавить обороты. Они оба уже как раскалённые вулканы, даже его упрямый племянник, — Давайте дойдем до конца? — знает, не ответят, даже если хотят, даже выглядят полные отрицания. Да и вопрос был риторический.       Последние пуговицы чуть ли не рвутся с петель, Хигашиката вспотел, до ужаса нетерпелив, особенно в те моменты, когда ему хорошо проехались по нервам. Периодическое чувство простой использованности часто посещают голову биолога, но с другой стороны, как у них еще может произойти более-менее приближенный к нормальному секс. Но это случалось и это было жарко, желанно и приятно. Студент злится и срывается на похоть, есть прямой предмет, где можно хорошо оторваться. Но сейчас он выглядит более искренним и приближенным к тем чувствам, о которых говорят, или просто хочется думать. Он выглядит по-другому сексуально. У него горят глаза желанием любить, а не показать простое собственничество или власть. Наверное, дело в том, что Джотаро принял факт принадлежности к нему, что защитил Джоске, нежели самого Какеина или свою дочь. Он решил остаться тут, с ним. Поэтому Джоске никто не накажет.       А студент полностью голый, берет руки мужчины в свои, и тяжело дышит когда они, под его управлением, расходятся по всему дрожащему телу. Его кожа раскалённая, ощущается, как ожоги, но они не болят. Тело в руках извивается, стонет, полностью показывая свою доступность, готовый подчиняться тому, кто находится в его же и власти. Скорее, даже желает этого. Когда его рука самостоятельно двигается по чужой груди, он обрывочно вспоминает ту ночь, свою боль, свое отвращение и избегание жены. Вспоминает ту кровь, слабость, страх и стоны. Но сейчас его кроет лишь желание быть счастливым с ним. Владеть и чтобы владели им, и словно дружеское предупреждение его подсознания, приходят другие воспоминания. Тот день, когда его унизительно звали собакой, заставляя есть еду. Тот день, когда винили в смерти всех людей, Юи, жена… Он не знает и половины имён тех, кого больше и не встретит. Когда Джоске делал ему минет и унизительно говорил: «Этого хочешь ты, а не я», забывая о вежливости, хотя бы формальной. Тот день, когда пришла Томоко и как унизительно пытались спасти, что он жалко скулил со слезами перестать, не выдержал бы этой сцены и минуты. А еще помнит, что Джоске не ценит себя и тоже любит море, но совсем по другим причинам, потому что то был разговор об усталости, а не о вечерней красоте с набережной или р Джотаро. Хочется забыться, перестать заново переживать навязчивые моменты, а потому тянется к пухлым губам, потому что эти губы не тот ужас. Они тёплые, отзывчивые и нежные, принимают, словно ждали всю жизнь, послушно открываются и дают проникнуть в нутро. Их оголенные тела уже соприкасаются, потому что парню пришлось наклоняться ближе.       — Я никогда прямо этого не говорил, но я люблю вас, — отрывается Джоске, говоря без стеснения или другой неловкости, но с другой стороны, это был не секрет, чтобы это не сказали буднично и лишь с тяжелым дыханием от возбужденности.       Это признание не несет в себя никакой новой информации, это просто первый раз, когда Джоске говорит об этом так. Без контекста, без скрытности за другими словами и действиями. И Джотаро тоже знает, почему ему не говорили об этом раньше. Боялись выглядеть вынуждать любить этими словами. Боялись, что это будет выглядеть так, будто ему обязаны ответить на них. Но Хигашиката не такой. Ему все равно, любят ли его, он верен лишь своему инстинкту заключить в клетку, передавить кости, вонзив их в свои же руки. Потому что его любовь — это насилие, потому что он любит и должен отдавать ее, заставлять принимать даже с силой. Но сам не знает как сильно, нехотя, заставляет не просто привязаться и нуждаться, а любить в ответ, простить сломанную жизнь мертвых и свою. И нуждаться по-любовному, не только от переломанных ног. От этого больно. Который раз. Но Джотаро не хочет, всячески отрицает, ему не нужны эти чувства, ему не нужны несъедобные плоды насилия над ним, кости у него уже сломаны и собираться заново в сотый раз — невозможно.       Они смотрят друг другу в глаза. Джотаро просто потому, что смотрят на него, потому что ему не нужно отвечать на эти слова, а Джоске — потому что видит в его глазах то море.       — Вы прекрасны.       Оба знают, эти слова будут повторяться не раз за сегодня, студент просто не сможет держать их в себе и будет по-разному менять, а Куджо заранее приказывает себе не глупить самому.       — В этот раз я опытнее. Будет приятно, я обещаю, — говорит он, словно продолжая уговаривать его, доставая из нижней тумбочки бутылочку смазки, которой они уже пользовались, — Я растяну себя, — неуверенность в его голосе, заставляет в ответ неуверенно изогнуть бровь, но на это лишь весело, искренне смеются, — Не волнуйтесь, Джотаро-сан.       Да, приятно. Очень приятно находиться указательным и средним пальцами внутри своего разгоряченного дяди, да и вид неплохой. Ему отзывчиво стонут, и по мере их громкости Куджо двигается. Толкает и гладит дальше, пока не слышит вскрик. Джотаро — биолог, и понятия не имеет, что находится там, где он дотронулся. Парня передернуло, прогнувшись в спине до тихого хруста. Но реагирует не только он, но и сам Джотаро, давит интерес и влечение прикусанной губой и сжатием руки на бедре, Джоске сейчас повернут спиной, но ни чуть не скрывает своего лица, смотрит назад и говорит, как приятно. Сейчас все по-другому. Их чувства, их действия, Джоске и сам Джотаро, все другое. Он участвует в этом, самостоятельно растягивает партнера, и тот с удовольствием отвечает на все действия. Сейчас нет того отвращения, но все еще есть здоровое желание замотать головой, сказать: «нет, это неправильно». Но сейчас Куджо снова подросток, как и Джоске, поэтому сейчас он может думать только о своем члене, плотно обтянутом боксерами, потому что ужасно хочет вставить, но лишь добавляет третий палец.       Входя в тело парня, мышцы внизу сводит и приятно тянет, а в ответ его сжимают внутри, говорят остановиться, чтобы привыкнуть. Как в воспоминаниях: внутри Джоске тепло. А сейчас до собственных, добровольных стонов приятно узко, скользко от смазки. Вторая рука сжимает тонкую талию, оглаживая большими пальцами крепкие, рельефные мышцы живота, которые тоже напряжены на меньше своих. Стоит начать двигаться больше, Джоске запрещает, хотя дело даже в том, что ему больно.       — Будь медленным и нежным, — улыбается парень, будто прося довериться, — Иначе накажу.       Это снова говорит о том, насколько его хорошо знают. Перебрали все кости, не пропустили ни одну. Джотаро не может быть медленным и нежным, об этом говорят их прошлые разы, не может и понимают, этими словами им манипулируют. Мужчину сводит с ума, насколько знают его. Будто все время жили с ним. Но так и есть, за ним наблюдали все время, а мысль об этом заставляет совершить глубокий, на границе с простой грубостью толчок.       — Я же говорил: осторожно, — кое-как повторяет Джоске со сбитым дыханием и сведеными бровями.       Ему совсем не нужно «нежное» обращение, скорее полный контроль все время. И сам очень хочет погрубее, поглубже, пожестче. Но если Джотаро такое так сильно нравится, стоит забрать, и контролировать, заставить мучиться от желания. Джоске уверен, что сможет сломать его настолько, что не поможет никто другой, кроме как он сам.