Игра в шахматы

      Несколько дней проходят спокойно, не считая пары истерик Уизли, но и она уже понемногу привыкает к твоим воспитательным методам. Ты тщательно следишь за тем, чтобы Гермиона не сталкивалась с Уизли, опасаясь, что подобная встреча может негативно сказаться на Гермионе. То, что она не узнала тебя, ещё не означает, что то же самое будет с Уизли. К тому же, тебе совсем не хочется, чтобы Гермиона узнала о твоей связи с Уизли. Если Гермиона придёт в себя, то шансов добиться от неё взаимности будет гораздо больше, если она останется в неведении. Осознание же того, что ты насиловал её подругу, вряд ли вызовет у неё тёплые чувства по отношению к тебе.       После нескольких спокойных ночей, когда Гермиона наконец перестала впадать в истерики, ты решаешься осторожно вторгнуться в её сознание. Воскресным утром ты, как и обычно, заходишь к ней в спальню. Здесь стало гораздо уютнее за эти дни, на прикроватной тумбочке в вазе стоят еловые ветки, принесённые кем-то из домовиков, и лежит книга «История Хогвартса». Среди страниц виднеются цветные листочки, которыми Гермиона отмечает особо понравившиеся моменты, и каждый раз, наблюдая за ней во время чтения, ты чувствуешь надежду и облегчение. Теперь ты практически уверен, что всё получится.       Гермиона приветствует тебя улыбкой и сияющими глазами. От забитой и апатичной рабыни из борделя ни осталось и следа, не считая лёгкой худобы, но и она скоро исчезнет. Ты слегка сожалеешь об этом, но здоровье Гермионы важнее, чем твоё влечение к выступающим ключицам, рёбрам и тазовым косточкам. — Доброе утро, господин! — радостно произносит Гермиона, и внутри тебя будто всё сжимается. Ощущение сродни оргазму, и ты пытаешься ещё на доли секунд продлить его. — Рабыня рада вас видеть! Как прошла ваша ночь? — Я тоже рад тебя видеть, Гермиона, — отвечаешь ты чуть хрипловатым голосом.       Внутренний голос подначивает рассказать ей, как именно ты провёл часть ночи: с рукой на члене и воспоминаниями о голой Гермионе в голове. Вслух, разумеется, ты говоришь совсем иное: — Я отлично спал и готов к новому дню. Дел много, но в первую очередь мне нужно кое-что с тобой сделать.       Гермиона поспешно вылезает из кровати и тянется пальцами к подолу рубашки, намереваясь снять её. До тебя не сразу доходит, что она делает, поэтому ты лишь через несколько секунд поспешно и сбивчиво произносишь: — Нет, нет, не надо! Тебе не надо раздеваться. Я здесь не за этим.       В глазах Гермионы ты замечаешь грусть. Она опускает руки вдоль тела и, опустив голову, тихо спрашивает: — Рабыня не нравится господину? Она непривлекательна для него? — Почему ты так думаешь, Гермиона? — с изумлением спрашиваешь ты и подходишь вплотную к ней. Приподнимаешь пальцами правой руки её лицо, обхватив изящный подбородок, и слегка касаешься подушечкой большого пальца губ. — Господин так и не воспользовался рабыней по назначению, — отвечает Гермиона, глядя прямо тебе в глаза. — Рабыня думала, что господин наконец доволен ею и хочет… — Нет! — перебиваешь ты. — Даже не думай о таком! Ты мне очень дорога, Гермиона, поэтому пока я не хочу тебя травмировать. Ты многое перенесла у Касандры, — Гермиона болезненно морщится, — поэтому сейчас тебе нужен покой и умиротворение. Поверь, когда ты будешь готова, я буду счастлив провести с тобой столько, сколько ты сама захочешь. — Правда? — шепчет она, и в её глазах появляется надежда. — Правда, — выдыхаешь ты, призывая на помощь весь свой хвалённый самоконтроль. — Тогда рабыня будет делать всё, чтобы этот момент поскорее наступил, — с улыбкой отвечает Гермиона.       Ты слегка качаешь головой и, обхватив её за плечи, укладываешь обратно в кровать. — Сейчас может быть больно, — предупреждаешь ты. Гермиона послушно кивает и складывает руки на животе.       Садишься на край кровати и, поймав её доверчивый взгляд, без проблем окунаешься в сознание Гермионы. Как и тогда, в борделе, перед тобой мельтешат воспоминания, с огромной скоростью и неприятным свистом. Словно ядовитый туман они окружают прочную стену из белых кирпичей, за которой, как ты надеешься, могут скрываться воспоминания о прошлой, довоенной жизни, а, значит, и сама Гермиона. Осторожно касаешься одного из воспоминаний и тут же окунаешься в него. Ты посреди небольшой комнаты, душной и сумрачной. Она до отказа забита волшебниками и волшебницами, а на помосте стоит с десяток голых девушек, на которых прикрикивает толстопузый старик. Ты тут же находишь среди девушек Гермиону. Её явно чем-то накачали, судя по тупому взгляду, устремлённому в стену, и безвольно повисшим рукам. На ногах кандалы, а спина испещрена кровавыми следами от кнута. Ты с трудом отводишь взгляд от её груди и изучаешь собравшихся. Касандру ты замечаешь в первых рядах. Она выходит к помосту и приказывает Гермиона опуститься на колени. Гермиона не реагирует и тут же толстопузый толкает её в сторону Касандры. От приземления на дощатый помост её колени моментально разбиваются в кровь, и ты ощущаешь эту саднящую боль на коже. Гермиона не пытается подняться, а Касандра начинает изучать товар. Перебирает волосы, осматривает зубы и глаза, мнёт грудь и ягодицы, шлёпает по спине и бёдрам. После довольно кивает и бросает толстопузому набитый до отказа мешок с монетами. Гермиона куплена.       Воспоминание заканчивается, и перед тобой снова оглушающий рой сцен из недавнего прошлого. Неожиданно ты вспоминаешь, что Гермиона рассказывала про посетителя, принёсшего ей книгу, и решаешь найти это воспоминание. Бросаешь в сторону тумана триггер «книга», но первое же воспоминание, которое реагирует на него, совсем недавнее, то самое про инцидент с уборной. Ты отмахиваешься от него и продолжаешь искать. Наконец, ты видишь знакомую комнату, но всё, что позволяет тебе увидеть сознание Гермионы: блестящие чёрные туфли, кусок трости и идеально отутюженные брюки из дорогой тёмной материи. Похоже, что тот таинственный посетитель наложил на себя личину, желая остаться неузнанным. С досадой покидаешь воспоминание и кидаешь новый триггер, чувствуя, как в душе появляется отвращение: «Поттер». Противный визг бьёт по ушам, а воспоминания ускоряются настолько, что перед глазами лишь тошнотворная мелькающая масса, в которой невозможно что-либо разобрать. Чувствуя, как напрягается сознание Гермионы, ты осторожно покидаешь его, в последний момент посылая мысленный приказ: «успокойся».       Гермиона дрожит, по её лицу стекает пот, а губы искусаны до крови. Посмотрев на часы, которые только вчера повесили на стену домовики, ты понимаешь, что прошло почти три четверти часа. Слишком много. — Гермиона, как ты? — Не знаю, господин, — всхлипывая, отвечает Гермиона. — В голове странное ощущение. Плохое. Я не понимаю, — её голос становится резче и выше, — не понимаю, что происходит? Ничего не помню! Кто я? — Тебя зовут Гермиона, — терпеливо отвечаешь ты, поглаживая подушечками пальцев её нежные руки. — Я не знаю, что это значит, — качает головой Гермиона, и по её лицу быстро текут слёзы. — Твоё имя, которое тебе дали при рождении. — Кто дал? И что значит «при рождении»?       Ты подавляешь разочарованный стон. Идиот! Ты должен был лишь прикоснуться к сознанию и оценить масштаб проблемы, а вместо этого полез искать таинственного господина, о котором Гермиона отзывалась с такой улыбкой и таким блеском в глазах… И, если последующие несколько недель Гермиона снова проведёт в режиме забитой рабыни, в этом виноват будешь только ты.       Внутренний голос вкрадчиво шепчет о том, что можно всё бросить и наслаждаться тем, что есть. Право, зачем биться и мучиться, когда у тебя и так есть покорная Гермиона, мечтающая о том, чтобы ты взял её? Не придётся добиваться взаимности, скрывать свои грехи и проступки, истинную сущность и слушать упрёки и обвинения в предательстве. Так ли тебе нужна та Гермиона, или же тебе хватит оболочки, обожающей тебя и готовой угождать каждую секунду своего существования? Зачем мучить своё утомлённое долгой войной и уже немолодое тело, силой брать чёртову Уизли, когда можно просто наслаждаться молодым телом Гермионы, её ласками и теплом?       О, как это заманчиво! Прямо тут, не дожидаясь, когда высохнут слёзы на бледных щеках, наконец овладеть ею. Ведь она сама этого хочет. Пусть в ней говорит воспитание Касандры. Пусть та Гермиона Грейнджер, в которую ты влюбился, никогда бы не позволила подобного и уж точно ни за что бы не назвала тебя господином, пусть! Плевать! Ты так долго страдал, так больно любил, что теперь ты вправе требовать для себя только самое лучшее. — Родители, — медленно отвечаешь ты на вопрос Гермионы, проклиная себя за ту мерзость, что роится в твоей голове. — У тебя были родители, которые назвали тебя Гермионой. — Родители, — повторяет Гермиона. — А где они сейчас? — Я не знаю, — врёшь ты, но она этого, разумеется, не понимает.       Её родителей быстро нашли почти сразу после свадьбы Билла Уизли и Флёр Делакур и побега Золотой троицы. Когда обнаружилось, что им подправили память, Тёмный лорд вызвал тебя. Пришлось попотеть, но снять блок на памяти четы Грейнджеров тебе удалось. Они были напуганы, но ни слова не сказали, даже после того, как их начали пытать. В какой-то степени им повезло: никто не захотел пачкаться об маглов, поэтому до изнасилования дело не дошло. Тёмный лорд специально отстранил от пыток Беллатрису, памятуя о том, что стало с родителями Невилла Долгопупса. Несколько дней родителей Гермионы пытали и допрашивали, но те наотрез отказывались сообщать что-либо о своей дочери. И даже ты не смог найти в их воспоминаниях хоть малейшую зацепку. Похоже, Гермиона и не думала посвящать родителей в свои планы и даже ни заикалась о войне в магическом мире. Тогда ещё озлобленный на неё, ты с горечью смотрел на Гермиону в домашней обстановке и поражался тому, что родители не заметили, как напряжена и измотана их дочь. В их мыслях, таких пустых и примитивных, не было ничего полезного и занимательного, и обоих Грейнджеров в конце концов отдали Сивому в одну из полнолунных ночей.       Ты знаешь, что никогда и ни за что не расскажешь Гермионе про участь её родителей. Даже если эта новость будет единственным, что способно пробудить Гермиону от этого забытья.