Северное крыло

Коридоры в здании были кривые и болезненные, как рёбра, проткнувшие легкие. Хотя даже при таком критическом состоянии, они не были устрашающими, скорее несколько мрачными. Не более. Все было просто холодным и пустым.  Элизабет подняла голову и окинула изучающим взглядом очередной поворот, за которым оказался коридор абсолютно идентичный предыдущим. Всё вокруг было целиком и полностью из белой потрескавшейся плитки: пол, стены и даже потолок. Он был абсолютно неправильным и сыпался на проходящего, при слишком энергичном шаге. Мечты о вензелях рассыпались о бурю бытия.  — На счёт правил, мисс Коул, - доктор, идущий чуть правее, вырвал её из собственных мыслей. — У нас их немного, но не стоит ими пренебрегать. Девушка продолжала смиренно смотреть на него. Ей не нужно было, чтобы он говорил ей это. Она все понимала.   Дурацкая привязка к правилам абсолютно не пугала Элизабет, скорее наоборот - заставляла расслабиться. Если есть правила - значит все становится более четким. Понятным. Она всегда осуждала себя за это, но пора было смириться, что правила все упрощали. Не ходи налево - утонешь. Не ходи направо - пропадёшь. Это намного проще, так ведь?  — Мы любим тишину, поэтому просим не шуметь поздно вечером, - продолжил доктор , даже не задумываясь привлёк ли он её внимание. Так обычно ведут себя люди априори уверенные в том, что их слушают. Например, диктаторы. Далее последовал с десяток абсолютно предсказуемых правил из разряда: не убей, не укради, не лги и прочее прочее. Девушка даже несколько поразилась этому, поскольку он общался с ней, как с ребёнком, объясняя настолько очевидные вещи. Они шли извилистыми коридорами, пару раз поднимались по лестничным пролётам. Элизабет с каждым шагом казалось, что она недооценила масштабы лаборатории, которые больше подходили Пентагону, чем обычной лаборатории в провинции. Хотя, возможно, все было куда более прозаично, и этому доктору доставляло удовольствия водить её кругами по лабиринту теней. — В северном крыле у нас проходит полная реставрация, поэтому нашим сотрудникам не рекомендуется посещать его, - доктор Бреннер сказал это таким свинцовым голосом, словно при невыполнении этого правила ослушавшегося ждёт как минимум дыба*. — Просто не хотелось бы мешать нашим рабочим, - под конец монолога его голос совсем смягчился, словно и не было угрозы ещё мгновение назад.  К чему была вся эта игра в полутона голосов? Словно серые блики, они текли от приятного баритона до низкого скрежета, при этом не останавливаясь ни на чём промежуточном. Начинающаяся мигрень прыгнула за угол бесконечных коридоров, не забыв включить глупую песенку прямиком из детства. Однозначно беспокойную песенку. Но что, если она ошибается, и голос его абсолютно спокоен, и всё остальное лишь очередной мираж призмы её восприятия? Пространство явно становилось слишком небольшим для двух людей, любящих порыться в чужих мозгах и использовать это на благо. Вот только они используют это на разные блага и для разных целей. Она всегда для себя и никогда для других, а этот доктор представлялся в её голове явной противоположностью. Но, разумеется, это были всего лишь предположения. Стены все сыпались, схлопывались, придавливая и без того несчастные рёбра и, словно ножны, разрывая легкие. Элизабет окончательно потеряла нить мысли Бреннера, кажется, он все говорил про какие-то договоры о неразглашении.  В следующую секунду перед ними словно из ниоткуда возникла железная дверь, и впервые за долгое время появились очертания работников в накрахмаленных медицинских халатах и в таких же однотонных белоснежно-серых, словно копоть, шапочках.  Наконец-то. — Смотрите, жить Вы будете в восточном крыле, столовая будет около вашего корпуса, - произнёс доктор, и в следующий миг где-то правее раздался навязчивый звон аппарата. Мигрень, что совсем недавно планировала укладываться, предвкушающие дернулась. К слову, об аппаратах - они висели ровно по центру правой стены на каждом повороте. Уж на это она обратила внимание целых двадцать три раза. Также удивительным совпадением было то, что телефонные трубки висели в определенном порядке слева и справа от аппарата, в абсолютной зеркальности прошлым. Будь она конспирологом, то уверовала бы в то, что у этого всего был какой-то скрытый смысл, или же эта инсталляция представляла собой послание азбукой Морзе. Хотя, скорее это было простой посредственностью местных рабочих.  — Доктор Бреннер слушает… Вы опробовали другой препарат? Занятно… Буду минут через пять и ничего не трогайте, - последнее его слово уже провалилось в пустоту и рассыпалось об аппарат за несколько поворотов отсюда, и оттого он резко повесил трубку обратно на стену.  Секунда колебания. Щелчок. Что-то приглушенно звякнуло за стенкой. Послышался неприятный скрежет. Возможно это был… просто стук. По обломкам очередной посыпавшейся плитки неспешно скользит парень в белоснежном костюме, но не в таком, как у других работников лаборатории. Форма его не была такой неприятно и наскоро накрахмаленной, в отличии от других она выглядела просто нездорово педантичной. Он удивительно обращал на себя внимание. Спины каких-то его коллег то и дело мелькали где-то неподалёку, все они выглядели слишком занятыми, и фигуры их были тёмными, как тени. Абсолютно незаметными. И это при свете удивительно ярких мутных ламп. В его же случае, возможно, дело было в достаточно эффектной внешности: светлые волосы, уложенные в модную для прошлого десятилетия прическу, крупные глаза, отливающие в ультрамарин. Хотя вся эта ангельская карикатурность не отменяла того факта, что глаза были уставшими, а черты лица были резкими и застывшими в непреклонном выражении.  — Чем-нибудь могу помочь? - произнёс блондин, держа в руках чашку с кофе. Причём очень терпким на вид. — Да, Питер, проводи мисс Коул в восточное крыло. Для неё выделили отдельную комнату. Ответ без задержки, будто бы даже на мгновение раньше, чем парень с такими же светлыми, как у неё волосами, вообще поинтересовался. Едва Элизабет об этом подумала, как в глубине сапфировых глаз парня что-то мелькнуло. То неопределенно-заинтересованное, то пугающее. Она чувствовала опасность, исходящую от него. Видимо, он заметил за собой эту оплошность, быстро выпрямился и, сделав небольшой глоток напитка, оживился, словно ситуация того требовала.  Глаза Элизабет сузились, анализируя все детали. Девушка не могла понять, что могло вызвать такую реакцию. Ей казалось, что она неплохо разбиралась в людях, но именно этот человек был скрыт от неё многими слоями натянутой белоснежной улыбочки. Он был сложной и абсолютно противоречивой личностью, хоть и отлично скрывал это. Она это чувствовала. Доктор казался странно напряжённым: он стоял напротив неё, ещё какое-то время всматриваясь в её лицо, и совершенно не обращая внимания на Питера, словно ожидая какой-то реакции именно от неё, а после резко кивнул и развернулся в обратном направлении с абсолютно непроницаемым видом.  Его шаги ещё какое-то время били набатом по угловатой черепной коробке, где довольно мурчал очередной болевой спазм. И все оборвалось. До последнего стука за стенкой. До последнего шага и в последующем отколовшейся плитки.  Ещё долго Элизабет молча всматривалась в кусочки отлетевшей в несколько отскоков плитки. Словно гладкий камень, что ребёнок со всей, присущей ему беззаботностью кидает на глубину морской глади, абсолютно не задумываясь о том, что он последний, кто видел этот камень.    — Идём, - только и сказал Питер. Идея работать здесь уже не казалась такой идеальной и радужной, в мыслях роились пчёлы, что отговаривали от этой задумки, нашёптывая, что потерять три года в институте не было бы такой высокой платой. Но все это не имело бы смысла, потому как вся мнимая свобода схлопнулась уже давно - когда она будучи ребёнком сидела на окраине приютского двора и смотрела на уезжающую машину, в которой сидели некогда её родители и скорбели по умершему для них ребёнку. Как тошно… — В семь Вас проводят в учебную зону лаборатории, я полагаю, - спокойно констатировал факт Питер, вырывая её из глубин мыслей, что она старательно прятала от самой себя. Он смотрел глаза в глаза. В будущем она обратит внимание на эту его странную особенность - всегда смотреть в глаза.  Глаза никогда не врут. — Отлично, - несколько резче, чем следовало, ответила Элизабет.  — Тяжёлый день? - бесхитростно поинтересовался Питер. Он был меланхоличен, как кладбищенский вечер, где единственное живое существо - сторож в будке у входа. Абсолютная противоположность Кингу. — А с чего бы ему быть тяжелым, если меня приняли на практику? - девушка растянула губы в подобии улыбки. Барракудной. До боли наигранный вздох. Чужие взгляды проходящих мимо санитаров, лаборантов и чёрт знает кого еще. Даже не у каждого из них был бейдж, словно они сами осознавали свою ничтожную значимость в этом месте. Никто бы даже не удосужился прочитать их имя. — Верно, - взгляд его соскочил с карих глаз и направился чуть дальше, в сторону широкой двери с двумя небольшими окошками и табличкой, оповещающей проходящих, что они набрели на восточное крыло. — Очевидно северное крыло вновь постигла неудача, - абсолютно ни к чему превесело посетовал Питер. — Что? - Элизабет нервно повела плечом, смотря под ноги извращенно-каноничной ситуации. Парень сделал вид будто не расслышал её вопроса. Он достал небольшую прямоугольную и абсолютно пустую магнитную карточку и приложил её к двери.  Щелчок и они в удивительно широком помещении с множеством дверей. Это крыло выглядело самым новым, чистым и в какой-то степени даже девственным. В самом центре находился угловатый диванчик, по бокам от которого стоял продолговатый стеллаж с массой разноцветных корешков книг. Людей вокруг видно не было, что девушка списала на рабочий день. — Ваша комната девятнадцатая, - кивнул он на дальнюю от входа дверь. — Вас проводить, мисс Коул? Это было абсолютно ни к чему. Как было бы, если находясь в ловушке браконьер угостил свою добычу. Неимоверное расточительство времени. — Нет, не стоит, - очередной взгляд глаза в глаза. Скорее всего он его и не отводил, а она, как кролик, смотрела по сторонам в поисках спасения. Уповая на то, что, если закрыть глаза неприятный марев исчезнет. Спадёт. — Зовите меня просто Элизабет, ни к чему эти формальности. Он стоял так близко, что она чувствовала его парфюм. Кедр и кипарис. Определенно. — Тогда до встречи, Элизабет, - очередная миловидная улыбка, только отчего-то она более не казалась такой наигранной. Лишь ответно улыбнувшись на прощание, девушка толкнула на себя тяжелую дверь с большими цифрами, вбитыми прямо в металл. Девятнадцать.

…

Девочка лет десяти сидела чуть сгорбившись на небольшом пуфике в яркой гостиной, наполненной вырвиглазно-зелёным горошком и тихо всхлипывала.  Этажом ниже звучала живая музыка, томные и отточенные движения на инструменте. Все как и всегда. Ощущение было, что ноты доносились прямиком из преисподней - звуки преломлялись, и до второго этажа долетали лишь самые агрессивные постукивания по клавишам отполированного немецкого пианино. Массивная резная дверь резко отворилась, являя женщину с иссиня-чёрным объемным каре. — Ты что спала, когда дома гости? - брюнетка, расправляя складки пёстрого оранжевого платья, обвела скептическим взглядом помещение и, остановившись на мокрых дорожках слёз, нервно втянула воздух. — Ещё и в гостиной, Лиззи! Элизабет беспокойно дернулась, как будто хотела согнать надоедливую муху. — Тебе не нравится твоё имя? - стальным голосом вопросила женщина, медленно подходя к пуфику. Стало похоже будто она обдумывала как и с какой стороны лучше дать оплеуху. Рука её заметно дернулась. — Это как в фильме про дикую Лиззи**, - настороженно ответила девочка, обхватив себя обеими руками. Стало очень тихо. Женщина глумливо улыбнулась и несколько раз нарочито медленно кивнула. — Отличное сравнение, а главное какое точное, - хихикнув, женщина подошла к ребёнку и резко схватила её за тоненькое бледное запястье. — А теперь идём вниз и мне не интересны твои выдумки про кошмары! Внутри что-то хрустнуло, надломилось. Тумбы и подставки, уже давно не казавшиеся девочке украшением, покрылись пылью её надежд. Надежд, где она смогла бы не скрываясь рассказать о своих страхах. Наверное, в глубине души, будучи ребёнком, она надеялась, что мать изменится, придёт и обнимет её, извинится за все ошибки своего материнства, только все это в очередной раз разбилось об очередной аккорд пианино. — Но Мама!  Элизабет сильно вздрогнула и открыла глаза. Она была в небольшой круглой комнате с маленьким, забранным решеткой окном. Из мебели можно было выделить разве что неплохую кровать, точнее матрас. Кровать была короткой, низкой и железной. Как будто для детей… из концлагеря. На стене лишь небольшая картина, отдаленно напоминающая «Аликамп» Ван Гога. Что ж, могло быть и хуже. Она видела здание со стороны, так что ложных надежд на большую комнату с отдельным санузлом и заправленной сатиновым бельём кроватью, не было. Стрелка черно-белых часов над дверью медленно, но верно двигалась в сторону блёклой семёрки. Вокруг царила полная тишина и лишь мерное «тик-так» заставляло стряхнуть сонную одурь. Решительно выдохнув, Элизабет постаралась отпихнуть назойливые воспоминания на задворки сознания и запереть на замок до следующего ночного кошмара. Нет смысла жалеть себя, если лучше от этого никому не станет. Лишь унижению, что насытится очередной порцией. Приведя себя в порядок, она в очередной раз кинула взгляд на часы, что казалось стали куда более назойливее с её пробуждением. Время в этой лаборатории текло своим чередом, и вот уже стрелки показывали ровно семь.  Как пунктуально. — Мисс Коул, - за дверью раздался уверенный голос и определенно неслабый стук. Хотя, возможно, это всё-таки были часы. Блеклые часовые стрелки закончили свой круг.