셋
18 августа 2022 г., 11:53
Лучшее решение проблемы — её игнорирование. Таким принципом и руководствовалась Соён почти неделю. Все будние дни работала не покладая рук, надеясь на то, что Чонгук сможет решить свои вопросы за это время и благополучно вернётся в Пусан. Брала дополнительные часы, оставалась допоздна, даже ходила после с коллегами выпить, хотя терпеть не могла их болтовню и слухи, а уж тем более их очередные вопросы про её замужество. Как будто им заняться нечем, кроме как обсуждать нелепые сплетни и примитивные вещи. Это её всегда выводило из себя, оттого она и избегала таких встреч, ссылаясь на вечную занятость или плохое самочувствие. Но пришлось пожертвовать своими принципами, чтобы не видеться с Чонгуком. Даже с надоедливым Соджуном пару раз сходила прогуляться, дабы вернуться чуть позднее обычного и не встречать у порога полуголого Чона. Что и произошло: с Чонгуком они практически не виделись, так что можно было подумать, что Соён живёт по-прежнему одна. Её, конечно, беспокоило, что она не уделяет ему должного внимания, но она не могла иначе, потому что его присутствие для неё пагубно.
Тем не менее наступили выходные, потому уходить и блуждать уже ей негде, да и к тому же Хэри оповестила о том, что не сможет прийти к ней домой. Она немного опечалилась, но прекрасно всё понимала: у замужней подруги есть ещё хлопоты помимо трусливой Соён, которая боится поговорить с донсэном. По этой самой причине в субботний день Соён, зная привычку Чонгука спать до обеда, смогла насладиться завтраком в собственном доме, а после выйти прогуляться по магазинам. Таким образом, она снова свела к минимуму их встречу, пока позже вечером не застала его в кухне спокойно пьющим кофе, аромат которого она учуяла ещё с порога.
— К тебе приходил какой-то парень с цветами, — спокойно проговаривает мужской голос, завидев на кухне Соён.
Она, наконец, обращает внимание на человека, которого игнорировала всё это время. На этот раз Чонгук в чёрной футболке, прилегающей к его крепким рукам почти до запястья, как вторая кожа. В ней его бицепсы сокращаются при каждом поднесении кружки к губам, словно он не кофе пьёт, а гантели поднимает.
— Кто? — наконец приходит в себя Соён. — Он не представился?
По её пристальному осматриванию, которое пока Чонгук не замечает, так как ведёт себя намного отстранённее, можно смело сказать, что её особо не интересует незваный гость. Она, как оголодавшая девушка, пытается всмотреться в него, пользуясь случаем. Как-никак сердце её именно из-за него отбивает бешеный ритм. И как бы она ни пыталась с ним не пересекаться, часть её всегда надеялась на мимолётную встречу, просто она всячески игнорировала эту предательскую сторону.
— Какой-то Соджун, — вновь спокойный низкий баритон Чонгука врезается в подсознание девушки. — Я его выгнал.
Его слова как громкая пощёчина для Соён, которая приводит в чувства. Она смотрит на него удивлёнными глазами.
— Что?! — восклицает она, чуть подойдя к барной стойке и прожигая взглядом его безупречный профиль.
— Морда его не понравилась, — вновь равнодушно-безразличный тон, и она начинает закипать.
Нет, Соён сама каждый раз выгоняет Соджуна, но факт того, что Чонгук так поступил без её ведома, ей совершенно не нравится. Сама мысль о том, что он живёт здесь всего ничего, а решает за неё, выносит весь мозг.
— Ты сбрендил? — Кажется, это первый раз, когда она так резка с ним.
Это привлекает внимание Чонгука и ломает его равнодушие, потому что в ту же секунду он откладывает чашку кофе и поворачивается к ней всем корпусом. Изучающий взгляд проходит по её лицу так, что у Соён подкашиваются ноги от тёмных, полных холода глаз.
— Я просто сказал, что сюда посторонним мужчинам вход запрещён, — голос абсолютно равнодушный, но при этом строгий и громкий, словно он хочет припечатать это высказывание на лице Соён.
Нет, это определённо беспредел! Её прежнего Гук-и не узнать, будто в него вселился бес и теперь хочет нарваться на неприятности всеми существующими способами. Соён из последних сил терпела, но всё же эмоции вырываются наружу, безжалостно выплёскивая всё на парня.
— Какого чёрта ты творишь, Чон Чонгук? — повышает голос Соён, и она намеривается подойти к нему, но в последний момент передумывает, потому что его сверкающие чёртиками глаза пугают. — Кто тебе давал права решать за меня?
Кажется, злость, полыхающая из уст Соён, плавно передаётся до этого некогда спокойному Чонгуку, потому что глаза его тут же загораются огнём, пламенем ярости. Он поднимается с места и стоит в паре метров от нуны, у которой коленки начинают дрожать от такого грозного вида парня. Как-никак это здоровенный парень, на голову выше и в два раза шире неё.
— У меня такой же вопрос к тебе, — сквозь сжатые зубы проговаривает он, смотря глубоко в душу Соён, будто хочет проникнуть туда весь без остатка. — Кто тебе давал право решать за меня?
Резкая смена напора вышибает Соён из колеи. Она в растерянности вновь его осматривает, как будто это может помочь ей узнать причину. Но эти всего лишь жалкие попытки, потому что на лице Чонгука лишь одна эмоция — это злость. А прочитать что-то во взгляде практически невозможно, потому что там кромешная тьма.
— Я не понимаю, — сдаётся Соён, потому что озадачена. — О чём ты говоришь?
Чонгук неожиданно для Соён делает шаг навстречу, но она шарахается назад, потому что его глаза горят ещё большим огнём раздражительности. Его аромат пробивается в нос, заполняет лёгкие, а он надвигается на неё медленно, как хищник, заставляя девушку теряться в догадках. Кажется, всё должно быть наоборот — злиться должна как раз-таки она, но никак не тот парень, который устроил взбучку в её доме.
— Ты такая безжалостная, — вдруг после длительного зрительного контакта говорит Чонгук, вгоняя Соён в ещё больший ступор. — Игнорируешь меня, словно мы чужие люди. Когда ты стала такой? — на этот раз голос чуть резкий, словно хочет своей остротой порезать на мелкие кусочки и до того сжавшееся от страха сердце Соён. — Где моя любимая нуна?
Соён давится собственным стоном, когда голова неожиданно врезается в твёрдую поверхность, а слова его выворачивают её на изнанку. Она так отчаянно убегала от него, что не заметила, как оказалась вбита в стену. И эта боль, что она чувствует, непонятно то ли удара, то ли от того, как сердце обливается кровью.
— Её больше нет. — Соён понимает, что вновь начинает злиться, потому что Чонгук не должен был так поступать, так как сам не лучше. — Ты на себя смотрел? Ты грубишь почти на каждом шагу.
Кажется, в этот миг каждый извергает то, чем жил не только эту неделю, но и пять предыдущих лет. Оба смотрят друг на друга яростными взглядами, полными отчаяния и недоговорённости. Чонгук стоит в полуметре от неё, рискуя потерять контроль. Он сверкает яростью в глазах, явно не намереваясь успокаиваться, что отчётливо чувствует Соён. Её и до того изнеможённое сердце ужасно страдает, а каждый его холодный тон убивает остатки былого спокойствия.
— Как ты посмела уехать, ничего не сказав? — наконец обрушивает свои истинные чувства Чон, отчего сердце девушки пропускает удар. — Тебе совсем не совестно?
Становится резко холодно, силы иссякают, одним словом — он вызывает в Соён глубочайшую печаль от чувства вины, которая и так не покидала её на протяжении всего этого времени.
— Чонгук, — начинает поникшим голосом она, но осекается, когда встречается с ещё более яростным взглядом парня. Он будто припечатывает её к стене, и она не смеет и шагу на миллиметр сделать.
— Все чёртовы пять лет ты делала вид, что меня не существует, — не даёт договорить Гук, сжимая кулаки настолько сильно, что, если их разжать, там явно будут кровоподтёки. — У тебя вообще есть сердце?
Соён вздрагивает от неожиданно дрогнувшего голоса её Гук-и, потому что чувствует, как у неё перехватывает дыхание. У неё определённо есть сердце. И как раз именно это проклятое сердце разрывается на части от его слов. Оно буквально горит, мучается от пламени и снова полыхает.
— Чонгук, ты вырос, и у тебя появилась своя жизнь, — пытается как-то объяснить ему. Выходит довольно жалко, потому что непредвиденно она натыкается на его напряжённые челюсти. Затем спускается взглядом к поджатым губам, отчего у неё сбивается дыхание. — Я думала, так будет лучше.
Соён определённо не видела его так близко долгих пять лет, и эта чёртова родинка под нижней губой мастерски ловит её внимание, которое так некстати сейчас.
— Для кого лучше? — игнорируя её рассматривания, произносит Чонгук. — Для тебя?
И в этом обвинении он очень сильно ошибается. Она никогда не думала о себе. Если бы это было так, она бы и продолжала жить с ними в совсем тёплом доме, в родном городе. Соён насильно себя лишила этого, не видя другого выхода.
Когда Соён уходила из дома, она думала только о нём, о его будущем и его благополучии. О том, что он слишком молод, чтобы омрачать его своим присутствием. Знала, что у него всё ещё впереди. Считала, что он достоин лучшего. Ведь он обязательно добьётся успеха, потому что она верила в него больше, чем в себя. Не сомневалась, что Чонгук найдёт себе юную девушку, которая будет дарить ему свою молодость. А что могла дать Соён? Да ничего! Да, казалось бы, разница в возрасте в пять лет, возможно, не настолько критична для некоторых, но она жутко её смущала. Для неё это ощущалось, как огромная пропасть между ними. Ей казалось неправильным отнимать у него драгоценное молодое время. Ему не нужна её любовь, он очень молод, поэтому она дала ему возможность плыть по собственному течению.
Был вариант рассказать правду, но он сразу отмёлся. Во-первых, его родители. Нет, Соён не могла допустить того, чтобы они узнали об этом. Они слишком драгоценны для неё: помогали на протяжении пяти лет совместной жизни, заменили собственных родителей. И что, она после этого подойдёт и скажет: «Извините, но я люблю вашего сына не как брата и даже не как донсэна»? Ни за что. Никогда. Не позволит. Во-вторых, сам Чонгук. Как она смеет обременять его? Кто она такая? Всего лишь нуна, и ей этой роли было достаточно. Эти причины и послужили толчком к её болезненному уходу, от которого разбилась часть её души. Не потому, что девушка хотела, а потому, что должна была. Не ради себя — ради Чон Чонгука.
— Чонгук, — чуть спокойнее проговаривает Соён, чувствуя всю горечь в его глазах, — я правда хотела как лучше.
Неожиданно Чон поднимает сжатую в кулак руку и с силой ударяет по стене над головой Соён, что у неё клацают зубы от непредвиденного жеста, а сердце и вовсе вываливается из груди.
— Ты не понимаешь, я сходил с ума после твоего ухода, — скалит зубами Чон, проникая свирепым взглядом во все клеточки Соён и вызывая дрожь. Ей никогда не приходилось видеть такого Чонгука, он сроду не был таким, и эти скопившиеся эмоции за пять лет вывались из его груди как большой снежный ком. Соён чувствует, что Чон пытается контролировать себя, потому что иначе бы уже давно набросился на неё, но парень сохраняет какую-никакую дистанцию. — А больше всего из-за того, что именно со мной ты не посчитала нужным попрощаться! Неужели я стал тебе так противен, надоедал тебе?
В этом высказывании, в этом низком голосе, сорвавшемся в отчаянии, мучительном крике было столько искренней боли, столько силы, что она невольно передалась Соён и ударила под дых. Она словно впервые увидела его настоящего — не крепкого мускулистого мужчину, который одним видом пугал бы всех на районе, а того самого Гук-и с испуганными глазками. Того самого искреннего парня, который каждый раз помогал донести её пакеты, который каждый раз готов был прийти ей на помощь по любому зову. Вот только она никогда его не звала, даже тогда, когда она в нём больше всех нуждалась.
— Нет, Гук-и… — её голос ломается, неожиданно ком становится поперёк горла и не даёт нормально дышать. — Я всегда помнила о тебе, и было сложнее всего расставаться именно с тобой.
Чонгук всё ещё в ярости, он не видит искренности в глазах нуны, хотя она из неё выливается через край. В нём полыхает пожар, и парень отчаянно борется с ним, пытаясь потушить, но все старания летят коту под хвост, когда вновь обида окутывает его с головы до ног.
— Тогда почему ты так поступила? — рычит Чонгук и наконец до этого не позволяющий себе приблизиться к Соён просто срывается с катушек: подходит вплотную, встречая огромные удивлённые глаза девушки. — Почему?!
Он переходит на крик, сильно прижимает её к стене, совсем не задумываясь о том, что ей ужасно больно. Пелена злости затуманила глаза, он ничего не видит — ни слёз, которые так и просятся выйти из девушки, ни испуганных до ужаса глаз. Чонгук слишком долго, мучительных пять лет, жил этим вопросом, который сводил его с ума.
Затаив дыхание, Соён пытается угомонить разбежавшиеся по углам остатки мужества. Всё уже кажется неважным. Она устала. Ей тоже хочется хоть раз сказать правду, которая сковывает её сердце, как прочные оковы, и не позволяет осуществлять нормальный сердечный ритм.
— Потому что боялась! — судорожно кричит ему в ответ Соён, почувствовав, что задыхается. И непонятно оттого, что он так близко, или оттого, что понимает, что причинила боль не только себе, но и ему? — Боялась, что влюблюсь в тебя ещё сильнее…
Ужасно страшась своих же слов, она переводит взгляд куда-то в сторону, не веря, что эта чертовщина происходит в реальности. Впервые и Соён оголила свои чувства перед кем-то, смогла озвучить то, что копилось в ней все эти чёртовы годы и перекрывало ей кислород каждый раз при любом упоминании о прошлом.
Озлобленные глаза Чонгука вдруг сменяются удивлёнными, вмиг его хватка ослабляется, а рот слегка приоткрывается, жадно ловя ртом воздух, который из него выкачала Соён одним своим высказыванием. Тишина нависает тяжёлым грузом на их плечи, давит на них неистовой силой, причиняя ужасную боль. В этом зрительном контакте столько отчаяния, что выдержать слабонервным такое невозможно.
— Но… я думал, ты…
Слова у Чонгука выходят с трудом, он даже не знает, что и сказать, а Соён понимает, что наболтала лишнего. Осознание исчерпывает последние капельки терпения, теперь она злится на себя, что всё-таки обрушила на него то бремя, с которым должна была идти сама.
— Вот поэтому ты всё ещё ребёнок, Чонгук, — от уныния произносит девушка.
Чонгук теряет не только дар речи, но и весь былой негатив, который из него сочился через край. Он словно опустошённое создание, лишённое любых эмоций, кроме как шока. Однако теперь в ярости Соён, потому что неожиданно на неё накатываются вся грусть и злость, с которыми она жила. И то, что Чонгук спровоцировал её на открытие эмоций, ещё больше подливало масла в огонь. Ей хотелось выговориться настолько сильно, насколько этого желала больше пяти лет безмолвная душа.
— Ты думаешь, мне было хорошо, Чонгук? Мне пришлось, слышишь, ты обиженный ребёнок! — Соён с силой отталкивает от себя застывшего Чонгука, который даже не успевает среагировать. — Из-за тебя я оказалась совсем в чужом городе. Я никогда, слышишь, никогда не хотела уезжать и переезжать куда-то. Мне у вас нравилось настолько, что, уйдя от вас, я лишилась части себя. Мне пришлось к этому месту привыкать целых пять лет! И когда казалось, что гармония в моей душе восстановилась, заявился ты!
Слова, вышедшие в отчаянии, приводят в чувства Чонгука. Он оживает, но всё ещё находится в оцепенении. Соён видит, как он мрачнеет, словно обиды, из-за которых он построил огромные бетонные стены, постепенно рушатся, и он просто не понимает, как оказался в таком состоянии. Тем временем у Соён пересыхает горло, потому что она оголила практически все свои чувства перед ним и теперь тоже не ведает, что они будут с этим делать.
— Ты должна была мне сказать об этом, ведь я тоже чувствовал что-то похожее, — низкий голос Чона смягчается, он заглядывает ей в глаза, не осмеливаясь больше подходить к ней. — Тогда я просто не понимал, что тоже был влюблён в тебя.
В мгновение сердце Соён пропускает удар, слыша те самые слова, которые не помешало бы узнать тогда, далеко в прошлом. Предательская надежда снова оживает, но девушка вовремя приходит в себя. Был влюблён.
Жалкая, ядовитая усмешка украшает лицо Соён. Бессилие давило всё это время на неё, а этот ребёнок думает, что смог бы что-то изменить.
— И что бы ты сделал? — пытаясь придать насмешливый тон своим словам, Соён произносит их лишь с горечью.
Чонгук мрачнеет, явно в растерянности от того, как быстро всё изменилось. Как так получилось, что его ярость вмиг пропала, заменив на собственную безысходность? Он вновь заглядывает в глаза нуны, намереваясь хоть там найти какой-то ответ. Но, к сожалению, у этих двоих всё слишком сложно.
— Я не знаю, — честно выдыхает растерянный Чонгук.
Соён чувствует, как сердце вновь сжимается до крошечных размеров, когда видит душераздирающую печаль в его глазах. Теперь она сожалеет о произнесённых словах, потому что совсем не хотелось видеть его отчаяние, но сказанного не вернуть, и теперь она понятия не имеет, как всё изменить. Ей больно видеть эти большие глазки, совсем запутавшиеся в происходящем. В очередной раз она убеждается в том, что иногда лучше не знать правду, потому что она раздирает все внутренности.
— Именно поэтому, Чонгук, — осторожно начинает Соён мягким голосом, потому что им уже хватило этого накала и, если хоть один не успокоится, это кончится плачевно. — Ты был молод, я не могла обрушить на тебя такую тяжёлую ношу. К тому моменту я понимала, что люблю тебя, потому что знала, что это такое, а ты был слишком молод. Целая жизнь впереди, как я смею вмешиваться?
— Не говори так, — протестует сразу же Чонгук, кривя лицо от её слов.
Соён больше нечего скрывать, и она поддаётся искренним чувствам, потому что понимает: недоговоренностей больше не должно остаться. Иначе какой смысл того, что они выплеснули то, что копилось внутри них столько лет?
— Но это так и есть, — устало произносит Соён. — Даже сейчас ты пришёл ко мне не потому, что любишь, а потому, что злился долгие годы за то, что я ушла, не сказав ни слова. В тебе говорит обида.
Соён не знает, почему её мозг пришёл именно к такому выводу, но это в данном случае действительно походило на правду. Как ещё объяснить то, что он так вёл себя?
— Нет! — отрицает Чонгук и намеривается подойти ближе, но Соён вовремя его останавливает, вытягивая руки, протестуя.
Она больше не выдержит его близости. Усталость накатывает на неё полностью, лишая сил для дальнейшего спора.
— Это так, Чонгук, — повторяет Соён, надеясь, что до её бедного донсэна, который выглядит сейчас самым потерянным созданием, дойдёт смысл слов. — Я ужасно виновата перед тобой и хочу извиниться за это. Очень сильно, Гук-и. Я поступила плохо. Я должна была попрощаться правильно. Но я струсила, потому что подумала, что не выдержу твоих огромных грустных глаз. Прости меня.
Очередная правда высасывает все силы, словно Соён не говорит, а занимается единоборством, что всё это было ничем иным, как кровавым боем. Слёзы, которые медленно и мучительно подкрадываются к ней, душат её, лишают кислорода и движения. Однако она понимает, что должна высказаться до конца.
Осознание того, что на некогда жизнерадостном Гуке отразился её уход, сжимает её сердце настолько сильно, что ей кажется ещё немного — и она не сможет выдержать. Соён надеялась, что все эти годы Чонгук счастлив, но никак не предполагала, что, пытаясь его защитить, она его ещё больше ранила.
— Надеюсь, ты сможешь простить меня когда-нибудь, но я искренне хочу, чтобы ты забыл, не думал больше об этом и уж тем более не думал, что сделал что-то не так, — выдавливает из себя ещё больше откровенности Соён, ловя на себе внимательный взгляд огромных глаз. Как же она скучала по ним, и как же давно их хотелось увидеть. Но почему жизнь так жестока и девушка видит их в таком состоянии? — Ты сделал мою жизнь краше после смерти матери, Чонгук. Ты помог мне, и я храню все наши воспоминания глубоко в сердце.
Последние слова обдают горечью на языке, и она, не дожидаясь, уходит прочь, оставив застывшего парня в кухне. Соён забегает к себе в спальню и запирается изнутри, скатывается спиной по стене и обреченно закрывает глаза, когда дрожь пронзает всё тело. Внутри головы продолжает громко звенеть, даже когда тишина поглощает весь дом. Она сидит во мраке собственной комнаты, спрятав лицо в ладонях, чертовски ненавидя этот проклятый мир, как когда-то после смерти матери. Но тогда Чонгук смог унять всю её боль. Только вот что делать, если теперь причина этой боли он сам?
