И я кричу во тьме

Пустая квартира встречает его тишиной. Непроницаемой, гулкой. Родной и знакомой, по правде говоря. Киран так давно не знал тепла и уюта дома — настоящего, а не того, где ты лишь спишь да ешь, дома, где тебя кто-то ждёт, дома, куда тебе радостно возвращаться — что само это ощущение давно было выжжено, омыто и зализано, словно старая рана, временем. Он свыкся, давно и вынужденно, и перестал желать иного. (Но, услышь подобное Лорен, без труда бы распознала в признании ложь). (Быть может, всего-навсего не до конца им принятую. Недостаточно глубоко запрятанный шрам, всё кровоточащий, всё донимающий его). Вот только силы выть давно кончились. Силы жалеть — тоже. Уже давно. Он запирает дверь изнутри и припадает к ней спиной. Мгновенно, правда, шикает, отстраняясь, неразборчиво ругается в пустоту и тут же избавляет себя от обуви. Ему некогда жалеть себя. Никто не придёт и не поможет ему, никто не облегчит боль. Никто не станет скорбеть, если однажды ты вот так, по своей тупости, умрёшь. Он мотает головой и бредёт по коридору к спальне. Если не позаботится о ране как можно скорее, будет ещё хуже. Желание внутренне спорить с собой, убеждая, что хуже некуда, уже давно иссохло тоже. Всегда есть то самое хуже, само собой. Оно сжимает тисками с каждым днём всё безжалостнее, всё больнее. То самое хуже. Как рана, преющая, гниющая. Расползающаяся всё сильнее, умерщвляя здоровую кожу, нарывая ежесекундно, заставляя корчиться в муках, привыкнуть к которым невозможно. Киран врёт себе, что давным-давно привык. После того, как он впервые привёл сюда Лорен, нарывать стало тяжелее. Если бы эта боль облеклась в физическую, осязаемую, ощутимую, она уже давно свела бы его с ума. Ложась спать, он помнил о том, что эти простыни знали запах и вкус её кожи. Сидя за столом и потягивая кофе неприлично ранним утром, он не мог позабыть о том, что столешницы когда-то касались её руки. Думать о том, какие части её ещё могли бы коснуться поверхности стола, он себе запрещал. По той же причине мысль о ней в его постели он душил на самом корню. От греха подальше. Одно её присутствие в его жизни уже согревало — незнакомо, странно и оттого пугающе. У него было достаточно времени чтобы обдумать произошедшее в пещере в тот роковой день. Достаточно времени чтобы сожрать себя живьём из чайной ложки, чтобы пережевать, выблевать и слепить из останков подобие человека. Так он себя чувствовал. По правде говоря, уже давно, задолго до того, как он вышел из себя и перешёл все возможные черты. И всё же тот случай стал напоминанием. Никакой ты не человек. Ты монстр. И никакие рисунки не смогут помочь тебе удержаться за тень того, что однажды было тобой. И всё же… И всё же в какой-то момент она стала ключом к человечности. Она стала мостом, ведущим, маяком, указывающим путь. Ему хотелось цепляться за неё, и онемевшие от холода конечности начинали шевелиться сами — он барахтался, стараясь всплыть. Ему хотелось поспеть за ней. Ему хотелось стать для неё той же опорой, и он готов был ради того на всё. На всё — и для человека, многие годы назад растерявшего по кускам всё то, что делало его живым, эти слова значили слишком многое. Он отогревался, теплел и таял. Он начинал тянуться к тому теплу, пускай поначалу и совсем безотчётно. С ней было хорошо, даже если она, вся словно бы покрытая колючками, укалывала его каждым словом и каждым жестом. Крепло доверие, и вместе с ним росла привязанность. Хотелось большего. Касаться её не при одной лишь необходимости. Касаться не сквозь слои ткани. Не стирая слёзы, не баюкая на изломе. Губами ласкать улыбку. Кончиками пальцев рисовать по телу узоры, взывая к дрожи. Прижиматься так тесно, так близко и так желанно; дышать друг другом. Одни лишь подобные мысли стягивали его губы в улыбку. Полупьяную, почти сонную, до краёв полную блаженства и сладостного смирения, какое наступает, когда даёшь волю долго сдерживаемому. Но всегда, будь то рано или поздно, наступает время расставаться с дрёмой. Реальность встречает холодом, пустым и стылым. Бесконечной тишиной. И болью. Нарывает так сильно, что в пору взвыть. Но Киран привык — а потому лишь крепче сжимает зубы. Оставшееся от прорезанной рубашки падает в ноги. Брюки с бельём слетают следом же, и он быстрым шагом следует к душевой. Хуже наступает сразу же, когда тепло чуть уступает привычному. И давно привычное становится невыносимым. И всё же он благодарен ей — за каждый миг, за само её присутствие, за неё. За то, что она не выходит у него из головы ни когда лезвие полосует плоть, ни когда прохладные струи, смывая кровь и грязь, страшно щиплют. Как у неё дела? Всё ли хорошо? Лишь бы было лучше моего. Шум воды затихает рывком, одним махом, и тут же ожидаемую тишину заполняет нетерпеливый стук в дверь. Хорошо, что лишь входную. Плохо, что идти и открывать придётся в любом случае. Он колеблется, думая, стоит ли испорченный кровью халат скрытого увечья. В любом случае — кто это может быть?.. В лучшем случае кто-то из соседей решил зайти по пустяку. В худшем… Выругавшись под новую порцию стука, он потянулся к халату и споро накинул его на плечи, туго завязав пояс. Каждое движение простреливало болью, и попытка не шевелить плечами и спиной не увенчалась успехом. А когда он, открыв дверь, столкнулся взглядом с раздражённой и изрядно потрёпанной Лорен, занёсшей руку для нового удара по двери, плечи дрогнули, послав по телу новый импульс. Будь он щенком, стал бы хвостом вилять каждый раз, как видел её. И бегал бы у ног, встречая на пороге. Мерзость какая. Он едва успел подавить глупую улыбку, взявшуюся непонятно откуда. Вместо неё натянул на губы дежурную, ненавистную ей: — Чем обязан столь позднему визиту, офицер? — Нужно поговорить, — сухо ответила она. — Что-то мне это напоминает, — прежде чем подумать, буркнул он, проходя вглубь квартиры и впуская её. Даже продезинфицировать не успел, — ругается одними губами, морщась от ощущения неприятно липнущей к ране ткани. Кровь не останавливалась, и чем больше он двигался, тем сильнее края пореза расходились. В нос ударил железистый запах, а виски прострелило болью. И сколько бы ни храбрился, к этому он не привыкнет никогда. Лорен выглядит потерянной, медленно ступая по ковру и присаживаясь на другой край дивана. Задумчива и молчалива. Не будь Киран в таком состоянии, предложил бы ей кофе и попытался бы развеселить, но сейчас… Сейчас он мог только неловко сидеть на собственном диване, молясь, чтобы не испачкать кровью и его. — Как твоё расследование? — она разорвала тишину первой, поднимая к нему лицо, но избегая зрительного контакта. Взгляды пересекались на мгновение, а после вновь оказывались отведены. Что-то точно случилось. Или, по меньшей мере, просто тревожило её. — Всего лишь подрался с ещё одним Хоуксом, ничего особенного, — пожевав губы, одновременно насмешливо и совершенно безрадостно произнёс он. — Но я, кажется, нашёл нашего посланника. — Подрался? — Лорен болезненно морщится, поднимая бровь. Слишком много событий для одного вечера. К губам Кирана прилипает деланая усмешка, когда он чуть подаётся вперёд и едва не заваливается от вновь прострелившей спину боли. Губы дрогнули, но не разжались. Он заговорил не сразу, а Лорен, поглощённая собственными мыслями, совсем не торопила его. — Он заметил меня и напал первым. Я выбил из его рук пистолет, и мы вальсировали ещё какое-то время, а потом он окатил меня водой и сбежал. — М-да, — тихонько протянула Лорен. — Актрису убили прямо во время выступления, на сцене. На первый взгляд, это отравление. — Не ядом гадюки, случаем? — в тоне сквозит ирония. — Едва ли Белладонна единственная умеет с ними обращаться, да и метод убийства несколько нетипичен её последним работам. Но я думала об этом, само собой. Ткань на спине по ощущениям промокла насквозь, порез мучительно зудил и припекал по краям. Киран чуть отвернулся и поморщился, стараясь скрыть перемену в лице от Лорен. — Что-то ещё произошло? — он скорее ощутил, чем увидел, как она приблизилась. Тон был ровен, и всё же она заметила, что что-то было не так. Зря только халат испортил. Всё равно ведь ничего от неё не скрыть. — Пока мы вальсировали с Хоуксом-старшим, он самую малость поранил меня. Её глаза расширяются, а лицо быстро приобретает разом взволнованный и разъярённый вид. — Насколько всё серьёзно? Ты обработал рану? — Боже, боже, офицер, — елейно, почти сахарно бормочет он на выдохе. Подаётся вперёд, ближе к ней, и Лорен успевает заметить исказившую его ухмыляющуюся физиономию на мгновение вспышку боли. — В самом деле так волнуешься за меня? — Слушайсюдакусокидиота, — шипит она злобно. Но достаточно быстро осаживает ярость, глубоко вдыхая и делая медленный выдох. — Под халатом есть что-нибудь? Он поднимает бровь, разглядывая своего офицера с долей неверия. — Нет, — отвечает он просто. — Значит дуй и надень что-нибудь. Возвращайся уже без него, — командует она. — Где у тебя аптечка? Нужны будут швы? — Скорее всего, — пробормотал он задумчиво. Непривычно, чертовски непривычно. Суета, беспокойство, даже злость — не из-за очередной шутки, а потому что она переживает. — Всё в кухне, второй шкафчик слева. Но, Лорен, я и сам мо… — Кыш-кыш, — для пущей уверенности размахивая руками, погнала его она. — Не зли меня, мне ещё зашивать тебя. — Ты не будешь меня зашивать! — запротестовал Киран уже по дороге в спальню. — Я тоже на это надеюсь, — произнесла она совсем тихо, когда обтянутая чёрным шёлком спина исчезла за поворотом. Он вернулся спустя несколько минут, облачённый в одни чёрные брюки. Лорен уже держала в руках баночку со спиртом и приличный кусок ваты. Она поманила его к себе на диван, а сама оперлась о сиденье одним коленом. Когда Киран сел перед ней, она протёрла порез смоченной в спирту ватой, морщась так, будто ей самой жгло плоть. Потянуло сказать нечто ободряющее или попросить потерпеть, но Киран не издал ни звука, и Лорен, хмыкнув, тоже решила смолчать. — Боюсь, без швов всё же не обойдётся, — пробормотала она с нескрываемой досадой, и палец скользнул по здоровой коже парой сантиметров ниже. Кирана пробрало. Чувствительность обострилась от непрекращающейся боли, и ему пришлось приложить усилие, дабы подавить дрожь. Наверное, у него начиналась лихорадка — иначе отчего бы тело пульсировало так от подобной… Малости. О господи. Он крепче стиснул зубы от прикосновения прохладных ладоней к плечам — Лорен медленно сжала их, массируя, но Кирану то никакого успокоения не принесло. Прикрытые веки, смиренно отпущенные ладонями вниз руки. Он позволяет себе раствориться в движении её рук всего лишь на мгновение, одно единственное, а потом ещё, ещё одно. Большее ему недозволено, но так чертовски хочется. Ладонь ведёт по шее к затылку. Всего пара поглаживающих-разминающих движений, и она отпускает его, вновь принимаясь протирать рану. — Ты не обязана этого делать, — произнёс он совсем тихо, без протеста. Надсадно и самую малость хрипло. — Ну да, не обязана. Ты тоже не обязан был штопать мне руку. И ухаживать за мной несколько дней подряд после взрыва на фабрике. И всё же ты всё это делал. — Если дело в благодарности, и ты хочешь отплатить тем же… — Не совсем, — поспешила перебить его Лорен. — Я просто хочу тебе помочь. Не потому что чувствую себя обязанной или что-то в этом роде. — А ты справишься? — В любом случае, у меня на это больше шансов, чем у тебя, — поддразнила его она, вновь ненароком коснувшись холодными пальцами плеч. Его же кожа была очень, очень тёплой, почти горячей. — Смочи иглу в спирте и нагрей над свечой, — принялся командовать он. — Потом… — Я помню, как ты делал это тогда. И эти швы не будут моими первыми, — она растянула губы в ободряющей улыбке, которой пыталась приободрить саму же себя. — Этому учат в полицейской академии? — Киран вывернул голову, вернее попытался это сделать, обернувшись. Как пытливый ребёнок, не способный усидеть на месте. Лорен мягко подтолкнула его голову обратно. — Там учат основам оказания первой медицинской помощи, да, — она споро зажгла свечу, вдела нить в иглу и поднесла её конец к пламени. — Но шанс попрактиковаться мне подкинул несчастный случай. Она замерла, сжав иглу в пальцах до боли. До искр под смеженными веками — уже отнюдь не от того правда. Некогда храбриться. С духом собираться тоже некогда. Бояться — тем более. Игла вошла в кожу, и у неё вновь возникло ощущение, будто она колола саму себя. Она поминутно морщилась, тяжело дыша и то и дело облизывая губы. В нос безостановочно бил запах крови, смешавшийся со спиртом в нечто смрадное, совершенно ужасное. Она свела края раны и один за другим стала делать стежки, плотно стягивая нить. Безумно хотелось просто припасть к этой влажной от пота, тут и там покрытой шрамами и незажившими синяками спине и дышать кожей, растворяясь в ощущении близости. Просто обнимать его, пахнущего соснами и ночью, слушая стук сердца. Лорен остервенело проморгалась и продолжила шить. — Ты пришла чтобы рассказать о случившемся сегодня? — его голос был таким хриплым, словно он встал с постели несколько мгновений назад, и ко всему прочему слегка подрагивал, выдавая хворь. Лорен нахмурилась, но вида не подала. — Не совсем. То есть просто нет. Я хотела поговорить с тобой кое о чём ещё в архиве, пока ты не… — она стушевалась, и игла в руках дрогнула. Но Лорен мгновенно взяла себя в руки. — Я не собираюсь этого произносить. Родная ухмылка растянула его губы, и Кирану показалось, что даже взгляд от вернувшегося озорства прояснился. — Офицер, — проворковал он так сладко, словно не ему в этот самый момент иглой в спину тыкали. — Быть ханжой постыдно. — Постыдно то, что все эти кошмарные шутки родились из одной единственной твоей, той, что ты использовал как прикрытие для наших совместных вылазок, — прошипела она, делая над собой усилие, дабы не заколоть его. Киран знал, что делает. Раздражение в ней вполне выгодно сместило страх причинить ему боль или сделать ошибку. — Зато ты можешь торчать в архиве, не вызывая подозрений, — продолжал подначивать её он, чувствуя, как с каждым стежком держать голос ровным становится всё тяжелее. Лоб и виски были покрыты испариной, бисеринки пота застыли на шее и плечах. Лорен, проделав половину работы, ускорилась. Ладони были пропитаны его кровью, и от этой мыслью, то и дело скользящей по сознанию, становилось чертовски нехорошо. — У кого, позволь спросить? Германа или Ким? — Уилла, Марча, и всех остальных. Отмазка идеальна. — Тешь себя этим, — не унималась она. — Твоё счастье, что дядя не притащил тебя в поместье на аркане. Знал бы ты, сколько раз я слышала это, — и она попыталась сделать тембр грубее, а тон мягче. — «Лорен, только вернулась? Что-то ты не выглядишь слишком довольной после проведённой вне дома ночи. Не стесняйся пригласить к нам своего таинственного молодого человека». Хриплый смешок сорвался с его губ. Он не стал ничего отвечать — неловкость наползла совершенно внезапно, и стиснула грудную клетку так жёстко, что дышать стало нечем. Порой он в самом деле жалел, что позволил себе тогда эту шалость. Он мог сколь угодно шутить над ней, издеваться, подтрунивать, и всё же со временем, когда они становились ближе, её комфорт становился всё значимее. А играть с собственными чувствами становилось всё тяжелее. — О чём ты хотела поговорить? — он попытался развеять эту тишину, осязаемую и тяжёлую. Она не сразу нашлась с ответом. И вновь молчание было таким тяжёлым, что Кирану хотелось обернуться и посмотреть. Сдерживать дрожь было чертовски сложно — жар изнутри нарастал, распространяясь от груди к голове, скручивался в висках пружинами, отходил в конечности, и те отнимались. Ему чертовски хотелось размять руки и ноги, потрясти ими, чтобы чувствительность вернулась. До ужаса не нравилось это состояние, и ещё больше не нравилось то, что он не мог позволить себе быть слабым и жалким рядом с ней. Он должен быть ей опорой, а не наоборот. — Помнишь, как я вышла из себя во время допроса Анслоу? — начинает она несмело, прощупывая почву. Нужно сказать о слишком многом, и как охватить это всё, наболевшее и давно спревшее?.. — Помню, — он легонько оборачивается, так, чтобы не помешать ей. Движения контролировать всё тяжелее — должно быть, когда она закончится, он и вовсе просто ничком свалится на диван. — Я нашла в его записной книжке фотографию. Там была машина моих родителей, в ней — наш водитель и Тим Сейк. На этой машине… — она пожевала губы, прервавшись. Киран давно прикрыл глаза, пытаясь под смеженными веками изобразить выражение её лица, с которым были произнесены слова, опираясь на мелкую дрожь в голосе, неловкие паузы, её ускорившееся дыхание. Губы приоткрывались, произнося страшное, тяжёлое, и ему зверски хотелось накрыть их своими, утешить её. — Мои родители разбились. Вместе с водителем. Голова тяжёлая, мысли мутные. Кирану удаётся сопоставить факты лишь спустя пару секунд. И тогда он всё же не выдерживает — дёргается от очередного стежка. — Киран! — шипит она скорее взволнованно, чем зло. Но он игнорирует её — разворачивается корпусом, от боли дёргаясь, и перехватывает обе её окровавленные руки своими. Она пытается вырваться, вразумить его на худой конец, она ведь ещё не закончила, им следует поспешить! Но он лишь продолжает смотреть на неё тёмным, пустым взглядом. И сжимать своими горячими руками её прохладные. — Почему ты не сказала сразу? — спрашивает он глупо. — Почему не объяснила тогда? — и в тоне отчётливо слышатся бессилие и вина. — Я не имел никакого права злиться на тебя, обвинять, даже шутить. Лорен… Она раглядывает его, пытливо и долго, цепляясь за каждую перемену в знакомом до последней черты лице. Никогда прежде она не видела в нём такого откровенного отчаяния, никогда он не был так обнажён всей ещё не до конца ей понятной болью. В его глазах безумие, и страх в ней никак не связан с опасением за собственную жизнь — она волнуется о нём. А потому придвигается ближе, не отрывая взгляда от холодного выражения боли, от лихорадочно блестящих глаз, и, повинуясь взявшемуся непонятно откуда импульсу, касается губами его ладони, оставляя мягкий поцелуй. Он вздрагивает, глаза закрываются. Под смеженными веками бешено мечется зрачок. Его хватка на её руках ослабевает, он расслабляется. И Лорен, мягко опуская его теперь уже тоже покрытые кровью ладони себе на колени, кладёт руку ему на затылок и сталкивает их лбы, обдавая лицо жаром дыхания. Какое-то время они сидят так, дыша друг другом: Лорен скользит пальцами обеих рук по его шее и волосам, Киран осторожно сжимает руку на её коже, не желая перейти черту, но нуждаясь в ощущении её присутствия острее воздуха. Жизнь с её появлением стала иметь больше смысла. Но произошло то, чего Киран всю жизнь сознательно избегал — он привязался, он стал полагаться на неё, и в какой-то момент она стала всем. Её ладони опускаются ему на щёки, и она баюкает его страх, находя к демонам подход. Большие пальцы рисуют по щекам завитки — кожа к коже, давая понять, что отныне он больше не один. — Я не могла доверять тебе тогда, — произносит мягко, словно говорит с ребёнком, вслушиваясь в его дыхание, постепенно выравнивающееся. — И мне было стыдно за то, что я вышла из себя. Произойди это сейчас, я бы рассказала тебе всё сразу же. Слышишь меня? Он легонько кивает, пока зрачки продолжают метаться. Дыхание вновь становится поверхностным и быстрым. Лорен хмурится, ладони бегут по его лбу, стирая оседающий бисеринками пот, отодвигают падающие на виски волосы, неторопливой лаской проходятся по щекам, носу. Она, недолго раздумывая, решая, что вернуть его в чувства нужно любой ценой, несколько раз прижимается губами к коже. И это не помогает. Его словно бы начинает крыть ещё сильнее. Лорен ругается полушёпотом, привстаёт, нависая над ним, упираясь коленом в диван меж его широко расставленых ног. Приподнимает его руки и опускает себе на плечи, обвивая кругом шеи. Сама делает то же самое. Вновь приникает к нему, лбом ко лбу, дыханием опаляя губы, и говорит — так тихо, словно их может кто-то услышать. — Киран, дыши со мной, — просит она, потираясь щекой о его щеку. Облегчённо отмечает, что его пальцы отмирают, оседая лаской в её волосах. — Вдох, — смотрит на него неотрывно — плотная нить сжатых губ, сведённые брови, гримаса боли. — Теперь выдох. Давай же, дорогой. Со второй попытки она замечает, что он начинает слушаться. Собственное тело повинуется ему плохо, но он слушает её дыхание, и старается поспевать за ней. Это интимно до ужаса. Потому что Лорен и сама далеко не сразу замечает, как льнёт к нему, и вся комната, весь мир сжимается до двух тел, которые становятся одним целым. Его вдох — её выдох. — Вот видишь, — бормочет она ему в губы. — Это несложно, — совершенно глупая, дурная улыбка расползается по губам. И она не отдаёт своим действиям отчёта в момент, когда их губы соприкасаются. Мягко, робко. Отчаянно. Его руки на её теле оживают — он прижимает её к себе ближе, так близко, что не остаётся места для вдоха. С щемящей нежностью водит пальцами по щекам, волосам, плечам и спине, словно кистью по рисунку. И у Лорен замирает дыхание от того, как сильны его касания. Она отстраняется первой, отрываясь от губ, но не находя сил отпустить его. Ощущение, словно, оставь они друг друга, рассыпятся на части. Лорен почти уверена, что так и будет. Она улыбается ему, открыто и чисто, с нескрываемым облегчением — хотела его чертовски давно — и он, не сдерживаясь, тоже улыбается ей, пускай и не так смело. Осознание того, чему он позволил произойти только что, простреливает наотмашь. Но он не может оставить её, ведь её вдох — его выдох. — Я хочу спросить тебя кое о чём, — ладони обвели обнажённые плечи, кончик носа рисовал по лицу, дыхание ласкало кожу. — И кое что рассказать. Хочу чтобы ты знал о той причине, по которой мне так нужно это возмездие. Их руки не замирали ни на мгновение — обоим нужен был этот якорь, дающий уверенность в том, что происходящее не является сном или фантазией. — Спрашивай, о чём хочешь. И… — он опустил взгляд, отчего Лорен нахмурилась, догадавшись о той борьбе, что скрывалась за сведёнными бровями. — Если хочешь, я могу рассказать о своих причинах. — Я хочу, Киран, — произнесла она нежно. Киран не помнил её голос таким. Однако у него не было времени мечтать, в тон быстро скользнули знакомые властные нотки. — Но сначала ты позволишь мне закончить. Пока ты совсем кровью не истёк, — и она обвела взглядом их двоих, измазанных в его крови. — Извини, — пробормотал он, опустив взгляд. Быстро занял прежнее место и послушно замер, ожидая продолжения пытки. Лорен вновь принялась зашивать его. Киран шипел сквозь зубы, но большей реакции не выказывал. — Осталось совсем немного, — наклонившись ниже, прошептала ему в висок Лорен. — Потерпи. — Это точно не худшая из моих ран, — и он по-странному горько усмехнулся. Лорен не видела его глаз, но знала, что в них вновь застыло это выражение пустоты и печали. — Жить буду. Она помотала головой, стремясь вернуть себе ясность мыслей. — Когда я была маленькой, у меня было два друга — один из них тебе прекрасно известен, это Уилл. Второй был мне гораздо ближе, и его звали Дилан. Он… — слово, которое она слышала все эти годы, произнося которое, неизменно чувствовала вкус пепла, застыло на губах и опало с них. Она сглотнула слёзы и замотала головой. Это слишком. Она не может так. — Пропал в тот день. Мы гуляли на вокзале прямо перед катастрофой, я повредила ногу и попросила его вернуться за мной с помощью. А потом… — она замолчала. Киран дотянулся до её руки и утешающе её сжал. — Всё в порядке. Тебе не нужно описывать трагедию в подробностях, я был там в тот день. Лорен кажется, что розовые очки в этот момент разбиваются стёклами внутрь. Она едва находит силы затянуть последний стежок, и замирает с иглой в руках. — Чт… Что? Киран поворачивается к ней, забирает у неё иглу и беспрепятственно усаживает к себе на колени. — Мы были там с родителями в тот день. Дети, попадающие в Косу — в большинстве своём сироты из Грейчапел, — объяснил он, баюкая её в своих объятиях, поглаживая пальцами её лицо. По щекам Лорен текли слёзы. — Но я не из их числа, когда-то у меня тоже была семья. — Ч-что произошло с тобой в тот день? — она приподнялась, замирая против его лица, пытливо рассматривая ворочающееся на дне взгляда. Киран припал лбом к её лбу. Какое-то время они просто дышали друг другом. — Родители погибли там, а меня забрали оттуда вместе с ещё одним мальчиком, — его пальцы в её волосах не замирали ни на мгновение. То же самое происходило с ней — в касаниях к нему Лорен пыталась найти утешение, даровав его взамен. — Почему ты не говорил? — повторяет она его вопрос также наивно, также до глупого прямо. Она задаёт его не ему. Себе. — Теперь я понимаю, — улыбается он так тепло и так нежно, что у Лорен щемит сердце. Она сцеловывает эту улыбку с его губ, вороша волосы. Зарывается в хвостик всей пятерней и выпускает его из ленты, рассыпая пряди по плечам. — Если бы я знала, что ты был там… Если бы я только… — Что бы ты, моя нежность? — Я… Лорен душит её собственное бессилие, что держало в тисках все эти годы. Она закрывает лицо ладонями. Киран целует их, нежно её обнимая. Прижимает к себе ещё теснее, ещё мягче. И гладит по волосам, по плечам, по спине. — Мне безумно жаль, — бормочет она, а голос предательски срывается. Она плачет всё громче и всё отчаяннее, всхлипывая, как ребёнок. И Кирану от того лишь сильнее хочется окутать её теплом, заботой. Собой. — Лорен, — шепчет он мягко, прижимаясь губами к рыжей макушке. — Девочка моя, перестань, — десятки поцелуев — в макушку, висок, влажные от слёз пальцы. — Всё это не стоит твоих слёз. Тише, тише. Я рядом. Дыши со мной. Ему удаётся отнять от лица её ладони, и тогда он прижимает её к себе так крепко, что она чувствует его каждой частью себя. — Вдох, — проговаривает он одними губами, поглаживая её скулы, щёки, сомкнутые веки подушечками пальцев. — Выдох, — Киран улыбается, совершенно по-идиотски, и прекрасно о том знает — но как можно удержаться, когда она рыдает в три ручья в его руках? Она, Лорен Синклер, холодная и волевая. Она, близкая, родная, внимательная и такая его. Хочется укрыть её собой от всех невзгод, от всех демонов, даже её собственных; никогда и ни за что не отпускать, пока весь мир против них двоих, а за пределами этой чёртовой квартиры открыта самая настоящая охота. Он бы отдал всё, лишь бы мог защитить её. Собственную жизнь, свою цель, свой путь, всё, что положил на кон... Она внимательно вслушивается в его голос и становится с ним одним целым. Его вдох — её выдох. Их общее горе, подточенное временем. И мгновение, так неоценимо важное для обоих.