И я кричу во тьме

Лорен отирает ладони тряпкой, украдкой посматривая на безбожно испорченную парадную форму. Благо на чёрном следы крови не так заметны. Может, Люси даже удастся что-то сделать с ней. Мысль лезет непрошенно, и Лорен не успевает её прогнать — как же жаль, что всё те же кровавые следы на собственном теле ощущаются отчётливее. И то совсем не кровь Кирана. То кровь тех, кто погиб по её их вине. Почему ты замер тогда? Она сглатывает, когда знакомый до боли, до жжения в глазах и саднящего горла запах крови и пепла бьёт в нос. Почему не отпустил сейчас? Зачем тебе это — зачем тебе я? Она погружается всё глубже, чувствуя, с каким умиротворением сквозь рот и нос выходит последний воздух. Вода холодная и мерзкая, но она тонет так давно, что привыкла к температуре. Она тонет так давно, что покончить со всем этим ей хочется больше, чем наконец всплыть. И тогда ей на плечи опускаются руки — сильные, тёплые, и ощущение от их касаний она не спутала бы ни с чем — Киран бережно разминает кожу, гладит руки до самых кистей, смыкая объятие на животе. Дыхание у неё рваное, тревожное. Веки плотно сомкнуты и пальцы от того, как крепко она их сжимает, безбожно немеют. Он копирует её жест, становясь напротив неё и прижимаясь губами к руке. Киран целует каждый палец её рук, столько раз его ломавших, столько раз его спасавших. А потом тянется к ней в немой просьбе довериться ещё раз — и его ладонь опускает на основание её шеи, касанием таким осторожным, таким бережным, что Лорен не знает, кому из них в этот момент страшнее. Но её рука накрывает его, и она давит на ладонь, требуя быть смелее. И тогда его губы находят её. Так голодно, словно этот поцелуй их первый. Но они оба ждали этого непростительно долго. Пепел разносится по бронховым ветвям, оседая на них хлопьями, сжигая изнутри. Губы припекает, лёгкие страшно болят. Лорен зарывается пальцами обеих рук в смоляные волосы. Мягкие, чертовски мягкие. Лорен впивается ногтями ему в плечи. Жёстко, слишком жёстко. Лорен кусает его, терзает, царапает и едва слышимо всхлипывает ему в губы. У Кирана голова идёт кругом. Жар становится таким нестерпимым, словно он горит живьём. Но оторваться от её губ в этот момент равно смерти. Пускай она же его и сожжёт. Лорен отстраняется первой, и во взгляде у неё пляшет возбуждение впополам с беспокойством. — Сейчас не время для этого, — бормочет она ему в губы, пытаясь придать голосу твёрдость, а тону уверенность. Но она не звучит ни твёрдо, ни уверенно. Ей страшно, до треснувших костей и вывернутых мышц хочется прижаться ещё ближе. Хочется слиться с ним. Это агония, отчаяние, и она ощущает это слишком давно. Слишком давно Лорен живёт тем, чего уже давно нет. Она лжёт себе, что привыкла, что ничего иного ей не нужно, а её цель, единственно-верная, истинная, правильная — найти Дилана. Исправить собственную давнюю ошибку. Ведь так мерзкая трель вины наконец затихнет, и крючья, тянущие из неё жизнь, ослабят давление. И жизнь станет похожей на жизнь. Лорен врёт себе, что никакая эта жизнь, простая и мирная, спокойная, тихая, ей не нужна. Потому что она знает, что никакого успокоения не наступит, даже в самом деле найди она его. Но прямо сейчас, окутанная теплом Кирана, она не может заставить себя подумать о Дилане, о маргаритках и запахе пороха. Есть только он — жар его тела, солоный вкус кожи, лёгкий, едва уловимый еловый аромат. Весь мир сжимается до одного единственного человека. Её человека. Надёжного. Верного. Родного. Кирану так сладко и одновременно с тем горько, что он лишь усмехается, лбом упираясь ей в лоб. — Как насчёт того чтобы принять ванну? — спрашивает он, не сводя с неё взгляда, и в глубине радужек его глаз Лорен находит самые настоящие звёзды. — Я могу помочь тебе омыть рану. Да и сама не была бы… — она украдкой посматривает на свои руки, испачканные едва не по самые запястья. — Против. День был как никогда тяжёлым. — Ну, дорогая, — он клонит голову, цепляя на лицо маску уверенности. — Я справлюсь и сам. Разве что ты изъявишь желание присоединиться. На секунду Лорен задумывается о том, чтобы руками, лежащими на его затылке, скользнуть ниже и придушить его. Вместо этого она усмехается, колюче и порочно, тянется к его уху и прихватывает мочку зубами. — Не искушай меня, — выдыхает она шёпотом, поднимающим волоски на теле. Ускоряющим ток крови. Киран сглатывает, и его ладони на её теле смыкаются крепче. — Это ещё кто кого искушает, офицер. — Иди первым, — Лорен звонко чмокает его в нос и отстраняется. Киран выпускает её из объятий не сразу — сперва оставляет на губах до невозможного трепетный поцелуй. Мужчина ретируется в ванну, а Лорен так и замирает, провожая его взглядом, даже когда покрытая росписью увечий спина скрывается за поворотом коридора. Она падает на диван, опуская руки на колени ладонями вверх. Нужно вымыть хотя бы их. Нужно подняться и убрать бинты, вату, нити. Отмыть стол и пол от крови. Сделать хоть что-нибудь. Хотя бы убраться отсюда. Идиотка. Во что ты впутала его? За что ему ты? Но она не может заставить себя подняться, словно из тела выкачали все силы. Лежит, разглядывая потолок, поднимает ладонь и всматривается во впитавшуюся в кожу кровь. Она высохла и стала бледно-коричневой. Ладонь опускается на переносицу, разминая. И хлопается о лоб, когда до слуха Лорен доносится звук льющейся воды. Она бьёт себе по щекам, надеясь, что это поможет не думать. Не думать о его теле, пахнущем силой и хвоёй, о коже, горячей наощупь. О жаре, которым хотела бы захлебнуться. В котором пожелала бы утонуть. Касаться его, целовать, кусать. Смотреть в эти глаза, в которых она раз за разом находит облегчение своей боли и отпущение своим грехам. Утопая в которых, ей хочется жить. Жить, а не влачить существование, питаясь грезами о мести. Лорен глухо рычит в пустоту, задыхаясь тишиной. Вслушиваясь в шум воды, в лёгкий плеск (вероятно, он опустился в воду), тихое шипение и звук, похожий на сдержанный стон. Жар его тела. Вкус его поцелуя. Она поднимается и медленно плетётся к ванной. Сердце бьётся так громко, что стук отдаёт в виски мерзкой болью. Она не уверена в том, что собирается сделать. Ложь. Она никогда и ни в чём не была так уверена. Дверь отворяется с тихим скрипом. Но Киран, опустивший голову на борт ванной, кажется, не замечает его. Форма падает на кафельный пол с глухим звуком, из-за шума крови кажущимся Лорен непростительно громким. Это последний рубеж. И она вышагивает из брюк, отбрасывая их в угол так легко, словно внутри у неё в этот миг совсем ничего не ломается. Она опускается на корточки перед ванной, зарываясь пальцами в смоляные волосы. Гладит усталую голову, а Киран, словно кот, не знавший человеческой ласки, лишь подаётся её касанию, ластясь. — Я знал, что ты придёшь, — бормочет он довольно. Расслабленно, сладко. Лорен касается его макушки поцелуем, и замирает, вдыхая аромат волос. — Я тоже, — произносит она тихо. — Пустишь? Киран усмехается, кивая, и блаженно прикрывает глаза. Ей не нужно поднимать голову, чтобы знать, как он смотрит на неё, когда она поочерёдно ставит в воду ноги, а потом опускается в ванну, приникая к противоположному её краю. Его взгляд осязаем: от него по всему телу расходятся волны жара. — Почему ты смотришь так? — спрашивает она, смыкая руки вокруг прижатых к груди колен и поднимая на него взгляд. — Я любуюсь, — сознаётся он невинно. Лорен не мигая разглядывает его секунд десять. А потом прячет заметно поалевшее лицо в коленях, обдавая звонко смеющегося Кирана брызгами. Снова и снова, пока он, продолжая смеяться, не перехватывает её руку. — Тебе не холодно здесь? Вода чуть тёплая, — пара золотых глаз показывается из-под упавших прядей. — Совсем нет. Предпочитаешь воду температуры «в адовых котлах на градус милосерднее»? Лорен не удаётся сдержать смех. Она кивает, и, вырывая руку, успевает вновь его обрызгать. — Если тебе холодно, ты всегда можешь сесть поближе, — предлагает он осторожно. И ей бы отказаться, в самом деле. Ей бы подальше отползти да прижаться щекой к борту ванной — от жара спирает дыхание. Но Лорен, запрещая себе думать, молча подползает к нему, замирая с немым вопросом. Киран рассматривает её завороженно, силясь сохранить этот момент в памяти в мельчайших деталях. Обрывки её обнажённого тела, открытого взгляду, влажные волосы, липнущие к плечам, следы крови близ губ, на щеках, лбу и носу. На шее. Горящий желанием взгляд. Он тянет к ней ладонь, стирая с щеки след, и она льнёт к касанию, целуя его пальцы. По ним расходится электрический ток. И тогда его демоны срываются с цепей. Он баюкает её лицо обеими ладонями, оказываясь с ней на одной уровне, и нависает над ней, обрушиваясь поцелуями — долгими, влажными, терпкими, страстными. Язык пробегает по коже, собирая кровь — лоб, висок, скула, подбородок, шея. Лорен едва не скулит от того, как кошмарно хочется ощутить его губы поверх своих. Он замирает лишь когда губы оказываются на её шее. Вспоминаются синяки от рук, мёртвая хватка на коже. Промаргиваясь, Киран отстраняется. У Лорен пылают щёки. Всё тело горит, и страшно хочется, чтобы он продолжил с того чёртового места, на котором остановился. Чтобы касался рвано и жёстко, чтобы окончательно лишил рассудка. Она думает, что сейчас точно сделает какую-нибудь глупость. Сжимает и разжимает спрятанные под водой кулаки, и дрянная мысль — стискивать бы ими простыни, а не… Это невыносимо. — Почему ты замер? Вопрос звучит выстрелом в чистое, светло-голубое небо. Небо, уже слишком давно не имеющее права называться мирным. — Сейчас?.. — спрашивает он с горькой, ужасающе неправильной усмешкой. — Или тогда? Лорен ломает на части. Лорен ломает на части. Но когда она находит в себе силы разлепить губы, её голос не выдаёт дрожи, которой исходится всё нутро. — Сейчас. Раздаётся смех — громогласный и чужой, знакомый ей, ни с чем не спутать — и Лорен внутренности в жгут скручивает. — Тебе это не нужно, — его лицо спокойно, а тон ровен. На губах пляшет жестокая усмешка. — Это не нужно ни одному из нас, и тебе это прекрасно известно. Мы потянем друг друга на дно, и наша сделка пойдёт вслед за нами. Лорен всеми силами старается направить внимание на него — жёсткие черты и холодный тон. Не выходит. У неё не выходит. Зрение размывается, печёт лёгкие. Снова пепел, кровь, взрывы, страшные крики. Всё по новой. Нет. Боли нет места в её душе, пока рядом он. И она будет цепляться за эту мысль, пока сердце не перестанет биться. Ладонь касается щеки. Его самообладание даёт трещину — он безвольно подаётся касанию. Но то лишь полпобеды. — Я хочу тебя. Тебя всего, не только лучшие части, части, которых ты не боишься сам. Я хочу узнать тебя, хочу помочь, хочу… — она задыхается собственной откровенностью. В глотке пепел, на руках кровь. — Хочу быть рядом, доверять тебе, и чтобы ты тоже верил. Его маска расходится трещинами. Лёд осыпается тысячью осколков. Лорен целует его, зарываясь ладонями в распущенные волосы. Руки блуждают по вискам, лбу, щекам. Она собирает губами его сожаление, скорбь, давно затянувшуюся уродливыми шрамами боль. А он отдаётся ей, поначалу ломано и неловко, спустя пару движений губ — с тайнами, с демонами. Целиком. Лорен улыбается в поцелуй. — Так-то лучше. Я могу сесть ближе? Киран рассеянно кивает, молча приподнимаясь, и тогда Лорен позволяет себе припасть спиной к его груди. Он всё такой же раскалённый. Сильные руки крепко прижимает её к телу, легонько играются с кожей, лаская самыми кончиками пальцев. Не более того. Лорен вздрагивает. Лорен задыхается от желания чувствовать его всего. Кончики пальцев все исколоты крохотными иглами, ладони страшно зудят, а низ живота горит пламенем. Она ёрзает, прикрывая глаза. Сжимая веки так крепко и кусая собственные губы так безжалостно, словно в самом деле верит, что это поможет. И тогда — в момент, когда Лорен кажется, что в следующее мгновение её разорвёт на части — Киран опускает ладонь на её колено, играючи запечатлевая на коже замысловатый узор. Лорен выдыхает слишком отчаянно. Почти со стоном. И подаётся навстречу касанию. Тогда ладонь скользит ниже, обжигая внутреннюю сторону бедра, поглаживая, приласкивая. И Лорен сама льнёт к его рукам так неприякаянно, словно не знала ласк прежде. Словно голод в самом деле свёл её с ума. Нет. Это он свёл её с ума. — Что ты творишь? — выдыхает она со стоном, выгибаясь, когда ладонь добирается до средоточия жара, когда он дразнит её слишком лёгкими круговыми движениями. Мало. Слишком мало. Я хочу всё. — Мне остановиться? — губы стягивает бесовская усмешка. Лорен выкручивает голову и выгибается ещё сильнее, чтобы столкнуться своим отчаянным взглядом с его насмешливым. — Не смей, — пытается приказать она. Но, увы, поалевшие щёки, безумный от страсти взгляд, требующий большего, и срывающийся голос делают слова похожими на мольбу. — И не собирался, — уверяет её он. Лорен вновь тонет в глубине сапфировых радужек, не находя в себе силы отвести взгляд. — Поцелуй меня, — просит она. И кто он такой, чтобы отказать своей девочке? Его губы овладевают ею, терзая саму волю, капитулирующую пред ним. Из груди вырывается громкий стон, когда он входит в неё поначалу одним пальцем, поглаживая стенки, большим не переставая ласкать чувствительную точку. К пальцу добавляется ещё один, и Лорен, стремительно теряющая контроль, отстраняется от него и кусает собственную руку, чтобы не быть слишком громкой. Она никогда не любила собственную чувствительность — та приносила слишком много поводов для гордости её любовникам, а Лорен не могла перестать конкурировать с ними даже на минуту. Она не позволяла себе раствориться в удовольствии даже на самом пике. Но с Кираном всё иначе. К Кирану у неё не одно любопытство и желание узнать на пробу, кто кого. Привязанность давно сковала ей руки. Он — её сила и он же — самая большая слабость. Вернее это она — одна большая слабость перед ним. Киран отводит её руку себе за шею, шепчет «не делай так, мне нравится то, как ты звучишь», и Лорен покоряется, расслабляясь в его руках. Превращается в измученный ласками комок нервов, вздрагивающий от каждого движения его пальцев в ней, от скольжения свободной руки по телу, сжимающей грудь и легонько оттягивающей сосок. Ощущение его возбуждения ничуть не помогает. Лорен трётся о него спиной, задыхается желанием ощутить в себе, чувствовать его всей собой. Доставить ему такое же удовольствие, сносящее волной самообладание, сминающее волю. — Поцелуй меня, — просит уже он, и Лорен на самой грани безумия приникает к нему губами, дыша им, выстанывая в поцелуй, срываясь на протяжный крик, когда губы прекращают слушаться. — Кира-а-ан, — кричит она на самом изломе, на пике, беспомощно цепляясь за его руку, за затылок, оттягивая волосы. Взгляд застилает белой вспышкой, и она зажмуривается, когда тело выгибается дугой, а мир сжимается вокруг них ещё плотнее. Есть только она, его руки и губы. Его невероятные глаза, за синеву которых она отчаянно цепляется даже когда всё перед глазами безбожно плывёт. Он целует её, когда тело Лорен обмягает, и меняет её положение так, что она опускается головой ему на грудь. Киран утыкается носом в её макушку. Тишина протягивается на те долгие минуты, что требуются ей дабы прийти в себя. В какой-то момент ему начинает казаться, что она заснула. Тогда он осторожно зарывается пальцами в спутанные влажные волосы, целуя усталую голову, и тихонько спрашивает: — Всё хорошо? — Всё слишком хорошо, — сознаётся она, не поднимая головы. Тон довольный, расслабленный. Таким её голос он слышит впервые. — Давай выберемся отсюда, пока ты не заснула. В кровати спать будет удобнее, чем на мне. — Сомневаюсь, — бормочет она, будто ребёнок, не желающий верить, что сладкое вредно для зубов, сколько ему ни объясняй. Но она приподнимается, зевая, с усилием разлепляя тяжёлые веки. Смешно чмокает его в губы, нависая над ним, и тот не удерживается, скользя ладонями по телу. Сон словно рукой снимает. Собственные мысли вновь доводят до кошмарного. Тянет взвыть. И Киран, чёрт бы его побрал, одним взглядом эту самую её волю сминает легче бумажного листа. — Дай помочь тебе, — просит она без яда, не стремясь уколоть. Нет отражённой от его довольства усмешки, как нет и превосходства, попытки его доказать. Сил держать маску не осталось. Да и какой смысл? — И как же, офицер? — ухмыляется он голодно. Лорен покрывается алыми пятнами от ушей до самой шеи. — Ты отвратителен. Никак, сам справишься, — ворчит она, собираясь встать и выйти из воды. Натянуть на тело грязную одежду и убраться. Но сильные руки ловко прижимают её к телу, такому же сильному. Она словно бы каждую мышцу чувствует собой, и от того румянец душит лишь безжалостнее. — Извини, извини, — он коротко целует её в губы, а потом ещё и ещё раз. И снова Лорен подводит её собственная жажда, её неприкаянность — слишком долго она хотела его. Она ничего и никогда не хотела так сильно, так долго. — Отпусти меня и развернись, — хмуро просит она. Киран слушается. Слишком покорно, чтобы она продолжала злиться. Взгляд мажет по уже знакомым ей шрамам, по свежим ранам и уже затянувшимся, синякам, царапинам, ожогам. Она не удерживается и проводит по мышцам рукой. Она не удерживается — прижимается к шраму чуть выше лопатки щекой и целует кожу. Руки оплетают его, смыкаясь на груди. Она искала утешения, стремясь даровать его. А Киран гладил пальцы её рук, стекленеющим взглядом пялясь в пустоту. Его губы коснулись её рук. Он прижал их к себе, не отпуская. А Лорен так и стала губами ласкать каждую метку на нём, куда входила пуля, где плоти касался кинжал и кожу лизал огонь. Кирану казалось, что раны на нём вслед за её касаниями затягиваются, и не остаётся ни шрамов, ни фантомной боли. Боли, к которой он никогда не привыкнет. Она бережно стёрла с его плеч, спины и рук бледно-коричневые следы. И нежно поцеловала в шею, собрав носом аромат его тела. Она скорее ощутила, чем услышала, как вздох застрял у него в горле, разойдясь по телу вибрацией. Захотелось сделать так ещё, заставить его ощутить больше, ярче. Чтобы глаза закатывались от его ласк, чтобы узнать, как станет звучать под ней он. Услышать, как он выстанывает её имя. Его пульс стучит у неё на языке, когда ласка становится жёстче. Она кусает кожу и зализывает следом же, а Киран сглатывает, вздрагивает. Киран теряет контроль. — Постой, — бормочет он совсем неразборчиво. Лорен отвечает тихим «Мм?» и следующим за тем укусом заставляет его дрогнуть всем телом. Она нашла его слабое место. Одно из. Ладонь змейкой движется по телу, чтобы сомкнуться на возбуждённой плоти, но Киран перехватывает её руку. Жёстче, чем хотел. — Нет, Лорен, — он задыхается. Борьба в нём становится невыносимой. — Мне нужно рассказать тебе кое о чём. Я не уверен, что… — он слабо поворачивает к ней голову. — Не уверен, что ты будешь также хотеть меня, когда услышишь всё, что должна знать. Она поднимется на колени и за подбородок разворачивает его лицо к себе. Он избегает взгляда, опуская его, после чего и вовсе смыкает веки. Лорен напрягается, тянется к нему поцелуем. Он слабо дёргается, не находя в себе сил вырваться. Хочет, чертовски хочет, но не может. Она принимает его условия. Встаёт, ступая босыми ногами на плитку. С неё струится вода, стекая на пол. Она проходит к двери и останавливается. Тишина давит на виски, плечи, стискивает грудную клетку, что там не отстаётся кислорода. На плечи ей опускается большое махровое полотенце нежно-голубого оттенка. Она украдкой посматривает на Кирана, хмурого, нагого не одним лишь телом. Тот уже успел повязать на бёдра полотенце. Когда прямо перед ней оказывается его спина, желание вновь прижаться к ней она подавляет в себе с большим трудом. Сейчас не время. — Спальня в твоём распоряжении. Приходи, когда будешь готова. Тебе не нужно уходить, — застревает в горле. Тебе незачем оставаться одному. Не нужно оставлять меня. Она кивает, опуская взгляд. Наспех вытирается полотенцем и набрасывает на обнажённое тело рубашку, застёгивая на три пуговицы. Подхватывает с полки одну из его лент, словно в издёвку глубокого синего оттенка, и подвязывает волосы в низкий хвост. Когда она, тихонько ступая босыми ногами, оказывается в гостиной, находит Кирана у кухонной плиты в чёрных брюках и рубашке в тон. На выпуск, с закатанными рукавами. — Офицер, я могу угостить вас чашечкой кофе? — спрашивает он, не поворачивая головы. Тон лёгок и весел, и Лорен бы удивиться столь быстрой перемене в нём. Но она знает, что тяжесть никуда не делась. — Не отказалась бы, — сознаётся она, проходит в кухню и присаживается на барный стул. Легонько крутится на нём, болтая ногами, и сверлит взглядом обтянутую чёрной тканью спину. Прикрывает глаза и довольно тянет носом витающий по квартире аромат кофе. Киран разливает напиток по чашкам и приманивает её на диван. Она, спрыгивая, плетётся за ним. Горячая чашка приятно согревает руки. Она делает крохотный глоток и едва заметно тянет губы в улыбке — немного сливок и что-то ещё. Вкус приятный. — Что ты добавил туда? — Немного корицы, кориандр, цедра лимона. Неплохая конкуренция тому чёрному кошмару, что ты пьёшь обычно? — Удивительно, но мне нравится, — соглашается она, делая ещё один глоток, а потом отставляет чашку на стол. — Я могу задать вопрос? — Могла и не спрашивать. Лорен игнорирует издёвку в его тоне. — Там, в ванной… — она мотает головой в направлении комнаты далее по коридору. Не знает, с чего начать и как задать вопрос корректнее. Злится на саму себя и решает пойти ва-банк. — Так почему ты замер? Тогда, когда мы впервые встретились. Он делает глоток и пару секунд смакует напиток, прежде чем проглотить и начать отвечать. — Это непросто, по правде говоря. Я долго не знал, как самому себе ответить на этот вопрос, — начинает он уклончиво. Потирает ладонью затылок и чуть морщится. — Я не смог забыть тебя, увидев в кафе тем утром. Ты была красива и жестока, а я слишком люблю жестоких женщин, чтобы устоять, понимаешь? — в тоне не оказывается ни грамма веселья, как бы он ни старался. — Но тогда, в переулке… Было ли у тебя такое, что ты смотрела человеку в глаза и понимала, что вы похожи? Что вас уже связывает нечто, пускай вы не знакомы совсем или практически? — С Ким, пожалуй. Я с первой же встречи знала, что она задержится в моей жизни, — отвечает она, а губы едва слушаются. Откровение разверзает слишком старые раны. — Я ощутил нечто такое, глядя на тебя, — он уронил лицо в ладонь, глухо рассмеявшись. — До сих пор помню блеск твоих глаз в лунном свете. В них я увидел силу, боль и страшную жажду. Всё перечисленное есть во мне, и это то, что заставляет меня двигаться вперёд. Как-то так. Лорен походит на маленькую девочку расширенными сгущающимся страхом глазами, приоткрытыми губами и тем, как подбородок у неё дрожит от того, что она не посмеет сказать вслух. — А… Почему остановился сейчас? Она вжимает ногти в ладони, нещадно мнёт края рубашки, укрывающей поджатые ноги практически полностью. Клянёт себя за то, что отставила чашку. Над её паром бы в пору протянуть руки. К стенкам бы прижать замерзающие пальцы. Обжечь губы, чтобы ныли не от того, как крепко она сжимает их зубами. Киран отвечает не сразу: какое-то время обдумывает собственный ответ, словно в руках у него весы, на одной чаше которых их общая погибель, а на другой — страшная, кошмарная неизвестность. Киран знает, что всегда есть то самое «хуже». А потому выбирает, как ему кажется, меньшее из зол. — Я не хочу причинить тебе вред, — произносит он мягко, и Лорен, не желая в этот миг на него смотреть, слышит голос того человека, что едва не оборвал её жизнь в пещере. Сущность, способная приласкать за ушком и следом же это же самое ухо отрубить. Лорен сглатывает, потому что знает — это только начало. Его губы, губы, вкус которых она узнала этой ночью и которые целовала бы всю оставшуюся жизнь, сколькое бы ей ни уготовила судьба, растягиваются в холодной улыбке. В чужой улыбке. Но голос его по-прежнему тих и невероятно мягок. — И причинил бы, если бы не отстранился. Она благодарна ему за то, что он не пытается укусить больнее. Потому что ей тоже прекрасно известно о существовании того самого «хуже». Но Лорен никогда не пыталась выбрать меньшее из зол. В её руках нет весов. В них страшная боль, кошмарная обида. Желание спасти и быть спасённой. Но одно она готова признать несмотря на то, как паршиво и больно — не знай она запаха его кожи, вкуса губ, не полюби она глубину радужек цвета океана… Страх бы не сжимал сейчас всё её тело тугими железными прутьями. — Киран, я не… — она и сама не находит нужных слов. Вернее, они есть — я бы не пошла на то, чего не смогу выдержать. Я знаю тебя, и знаю, что ты не сделаешь того, что мне не понравится. Но, услышь она в ответ на это глухой и спокойный смех, сломается и уже больше не встанет. И отчего-то она не сомневается в том, что обязательно услышит. А потому сжимает губы и позволяет молчанию сказать обо всём за неё. Ей страшно, безумно жаль за то. А когда её всё же обдаёт смехом из её кошмаров… Что ж, у Лорен леденеет нутро. Она поворачивается к нему, и пустыми глазницами смотрит. Смотрит на то, во что её превратит его выбор. Смотрит так отстранённо, перенимая его мертвенный холод, что у самой губы едва не тянутся в улыбке. — Лорен, Лорен, — качает головой он. Он ужасающе красив, и от этого понимания в пору захлебнуться. Желанием коснуться его губ и испить с них яд. Желанием убежать на ватных ногах так далеко, как она может. Жаждой. Монстр медленно качает головой и тихо цокает. — Ты не можешь знать меня лучше меня же самого. Однажды я уже потерял контроль по отношению к тебе. Ещё раз это не повторится. — Лучше бы ты придушил меня, — шепчут не её, чужие губы. И она смеётся — так же холодно и жестоко, как он. Его лицо вытягивается, и Лорен поражённым страшной болью сознанием отмечает, что этого выражения ей не удавалось видеть прежде. Он трёт переносицу, разминает виски. Промаргивается и отворачивается, чуть морщась, словно череп простреливает. Должно быть, так и есть. Поднимая наконец голову, Киран видит перед собой то, что осталось от женщины, которую он с невыразимым благоговением целовал какие-то жалкие полчаса назад. Его голос вновь напитывается нотками сожаления. — То, о чём я хотел с тобой поговорить… — он трёт затылок рукой. — Ты говорила о своём друге, Дилане, который пропал в день катастрофы, да? Лорен напрягается в ту минуту, как до слуха доносится знакомое имя. Имя, которое она всеми силами берегла в памяти и произносить которое боялась, потому что, сколько бы лет ни прошло, шрам не заживал. Имя, лёгшее на душу грехом. Заклеймившее её убийцей. Она подрывается с места и подползает ближе к нему. У неё лихорадочно блестят глаза. Ногти продавили в ладонях ранки по форме полулун. Хочется закричать на него. Давай же, говори, говори, чёрт бы тебя побрал! Но Лорен держится. Лишь давит на ладони сильнее. — Ты все эти годы слышала, что он мёртв, но так и не смогла поверить в это, — проговаривает он с нежностью в голосе, но нежность та отстранённа и по-своему жестока. Он знает, о чём говорит, потому что это чувство ему знакомо. Он такой же, как она. Этот выстрел заставил его замереть в тот день. Лорен начинает осознавать, чем всё это кончится. От поднимающейся ярости у неё дрожат руки. Хочется дать ему пощёчину. Хочется ударить по рёбрам. Заткнуть его поцелуем. — Всю жизнь была такой настырной, — тянет эту невозможную пытку он. — Я ведь прав, дорогая? Лорен терпит. Терпит. Терпит. Она ждала десять проклятых лет. И если стерпит ещё хоть мгновение этого ужаса, у неё разорвётся сердце. Она подбирается к нему ближе, усаживается ему на колени рывком, порывом, намеренно жёстким, сорванным со всех цепей. Хватает за грудки и притягивает к себе. — Чего ты хочешь? — рычит она, не узнавая собственный голос, доносящийся сквозь толщу воду. Она трясёт его, вбивая в спинку дивана. Яростью печёт лёгкие, саднит горло. У неё не выходит дышать. Она тонет. И, если понадобится, она потянет его за собой. Киран не пытается сопротивляться, не пытается вырываться. Терпит, как терпел тогда в участке, когда совершил ошибку, на прощение которой у Лорен ушло слишком много времени. Терпит, как терпела она. Она отпускает его чужими руками. Чужой голос затихает, и тогда её куполом накрывает страшная тишина. Мёртвая тишина. Её разрывает звук удара. Ладонь оставляет на его щеке след, наливающийся мгновенно. А потом ещё. И ещё один. Она срывает на нём злость, причиной возникновения которой он никогда не был, но вызывал которую уже далеко не в первый раз. А потом тишину разверзает смех. Ужасающий и такой холодный. Она сползает с него и падает на пол. Встать не пытается. В этом нет смысла. — ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ? — вызверивается она надсадно, на пределе сил. — СКАЖИ, ЧЕГО? Стольким хочется укусить и ударить, сделать больнее, тяжелее, нестерпимее. Но её парализует простой и жестокой правдой — они одинаковые. А свою собственную душу она раздирала крючьями и без того непростительно долго. Он отвечает, тихо и ломано, когда Лорен уже и не думает, что ждать чего-либо имеет смысл. — Я знал его, Лорен. Я знал Дилана, — произносит он, и её плечи с каждым словом опускаются всё ближе к полу. Она ничего не отвечает. Смотрит него, внимательно и сосредоточенно, а взгляд на самом деле пуст. — Я был тем вторым ребёнком, и оказался там по ошибке. А Дилан... Он и был их целью.