Проклятье

            Ночью Иван, после того как изобразил из себя пьяного да усталого, лёг с молодой женой в постель. Долг супруга исполнил с ней бережно, не смог обидеть и хоть чем-то унизить. Крест на шее больно жёг кожу, снять его не посмел. Дождался, пока Марья уснула, дело за ним стало. Взял он свечу из лампадки, что в углу над иконой, молитву в карман положил, крестик тоже заготовил. Из терема трудно выбраться было ему, слуги да пьяные гости шумные всё ещё почивать не стали. Царевич через кухню вышел к дороге извилистой. Долго идти до башни, да делать нечего, никто не должен его увидеть. Стыд не давал ему себя выдать. Сердце отчего-то ныло недобро. Волнение за Кощея его одолело. Вот и дорога кончилась подле башни. Стоит Иван-царевич и войти боязно ему. Без колдовства над ним стал он тем кем был ранее. Всю спесь и наглость растерял он. Отворил двери тяжёлые да зажёг свечу огнивом. По ступеням неслышно наверх прошёл. Каждый шаг с трудом давался и волнение нарастало комом снеговым. Вот и обитель его пленника, а так ли это, он уже не уверен был. Как же жалел Иван, что не ушёл до того, как Кощеем овладел, и не один раз. Войдя в комнату башни, при свете свечи увидал он опять мóлодца красы невиданной. Да теперь тот лежал на шкуре как неживой. Царевич только крепче в руке крест ивовый сжал. Решимости в нём не занимать было. Подошёл к Кощею совсем близко и над ним присел. Тот что-то почуял и веки его дернулись:       — Ваня? — слабо да с невереньем в голосе сказал. — Уж не снишься ли ты мне? Думал ты после свадьбы и вовсе на меня и смотреть не захочешь.       И такая жалость пополам с нежностью от слов этих по телу Ивана разлилась, что противиться ей не смог бы. Увидал Кощей, что нет прежней ненависти в глазах и лицо у царевича доброе, совсем как в тот вечер, когда стрелу искать пришел в терем его лесной.       — Ты только не умри, я способ нашёл как тебя от проклятья освободить. Если выстоишь до утра, уйдёт оно. Мне дали молитву и крест, сказали читать над тобой на полную Луну, — царевич руку Кощея прозрачную, хрупкую в свою широкую взял. Кощей испугался сначала, столько ему уже дурного от Ивана выпало. Но сегодня не было той злости в нём, что вчера ещё ощутил. Другой Ваня к нему сейчас пришёл. Встал Иван на колени перед шкурой, где Кощей лежит, крестик вынул, молитву развернул. Луна тем временем в окно заглянула да осветила их обоих. Боязно обоим стало.       — Ваня, а коли не выйдет ничего? — в глазах Кощея страх стоит, — Вдруг не подействует это?       Улыбнулся Иван ему:       — Эх, чудо! Ты же не наших земель? Не крещёный поди? Так знай — это сильный обряд, мне сказали всё из тебя вывести должен. Он мне помог и тебе поможет. Я начну с того, что крест этот на тебя надену.       Кощею страшно сейчас как никогда стало. Понимание того, что свободен он станет от превращений и от боли, так сладко манило. Как мотылёк перед свечкой забилось его сердце. Иван тем временем одел крест ему на шею. Молитву в руку взял, ох слова непонятные тут, но делать нечего. Церковники все-таки учили его когда-то, язык ему хорошо ведом. Прочитать нужно слова писания и освободить проклятого. Только читать начал первые слова, как Кощея волна невыносимой боли пронзила, на глазах меняться он начал, словно между двух ипостасей. Одна половина лица красивая, а вторая мертвеца страшного, серая. Иван не стал смотреть на это, просто читать продолжил. Себя не помнил, как читал и как ветер могильный по башне носился и завывал. Из груди проклятого чернота выходить начала. Да не тут-то было, крепко держится за место своё в теле измученном. Тут царевич повинуясь порыву какому внутреннему крепко за руку взял Кощея, и произошло нечто неясное. Обернулся проклятый чем-то средним между двумя ипостасями своими. Кожа серая осталась, но здоровая без язв, лик миловидный без клыков и уродств старости, да вот волос не было, не всё исправить за годы проведённые меж жизнью и смертью можно. Вдобавок природная хрупкость да прозрачность осталась, сросся Кощей с образом неумертвленного. И случилось с Иваном то, что в первую ночь ещё должно было, в груди жар разлился и аж больно стало от этого. Понял он, что ошибся с желанием отцу доказать свою царственность. Глупо всё это стало. Тут тьма вокруг него сгустилась, не испугался Ваня, свечой в руке крест нарисовал в воздухе и Кощея крепче за руку взял. «Только бы не сбиться, только бы суметь!» — в голове забилось. Вот и рассвет близок, а ещё не раз произнести писание надо. Тьма свечку затушить хочет, да вот не гаснет она, то сердце царевича её пламя держит. Горит она уж голубым светом, потусторонними. Вот луна ушла, окончилась молитва, и тьма рвущая пространство отступила. Кощей сознание потерял, ему сил не осталось. Иван едва на ногах устоял, бледен совсем стал, под глазами круги чёрные залегли, губы до крови истерзанные от напряжения были. Сам видел, что не то вышло, чего ждал. Думал вернуть к жизни нормальной обречённого на бессмертие, но что-то не так пошло. Не сработала молитва, или обряд не так провёл, или веры в нём не было столько как в церковниках да монахах. Закручинился Иван: ночь на исходе, его пленник прóклятый не пойми теперь кто, а он вину на себе за содеянное чует. Крест на Кощее в пепел истлел, а крест на нём ожог грудь углём раскалённым. Взял царевич кувшин с водой, умылся с него, лоскут от рубахи оторвал да Кощея обтер. Испарина на лбу у него появилась, дышит он, да в себя не приходит.       Вдруг чёрная тень мелькнула по стене и, отделяясь от неё, обернулась в чёрного человека. Очертания одни, без лица. Заговорил Чёрный с Иваном потусторонним голосом:       — Что, Ванька, не выходит у тебя обряд? А знаешь почему?       Не испугался Иван, смело с Чёрным заговорил.       — Кто ты таков будешь, Чёрная сыть?       — Я-то? Ха, демон я тутошний. Меня ведьма болотная земель этих приставила волю её выполнять. Обесчестил ведунью великую этот мешок костей смердящий.       — Не надо так, он долги свои оплатил, освободи его от пут своих.       — Не могу, времени у меня ещё много осталось, мучать обязан я его, а иначе меня в звании средь своих понизят.       — Это ты помешал мне его полюбить? Ты морок на меня наслал, что себя не помнил и на Марье женился? Что теперь делать мне? Как жить, чтоб его и её не обидеть собой? Перед Богом слово давал, венчанные мы.       — Венченные, да развенченные, нет такого обряда, что обойти нельзя. На девке этой, Марье, тоже печать лежит. Так повелела та, что меня призвала. В наказание, Алёна, внучка колдуньи откат получила, как только в роду девка родится, так сразу мать умереть должна. Так что не печалься Иван-царевич, через год опять свободным станешь от бремени.       — А если мальчик, царевич родится? Тогда что?       — Не было такого, но в том случае не умрет. Но за триста с лишним лет шестая она. Правда не вижу я кто родится, мешает мне поповский подарочек.       — Седьмой мужик будет, я знаю, у нас девок нет в семье.       — Не тебе решать.       — Да и не тебе, крест на ней тоже есть из храма того. Что с Кощеем, рассказывай окаянный ты чëрт, не нашего Бога. Я святого отца сюда приведу или Кощея в храм снесу. Но дело закончу. Живой он мне нужен, да и покой заслужил. Не могу с грузом на сердце жить, что погубил его.       — Хорошо, скажу лишь одно, я не могу в святую землю проникнуть. А там сам думай. Так просто его не отпущу. Мой он! Если не решишь что делать, мне оставь, я его душу через год в преисподнюю заберу на вечные муки. Тело его разрушено будет.       Чёрный растворился в дымке предрассветной. Иван вздохнул и устало на шкуру рядом с Кощеем присел. Всё зряшно было. Он руку холодную, неживую тонкую, в свои взял. Пальцем по косточкам прозрачным провёл. Спит чудо лесное его. В снах своих видит опять дивный дом и чай в самоваре и Ваню доброго. Болит сердце у Вани за него. Гадко ему от содеянного. Хочет вернуть всё назад, да нельзя. Терем в лесу разрушен, а прóклятый человек перед ним страдает. Решение само в голову пришло. Чёрный подсказку дал — святую землю он не выносит. Значит надо Кощея под своды храма перенести. Вот только как отцу Тимофею объяснить содеянное, Ваня не знал. Боязно ему с ним заговорить. Поцеловал Кощея в серую щеку с непрошеной нежностью. Ещё немного посмотрев на Кощея, решил таки в храм отправиться. Оставлять его более здесь нельзя. Не предаваясь раздумьям тяжким, Иван завернул своё злато в шкуру да спустил вниз на руках. Всё царство спало ещё, после празднеств бурных. Мужики так понапивались, что некому в поле идти было. Жены их тоже почивали мирным сном, скотина пождëт рассветных зорéк. Кощей легче пëрышка оказался, девицы и то тяжелее были. В сером осеннем утре, смотрелся он так, что сил нет чувству противиться, защитить его хочется и спасти. Прильнул тот в своём беспамятстве к шее Ваниной и уютно засопел в нее. Терять время нельзя более. Карета на конюшне царской стоит, положил в нее Кощея, быстро запряг двух гнедых, не впервой ему, дело знает. Старший конюх всему научил с измальства сынов царских. Никто, кроме Марьи, что у окна покоев стояла, не видел, как царский сын за ворота выехал и погоняя лошадей пустился по дороге к храму.       Дорога тяжелая выдалась, Ваня с собой боролся как мог, знал, что оставить там Кощея надо. Только так мучения его окончатся. Ох и страшно ему, в грехах покаяться перед святым отцом Тимофеем. Но нет иного пути. Наворотил Ваня дел неисправимых. Вот и порог святого места. Спешил он лошадей и пошёл искать отца святого. Тимофей не спал, как чувствовал, что в беду попал Иван. Впечатлил его обряд венчания вчерашний, такого тёмного пятна на душе давно он не видал. Вдруг стук в его дом простой раздался. Как ждал, как ждал он этого. Накинул рясу и открывать пошёл.       Юный Иван стоит перед ним. Да вот не тот Иван, что вчера в храме стоял, не было на нём лица и ничего живого в глазах не было, окромя вины и покаяния.       — Ты чего это Иван-царевич ко мне так рано пришёл?       — Батюшка Тимофей, за помощью к тебе пришел. Грех на мне страшный, никому рассказывать не могу.       — Проходи в дом, думаю разговор непростой будет.       — Верно говорите, отче.       Иван в горницу уютную светлую и ладаном пахнущую вошёл, да с отцом Тимофеем на лавку длинную у стены присел. Сам не знает как и начать разговор страшный. Святой отец ласково на него смотрит, как на дитя неразумное, мудрый старец жизнь прожил свою, всё повидал. Взял царевича за руку и ободряюще в глаза посмотрел. Страх у молóдца уходить начал.       — Уж не убил ли ты кого, сын мой?       — Нет, не убил, хуже. От любви отказался в угоду желания своего на троне царствовать.       — Как же так, женился вчера на Марье, как же отказался? Не понимаю тебя, расскажи старику.       — Отче, всё сложно. А началось с испытания нашего с братьями. Их стрелы на нормальные дворы упали и жён они тоже по судьбе взяли красивых. Мне же судьба иная выпала. Привела меня тропка в лес, а в лесу терем красивый стоял, глаз не отвесть.       — И что там твоя суженая жила? Уж не ведьма она лесная?       — Ох, батюшка, нет, в этом всё дело! Там мóлодец был красивый. Я себя не помнил что творил, снасильничал я его и уйти хотел, да не вышло. Что-то со мной сталось дальше, как не я это был, забрал его оттуда и в башне держал три дня. Лишь после обряда вашего вчера очнулся.       — Али всё это, Ваня, что-то ж ещё есть? Так просто ты не приехал бы ранним утром, после свадьбы да ночи свадебной.       — Да, да, не всё это, тот молóдец проклят был старинным проклятьем. Ночью он красавец писаный, а днём облик мертвеца принимает жуткого, такого, что смотреть страшно в его сторону. Я расколдовать его попытался, да только хуже натворил. Помоги, святой отец, спасти его. Через год его душу Чёрный в ад заберёт на вечные муки, если я с ним не останусь.       — Марья твоя понести дитя должна, так?       — Пока не знаю, но думаю да.       — Сколько ему осталось сроку, знаешь?       — Год примерно остался, а потом всё.       — Тогда так поступим, в это место ничего богомерзкое проникнуть не сможет. Оставь свой грех здесь, а как наследника родишь приходи. Думаю жена твоя поймёт, мудрая дева у тебя она. Грех не измена, а жить не по любви. Не по совести.       — А венчание? Что теперь с нами будет?       — Если с ней как с женой жить не станешь и дитя признаешь, обряд отменить можно. Главное признать, что наделал, покаяться и правду сказать той, кого обманом замуж взял.       — Как мне без него-то теперь? Как морок спал, понял, что люблю его до смерти, и Марью тоже люблю и любил. Обидеть не могу.       — Не тужись, Иван-царевич, всё наладится. Это не грех, это любовь что судьбой тебе дана, не противься ей. Но обещай, до рождения дитя сюда не приходи.       — Обещаю, святой отец. Я его у вас тут оставлю.       — Оставь, Ваня, так правильно будет, жизнь сама всё расставит по местам.       Вышел из дома отца Тимофея Иван, к карете воротился. Кощей очнулся и лежал на подушках мягких. Сейчас облик его преобразился, но вот всё равно не то, кожа серая, неживая совсем.       — Ты как? Живой? Чудо моё, что ж делать-то нам с тобой?       — Живой, — голос Кощея слабый совсем, но связный, ослабил его обряд, иссушил всего. — Где мы?       — На святой земле сейчас, придумал я как помочь тебе и себе, чтоб грех снять, вину искупить. Марья не заслужила такого, да тебя спасти. Я оставлю тебя в этом месте, со святым человеком. Вернусь, слово даю. А как вернусь, заживём тогда вместе. Отче Тимофей мудрый знает, что делать.       — Ох, боюсь я, Ваня! Как без тебя проживу-то?       — Обещаю, с Марьей спать больше не стану, пока к тебе не ворочусь.       Сказав это, Иван крепко Кощея обнял, к себе прижал и поцеловал нежно, впервые за всё это время. Не было ни отвращения у него ни неприязни более. Только что-то горячее и больное по груди разлилось, чувство яркое и настоящее. Полюбил Иван Кощея теперь. Кощей как усталый путник припал к нему, испил всю сладость момента. Ваня оторваться боялся, а отпустить ещё страшнее.       Отнёс он прóклятого в дом святого отца и горячо попрощавшись с добрым святым ушёл. Тот перекрестил его вслед. Теперь только время рассудит. Господь всё видит да не оставит в трудный час. Как только святую землю покинул, крест ивовый на груди тёплым стал, но не жёг более. Значит верный путь избрал.