Мы слишком привыкли к нам

1

Всю дорогу они ехали молча. Трассу и поля заносило снегом, все стояло белым бело, во всяком случае до границы штата, а потом пошла грязь, дождь, сменяющийся градом и ледяная корка дороги, по которой Майк ехал с отчётливо прикладываемыми усилиями. К четырем начало смеркаться, и они остановились у заправки, залили полный бак и съели по хот догу. Майку до ужаса хотелось курить, от нервов он то и дело расчесывал ладони, но к сигаретам не лез, знал, как Уилл не любит когда от него несёт, и когда в салоне накурено. Они поели приктически в полной тишине, перекинулись разве что парой фраз («Горчицу будешь? — Нет. — Я отолью? — Окей»), после чего так же молча залезли в машину и поехали дальше. Стемнело уже почти полностью, навстречу им проехала всего пара машин, рука Майка то и дело тянулась к радио, но каждый раз он почему-то останавливался, будто музыка была лишней: всё стало бы только хуже. — Я не хочу видеть его в своем доме, — сказал отец. — И ты — ТЫ — немедленно иди в свою комнату. Картинка стояла перед глазами, как живая. Злые слова, глаза почти без выражения за стеклами очков, стук входной двери, а следом какофония голосов, из которых он не может вычленить ни один. Майк зажмурился, вспоминая это. Зажмурился всего на секунду, но очнулся, только когда фары ударили ему по глазам, и Уилл тормыхнул его: — Майк! Он вылетел из реальности на несколько секунд, но эти секунды могли стоить им жизней. Сердце стучало, от страхо ему заложило уши. Уилл сидел, намертво вцепившись рукой ему в предплечье. — Все нормально, — сказал он. — Пронесло. Это был их первый внятный диалог за все время в машине. Майк рассчитывал, что поездка будет другой. Более романтичной, без предварительной ссоры, позиции «ты мне больше не сын» и летящих в исступлении слюней. Это должен был быть подарок, он вкалывал ради него все каникулы и выходные, пока мать тыкала его носом в то, что он должен учится, что все это не важно, и чего он, Господи, стоит, с этой своей работой на три доллара в час. Всю жизнь, что ли, будешь сортировать диски? Нужно быть серьёзней, Майк. Подумаешь, у него причины. А у меня нет причин? У меня нет причин, Майк?! У Майка щипало в глазах. Он жмурился, успокаивался и снова думал только о дороге, о часах пути, о том, как они приедут, завалятся на кровать и забудут обо всем хотя бы часов на восемь. Но это мало помогало. Он банально устал, проворочавшись всю ночь, он не ел нормально уже часов двадцать и неизъезженная резина на правой покрышке то и дело скользила по подмерзшей трассе, не давая ему расслабиться. Они добрались до Индианаполиса почти нормально, но дальше все пошло наперекосяк: дорога была мёрзлая, повалил снег, а потом ещё и авария, из-за которой ему пришлось делать огромную петлю на семьдесят четвертую и полностью менять маршрут. Он провел в дороге просто неприличное количество времени, чертовски устал и начал задаваться вопросом: а может ну это все? Может все это не просто так, знак свыше, что он, Майк Уилер, просто сукин сын? Куда бежишь, засранец, возомнил себя героем? Решил, что имеешь право брать на себя ответственность? Мысли изводили его, одна сменяла другую, а потом он будто проваливался и видел перед собой только дорогу: та непрерывно убегала, косые линии расходились в перспективе, и он втыкал в них, пока мысли не возвращались, отрезвляя его. Раз за разом он вспоминал то, что вспоминать не хотел, и ощущение дороги походило на полузабытье, из которого его выталкивали позывы ненависти к себе. В один момент Майк просто понял — все, сейчас начнется. Терпение лопнуло, в носу защипало, глаза намокли. Трасса была пустой, ни одной встречики. Но он не хотел, чтобы Уилл видел его слезы. Они резко замедлили ход, вырулили на обочину. Майк включил аварийку: — Выходим. И оставил Уилла в машине. Уилл видел Майка сквозь стекло: он отошёл футов на сто, застыл как истукал и какое-то время не двигался, после чего вернулся, схватил тряпку и принялся натирать стекло так, будто хотел его раздавить. Тишина вокруг стояла кромешная, снег сыпал, ноги Майка тонули в нем по щиколотку, за пределами машины была сплошная темень. От тишины Уиллу закладывало уши, а скрип тряпки по стеклу напоминал что-то нехорошее, просачивавшееся к нему сквозь сон. Глаза Майка были в тени, но Уилл чувствовал, как ему плохо. — Едем, — сказал тот через пару минут и запрыгнул в машину. Он всё ещё не покурил. Он чертовски устал и чертовски хочет курить, но не лезет к пачке, потому что знает, что я это ненавижу. Они свернули с обочины и поехали дальше. Майк вжался руками в руль, глаза смотрели на трассу и не мигали. Уилл подумал: он снова не здесь, он сейчас нас угробит! — Майк, — позвал он. И это стало щелчком, высекшим искру. Майк со всей дури ударил по рулю, из его горла вырвался крик, он бил и бил, сигналя пустой дороге: — Чертов сукин сын! Сукин сын! Ненавижу! Ненавижу! Аааааааааааргх...! Он бился, как одержимый, лицо вытянулось, желваки напряглись. Уилл отшатнулся, переводя взгляд с Майка на дорогу. Их тряхнуло, повело в сторону по скользкой трассе, Майк судорожно схватился за руль — резкий финт к обочине немного привел его в чувство. Они снова остановились. Майк зажмурился, приходя в себя, потом вышел, оставив фары включёнными. Уилл видел его отдалявшуюся фигуру, желтоватые полосы снега образовывали четырехугольник. Фигура Майка не двигалась, может, с минуту. Потом он сел, спрятал лицо в лодонях — Уилл видел только его спину. Мимо проехала машина. Картина выглядело странно: распахнутые двери пинто, он, застывший на пассажирском сидении и Майк... У Уилла на руках тикали часы, но для Майка время остановилось. Минут через пять он вернулся, хлопнул дверцей. Уилл взглянул на его отражение в зеркале: веки опухли, глаза покраснели... От Майка пахло морозом и снегом, но он так и не выкурил сагарету. Холодный, как ледышка — подумал Уилл, а потом понянулся, дотронулся до него рукой: — Можешь покурить, если хочешь. — Спасибо. Майк не посмотрел на него. Он упёрся в руль, спрятал лицо в ладонях. Под лобовым стеклом собралась полоса снега. Уилл не знал, что делать. В горле пересохло, слова царапались, как дворники. — Майк, — позвал он. — Майк... Руки Майка приклеились к лицу. — Посмотри на меня... Майк не выносил когда кто-то становится свидетелем его слез. Он не хотел разговаривать, но время шло, и его эгоизм мог сделать только хуже. Он с трудом взглянул на Уилла, уставился в одну точку над переносицей. Безнадёжно. Что они забыли здесь, одни, среди зимы, в ста сорока милях от Чикаго? Уилл хотел что-то сказать, но понял, что слова бессмысленны. Тревога Майка ощущалась как своя собственная, Майк совершил импульсивный поступок бросив все, просто запрыгнул в машину, оставляя злые слова и недопонимание позади. Но сейчас, глядя в его потухшее лицо, Уилл как никогда понимал, почему любит его. — Прости... Слова Майка утонули в поцелуе. Уилл не знал, что на него нашло, может быть глядя в ночь, наступающую со всех сторон, ночь, от которой их отделял лишь короткий свет фар, он вдруг ощутил всю обречённость своей любви. Он не ждал ответа, поцелуй просто был способом заменить слова, но Майк ответил неожиданно страстно: перехватил его ладонь и принялся целовать жадно, грубо. Осталось только ощущение его губ и ледяных ладоней. Он отстранился, ещё пару раз мазнув его губами по лицу. Отпрянул, достал сигарету, повертел ее в пальцах, и не встретив преграды, закурил. Щёлкнула зажигалка, на кончике вспыхнул огонек. У обоих в голове крутилась одна и та же мысль: что делать дальше, когда придется возвращаться? Там не ждало ничего хорошего. Уилл поправил себя: нет, не так. Это не его мать застала их так. Это не ему жить с мыслью, что она видела, как ее сын сосет член. — Поехали. Майк захлопнул дверь, завел двигатель. Они снова вырулили на трассу. Уилл смотрел на него, не мигая, вписывая этот образ в свою память, как в плёнку: худое лицо, брови сошедшиеся в одну сплошную линию, руки врезавшиеся в руль. Между ними было так мало, все пошло наперекосяк. Страсть захлестнула их, хотя ему всегда казалось, что эти выходки для дураков. Что он никогда не будет вместе с Майком, и уж тем более не полезет к нему в штаны просто потому, что между ними проскочит искра. Но это случилось. Он также не думал, что в один момент решится все бросить и запрыгнуть к нему в машину. Маршрут: Хоукинс —Индтанаполис — Чикаго. — Ехать ещё часа четыре, — сказал Майк, будто успокаивая себя. Его лицо было все таким же деревянным и чужим, будто это не он только что страстно целовался. — Быстрее не выйдет, трасса плохая. А там посмотрим. Уилл откинулся на спинку сидения. Снег поредел, одинокие снежинки парили в воздухе, в свете фонарей, вьюга оставалась позади них. Как и град, и дождь, и заправка с хот догами, и родители Майка. И жизнь, которую они любили. Одно импульсивное решение все изменило, жизнь оказалась игрой, опрометчиво закинутой в чемодан. Ему казалось, что раньше у него ничего не было. Теперь он понял, что это не так, но менять что-то было поздно.

2

Они остановились у небольшого мотеля. Майк был готов ехать дальше, хотя и клевал носом, и то и дело уходил в себя, подвергая их риску. Уилл злился на него, но понимал, что Майк это не со зла, а от собственной опрометчивости. Ему очень хотелось считать, что он куда сильней и выносливей, чем есть на самом деле. К этому сподвиг его отец, и однажды это бы сыграло с ним злую шутку. Они вышли, разминая занемевшие ноги, было уже достаточно поздно. Уилл поежился от холода, уставился на Майка, но тому холод был побоку. Вывеска мотеля бодро подмигивала, приглашая их. Под ногами хрустел снег. Из коридора в лицо дыхнуло теплом. — Ты иди, — сказал Майк, отдавая ему ключи. Он рассеяно похлопал себя по карману куртки, проверил бумажник. — Я покурю и приду. Впереди их ждал разговор. В последнее время они слишком много целовались и слишком мало говорили, а так нельзя. Разговор был неизбежен, и Уилл не мог винить его за попытки отсрочить его. Но Майк боялся не разговора. Да, ему было страшно, все переменилось так резко, что он успел только выдохнуть как после падения. Он падал во сне, а когда очнулся, мир стал совершенно другим. Стоянка была пуста, следы от их ботинок уже занесло снегом, где-то вдалеке мигал свет. Майк протянул к нему руку, за его ладонью свет исчез. Он буквально почувствовал как бьётся под его рукой тонкая ниточка пульса под названием жизнь. Он не знал этого города, и город пугал его. А может, его пугали ночь или усталость. Не разговор о чувствах. Он сел в машину и завел двигатель, бросил взгляд на часы: полпервого ночи. Уилл не заметит его отсутствия. Он хотел купить поесть и выпить. Что-нибудь крепче колы. От голода пекло в животе, но он бы с лёгкостью терпел это чувство и дальше, до утра. Физическая боль ничего не значила. Но Уилл не должен был страдать из-за его выходок, он и так жертвовал всем, что имел. Эта поездка должна была стать подарком: только они вдвоем, большой город, озеро настолько огромное, что не верится. Они бы запомнили эту поездку на всю жизнь. Первая в жизни свобода, родители черт знает где, а он с человеком которого любит. Он так хотел сделать Уилла счастливым. Что ж, они действительно запомнят всё это, только не так, как хотелось. На ближайшей заправке не оказалось ничего внятного. В десяти минутах он нашел круглосуточный минимаркет, но парень на кассе отказывался продавать ему спиртное. — Это же вино! — Паспорт или удостоверение, пожалуйста. — глаза у парня были блеклыми. Он и сам казался разве что парой лет старше Майка. Уставший, будто не выспался изо дня в день, язык вяло ворочился во рту. Таких всегда хочется попросить говорить погромче. Майк ткнул ему в лицо водительские права. — Тебе семнадцать. — Слушай, — не хватало ещё оправдываться перед этим доходягой! Дорога вымотала его, он устал и был очень зол, и сейчас слова выходили со скрежетом — ему едва удавалось держать себя в руках. — Слушай... Сейчас первый час. Мы добирались сюда черт знает сколько. И это же вино, его могут пить даже дети! Я приехал сюда с девчонкой, понимаешь? Обещал ей лучшее путешествие в ее жизни, и сейчас она ждёт меня совсем одна. Девушка, которую я люблю. Через несколько месяцев мне будет восемнадцать, я не выгляжу подростком и гнал сюда чертовых восемнадцать часов. Я не собираюсь садится за руль, пить, и вылетать в кювет, ладно? Просто сделай вид, что то, что ты увидел в моих правах, тебя устроило. — Он никогда не был хорош в убеждении, но сейчас твердо настроился взять свое. Майк достал из бумажника пятьдесят баксов — его деньги за три рабочих дня! — Сдачу оставь себе. Все будет нормально, никто ничего не узнает. На выходе его обогнал парень: — А ты актер! — он был ниже Майка, но очень коренастый, зажимал сигарету между зубами. — Хорошая тачка. Прикурить не будет? — Извини, не курю. Майк заметил, как его взгляд метнулся к сидению, к пачке «Кэймэла». Парень нагловато усмехнулся: — Мне бы твою предприимчивость. Далеко пойдешь. Майк поспешил залезть в машину и захлопнуть дверь. Он думал ещё покурить, но парень ему не понравился. Ему бы не понравился кто-угодно, подошедший среди ночи. Сначала ты делишься сигаретой, а потом твое тело обносят жёлтой лентой. Зачем рисковать? Дорога назад заняла меньше времени, хотя ехал он очень осторожно. В голове все крутилось одно и то же. Не чуди, может случиться что угодно. Дорога скользкая, а он ждёт тебя. Чем ближе Майк приближался к отелю, тем больше понимал, что разговор о чувствах его всё-таки волнует. У них не было ни одного внятного диалога за все это время. Он понимал, что что-то идёт не так, что между ними что-то происходит, что его желание сделать своему другу подарок в виде поездки в Чикаго шаг не совсем дружественный. Не тогда, когда ты на него дрочишь. Все это время между ними что-то происходило, но они молчали. Правда в том, Майк, что тебе нравилось флиртовать с ним. Ты кадрил его, как девчонку. Понимал, к чему это идёт. Так в чем же дело? Тебе хотелось оттянуть этот момент на подольше. Ты знал, что рано или поздно трахнешь его, и это дурацкое подстегивание придавало острых ощущений вам обоим. Он остановился под окнами отеля, не решаясь подняться. Свет не горел почти нигде. Что за люди остановились здесь вместе с ними? Кого-то остановила метель, а кто-то остался чтобы перепихнуться. К какой категории принадлежали они? Когда Майк вошёл, Уилл рисовал что-то в блокноте. — Здесь очень красиво, — сказал он. — Там интересный склон, сосны засыпало снегом. Я бы никуда не уезжал отсюда. Майк опешил: — Там же темно. — Да, но важно рисовать не то, что ты видишь, а как ты это чувствуешь. — И что же ты чувствуешь? — Что ты дымил как паровоз. Разговор лишенный смысла. Много слов, но все ни о чем. — Извини. Он скинул куртку, воротник и рукава промокли от снега. В комнате пахло кофе. Уилл не сводил с него глаз. — Майк, иди ко мне — Может поедим? Я купил хлеб и ветчину, и даже выторговал нам бутылку вина... — Я не хочу вино. Майк застыл. На лице Уилла было странное выражение — он не мог прочитать его. — Ну? Он сел на кровать, та даже не заскрипела. Уилл свесил ноги и шлёпнул его босой ступней. Майк смотрел, как он ведёт пальцами вверх к его колену. — Что ты делаешь? — Люблю тебя. — Я... В такие моменты он терял дар речи. Он мог выразить что угодно и рассказать о чем угодно, только пока дело не касалось любви. Уилл подсел к нему вплотную, прижался бедром к его бедру: — Ты так вырос, — сказал он. — Такой взрослый. А я помню, как ты валился с двухколёсного велика. — Кто бы говорил! — Да. Именно поэтому это так странно. Мы с тобой буквально сидели на соседних горшках. — Не вспоминай! — Но так и было! Мы были совсем мелкими. И кто бы мог подумать... — Что? Что я начну смотреть на тебя такими глазами? Что окажусь гомиком? — Ты был моей первой любовью. — О. Об этом он не думал. Когда ему было десять, он и думать не смел в таком ключе. — Да. Сейчас я это понимаю, именно поэтому все такое странное. — Он провел ступеней по резинке носка на его ноге и поддел ее. — Что ты делаешь? — Мне нравятся твои ноги. Они красивые. Они ведут по жизни такого сильного человека... На этих ногах ты бежал защищать свои друзей, эти ноги однажды привели тебя ко мне. Этими ногами ты ходил по земле, когда делал все для того, чтобы спасти меня. — Прекрати. Он почувствовал, что сейчас заплачет. Ноги как ноги. Но Уилл умел попасть в нужную точку, у него было чуткое сердце. У Майка сердце грубияна, а у Уилла... Он положил руку ему на щеку, Майк обернулся. За слезами его лицо немного размазалось, но ощущение губ осталось четким. Медленный, нежный поцелуй. Не такой, как в машине. — Я люблю тебя, Майк. Глаза Майка навсегда отпечатались в его памяти: уставшие, черные, будто зрачок занял всю радужку. Светлая кожа, обсыпанная веснушками, темная линия волос. Все смешалось и осталось четким: его губы, язык, цыпки на щеках. Майк стянул свитер, Уилл уставился на его соски, темные родинки на боку, волосы от пупка к лобку. Он страшно хотел целовать его, лечь лицом ему на грудь. Майк остановил его: — Ты тоже снимай. Он не думал, что это будет так неловко. В последний раз страсть захватила его настолько, что он опустился на колени и стянул с него штаны. Ему хотелось, чтобы Уилл взял его за волосы и толкнулся ему в рот. Он хотел этого так сильно, что желание заставило их забыть кем они являются друг другу. Но сейчас он помнил. Он вдруг вспомнил все: их детство, родителей, друзей. Уилл был сложен крепче него самого, и Майка кольнула зависть, но он быстро забыл о ней, стоило им обняться. Уилл опрокинул его на спину, принялся целовать, его лицо плавно легло в изгиб шеи. Майк обомлел от ощущения его губ там, ещё никогда его не целовали так. У него даже ни разу ни с кем не было. В вопросах близости он всегда оказывался просто бездарем. — Если что-то не так, мы можем остановится. Если ты думаешь об отце... — Не упоминай моего отца, когда мы занимаемся этим. — Я серьёзно. — Я тоже, просто... — он хотел соврать, Сказать полуправду, чтобы не выглядеть полным идиотом. Но не смог. — Я не могу расслабиться. И у меня нет опыта в таких вещах. — Тебе не нужен «опыт», — Майк глубоко и резко вдохнул — Уилл поцеловал его в пупок. — Я просто рад, что это ты. И мне нравится твой живот. Вот тут, — он поцеловал его снова, — вот тут, тебя отделили от матери. Перерезали пуповину. Именно отсюда ты начался, Майк. Майк под его руками напрягся. — И я люблю тебя за это. За то, что ты есть. За то, кто ты есть. Последние слова были произнесены четко, но Майк растерялся. Он почувствовал, что с него стягивают джинсы и поднялся, чтобы сказать что-то, защитить себя от этих новых чувств. Но Уилл остановил его: — Не смотри. Я никогда этого не делал. Не делал. Мысли в голове мигом исчезли, стоило Уиллу взять его в рот. Майк резко вдохнул и захлебнулся воздухом, настолько неприличным было это ощущение. Но больше всего его поразил не секс, не то, что они оказались здесь, в небольшом городке под Чикаго, в глупом бегстве от собственных семей. Его захватило то самое ощущение счастья, которого он всегда боялся. Переспать с кем-то было делом нехитрым, при желании всегда можно найти кандидата. Но он занимался этим с человеком которого любил. И кто ещё, кроме Уилла Байерса, мог сказать ему столько сентиментальной чуши. Чуши, от которой он с лёгкостью таял. Вот причина, по которой он не хотел ничего из этого начинать. Почему боялся любви. Он её не заслуживал. Он был слабаком. Он знал, что в случае чего, потеря станет для него невыносимой.

3

Перевалило за третий час. Уилл лежал, прижавшись щекой к его груди, стрелки медленно двигались, но за окном все не светало. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, чтобы Майк не открывал свой паршивый рот и не выдумывал глупости, не искал ошибки в собственных действиях и не выставлял себя дураком. Но Майк умел быть собой. — Завтра можем поехать дальше, — сказал он. — Если не будет метели, нам меньше часа пути. Я составил целый список вещей, которые мы должны посмотреть. — Тут он прервался, замолчал, и Уилл почувствовал, как его настроение изменилось. — Если честно, — продолжил он, — я составлял его с прошлого года. Вот то, что им нужно было — внятный разговор. Чтобы раз и навсегда закрыть все вопросы. Как бы Уилл не любил его, Майк верил только словам, произнесенным в лоб. Он не часто решался быть искренним, а уж если прижать его слишком сильно... — Ты думал обо мне с прошлого года? — Я думал о тебе постоянно. Постоянно прокручивал в голове, как все должно быть. Нашел работу, чтобы отложить денег. Сам себе не объяснял зачем работаю. Просто... Глубоко в душе я уже знал, что хочу что-то подобное. Тебя, эту поездку. Чтобы все было идеально. Но как всегда все пошло не по плану... — Ты в этом не виноват. — Нет, — голос Майка оставался все таким же тихим, но Уилл чувствовал, как глубоко внутри он грубеет. — Это все моя несдержанность. Я слишком многого хочу, но не решаюсь сказать. Если бы я признался тебе сразу, ничего из этого не было бы. Но я тянул до последнего, пока мне крышу не снесло. Какой позор... — он засмеялся, лёд в его словах хрустел. Уилл знал, к чему он ведёт. — Из-за меня и ты... — Хватит! Майк! Ты не можешь решать за меня, — Уилл поднялся, навис над ним. Стоял так близко, что легко различал едва обозначившиеся морщинки у него на щеках. Это от того, что он часто смеется. Смеется часто, но невпопад и над самим собой. Сглаживает углы. Он же любит тебя настолько, что сам не знает, что делать. Он всегда боялся любить, а когда признал, что любит, любовь оказалась слишком сильной, и он не был к ней готов. И ты сам такой же. Вы друг друга стоите. — Ты не решаешь за меня. Это произошло, потому что я этого хотел. Может я и понимал, что мы оба сошли с ума, но мне это нравилось. Я не захотел говорить тебе нет, хотя должен был. Я просто хотел узнать, какого это: сходить с ума с тобой вместе. Почему другим можно, а нам нет? Майк усмехнулся, но быстро сгорбился, спрятал лицо в ладонях, а когда Уилл отнял их — прижался лицом к его животу. Кожа на нем была горячая, в глубине уха Майка отчётливо бился пульс. Тук-тук-тук... — Ты ни в чем не виноват, — продолжил он, отойдя. Будто отвернулся от своей печали, но она преследовала его. — Но это было глупо, так долго тянуть резину. Мне было безумно страшно. Я стыдился себя. Я тонул, но так медленно и долго, что сам не понял этого. А когда вдруг глотнул воздуха, не мог надышаться им. Тобой. После этих слов он резко посерьёзнел. Он хотел быть честным, но боялся показаться через чур сентиментальным. — Один раз я уже терял тебя. И я боялся, что это может повториться снова. До сих пор боюсь. Тогда мне казалось, что моя жизнь разрушена, без тебя в ней нет смысла. Будто меня лишили сердца, и всю оставшуюся жизнь я буду жить по инерции, знаешь? Но ты вернулся, живой, — Уилл перехватил его ладонь, когда Майк начал гладить его по животу. Но его рука замерла, глаза застыли, и буквы в словах начали коряво наползать друг на друга, когда он продолжил: — Иногда я думаю, что могу потерять тебя снова. Оттолкнуть своей нерешительностью или своими чувствами, и тогда жизнь вновь кажется мне невыносимой. Я чувствую это прямо сейчас, по моей вине ты здесь, а ведь твоя мама не выгоняла тебя из дома. Мой отец ей все расскажет, я все испортил, я опять все испортил...! Так вот, что происходило в его голове все это время. Уилла будто ударили под дых. Я же люблю тебя, — думал он. — Я так сильно тебя люблю. Как же ТЫ можешь себя ненавидеть? — Все не так, Майк. Это все бред. — он говорил так, будто пережевывал каждое слово. — Я вижу все иначе. — Правда? — Майк ударил кулаком по матрацу. Потом затих и ударил снова, уже тише. — Все пошло наперекосяк. Может ты ещё просто не понял... Из-за меня... — проговорил он со злостью. — Но даже сейчас, хоть это я подвёл тебя, я продолжаю чувствовать себя преданным. Я вспоминаю глаза своего отца, когда он увидел меня перед тобой. Вот так-и-и-и-е глаза! Будто я больше не его сын. Хотя никто из них за последнее время ни разу не спросил меня: что не так? Что происходит, Майк? Зачем тебе эта работа? Зачем тебе эта игра? Эта компания? Нужно думать о будущем! А у меня! Его! Нет! Потому что я не такой, как они думают, и я боюсь жить в обмане с людьми, которые не имеют для меня значения. — Это нормально! Ты не один такой! Думаешь только тебя предали? Мне было шесть, когда отец втайне от мамы искал причины ударить меня, но так, чтобы не осталось синяков. Я был ребенком, когда он называл меня гомиком, хотя я едва ли знал, что это такое. И каждый такой день оставил во мне след! Думаешь я об этом забуду?! Жизнь почти каждого человека сломана! Как думаешь, Майк, как много людей из тех, кого ты каждый день видишь, забыли, что такое дорога домой? А у тебя хотя бы есть я! — он схватил Майка за плечи, но его руки ослабли. Он хотел отрезвить его, быть грубым, но кулак превратился в мягкую ладонь. — Ты не имеешь права думать, что я отвернусь от тебя, понял? Ты безмозглый идиот! Ты же спас меня тогда! Я же влюбился в тебя почти сразу! Ты был единственным, кто не прекращал верить, что я жив, когда все знали, что это не так! Я буду у тебя до конца твоей жизни, потому что я не помню, как это жить без любви к тебе. Я буду у тебя, потому что Я этого хочу. Так что не смей реветь, — а он уже и сам ревел, и скрывал это почти безуспешно, — Я знаю, что значит быть непонятым. И я не могу предложить тебе ничего, кроме себя, но... — Этого достаточно. Этого даже больше, чем нужно. Майк отчаянно закивал, его глаза блестели. Он встал и прижался к Уиллу носом: — Давай поедим, а потом поспим ещё немного, — сказал он шепотом. — Я так хочу быть с тобой рядом, под одеялом, в темноте. В нашем маленьком пододеяльном мире. В мире, где расстояние не от Хоукинса до Чикаго, а от моего носа до твоего лба, а разлука от моего колена до твоего, и все так быстро заканчивается, так мимолётно и неважно. Они поели, запив бутерброды невкусным кофе. За окном было морозно и туманно, и сквозь подмерзшее стекло казалось, будто весь мир это сплошная дымка. Был только шестой час, когда Уилл задернул шторы и лег, прижавшись щекой к груди Майка. Он все слушал, не в силах заснуть, его ровное сердцебиение, свист воздуха, выходящего сквозь его заложенный нос, чувствовал его ледяные ноги, и не мог надышаться этим, не мог отпустить момент, так сильно ему хотелось, чтобы эти мгновения длились вечно.

4

Они проспали до двух часов. Уилл проснулся и первым делом словил взглядом стрелку на циферблате, Майк ещё спал, но сквозь шторы к ним просачивалась яркая полоса света. Все казалось таким замершим и спокойным, что их недавний разговор показался ему расплывчатым, происходящим во сне. Майк проснулся недовольным, почти злым. Сразу же заварил себе кофе, но пока ходил откапывать машину, благополучно забыл про него. Настроение у него было странное, неразговорчивое. Время от времени Уилл слышал, как он ругается себе под нос. Он исчезал на улице дважды, в общей сложности минут на тридцать, а когда возвращался — от него пахло морозом и снегом. Это успокаивало и тревожило, но Уилл, почему-то, молчал, не решался заговорить. Тогда Майк начал первым: — Мороз был жуткий, — он сел, из его кружки шел пар. Пар был мутным и прозрачным, глаза Майка воспалились от недосыпа и блестели. Уилл заметил, что войдя, он не сбил снег с ботинок. — Придется покупать размораживатель, льда на стекле через чур много. Все, что вчера мело, таяло и стекало сегодня замёрзло. Он вел к одному, к тому, ради чего они бросили все и уехали. Их ждал большой город, а не эта непонятная дыра. Но в этом и состояла проблема. Майк ходил, как в воду опушенный, весь в себе, не разговаривал, все крутил в голове какую-то мысль. Может все думал об отце, о работе или колледже, об их будущем в конце концов. А может... Как он мог знать? Проще сказать напрямую: — Давай никуда не поедем. Вот так. Сорви пластырь, а уже потом думай. Майк моментально проснулся, в него будто водой плеснули: — Вообще-то я хотел сказать то же самое. О. — Правда? — Да. — Но ты же... Майк! — Все пошло не по плану, да? — он снова пришел в себя, стал нечитаемым. Уилла даже поразила лёгкость в его голосе. — Мы же говорили об этом. Я хотел, чтобы мы были счастливы там, чтобы это путешествие стало для нас важной точкой, чтобы потом, знаешь, мы вспоминали о нем и думали: как было классно! Но теперь, приедь мы туда, Чикаго будет ассоциироваться у нас только с разочарованием. Я все время буду упрекать себя, а ты смотреть на мое кислое лицо и думать, как все исправить. Не этого мы хотели, да? Да. Майк был прав, и как бы Уилл не хотел обнадежить его, язык не поворачивался. Он ведь думал все то же самое. И хорошо ещё, что Майк не озвучил худшее: я будто теряю тебя, с того момента и каждую секунду, будто мир запустил какой-то страшный процесс, и я хвастаюсь руками на стрелки, но они продолжают идти и тикать, тикать настолько громко, что от отчаяния у меня раскалывается голова. Майк сидел, легко болтая ногой. Его будто ничего не волновало, но Уилл знал — это нервное. Он держал в руке чашку, но не пил. Он забыл о ней. — Что ж... Нужно исходить из того, что есть. — Тогда чем займёмся? Майк близоруко прищурился. «Что на тебя нашло?» — говорили его глаза. — Раз так, тебе придется чем-нибудь нас занять. Потому что валятся в кровати и варить тебе кофе, который ты не пьешь, я не буду.

5

Снегопад улёгся, все вокруг стояло белым бело, город, весь правильный и геометричный, уставился на них скучающим взглядом. Напротив отеля раскинулось поле, а дальше, в обе стороны, шли домики, двухэтажные и квадратные, окна и витрины покрытые льдом и снегом. Уилл с удивлением провел рукой по намерзшим потекам на их машине: — Не помню, когда в последний раз было настолько холодно. — Не помнишь? — Майк клацнул зажигалкой. — Вчера я был за рулём. Так что, конечно, мне фартануло. Они пошли по улице вгору. Город почти пустовал, но навстречу им прошла компания мальчишек. Прогульщики. Один парень что-то шепнул другому, и все покатились со смеху. — Неужели мы выглядим для них как гомики? Уилл не понял, о чем он. Майк обернулся и показал уходящему шкету фак. О! — Боже, нет! Они не думают. Во-первых, им лет по двенадцать, в во-вторых... Это маленький город, мы для них незнакомцы, а ты... — А я высокий, нескладный, патлатый и похож на педика. — И в чем они не правы? Майк боднул его в плечо. Между зубов он зажимал сигарету, взгляд у него уже был пободрее, особенно из-под плотно надвинутой до бровей шапки. — Ты слишком жалеешь их! Все говорят, что дети это святое, ангелочки, какое счастье новорожденный младенец и бла-бла-бла.А по факту, я как-то видел пацана лет шести, который показывал фак своему отражению в фарах. Всё они знают. И куда засовывать знают больше тебя. — Цинично. — Зато правда. Они остановились на перекрестке. Улица покато сворачивало вправо. За их спинами в землю вростал косой заборчик с пиками на концах. Снег здесь хорошо расчистили, дорога вела прямо ко входу в небольшую лютеранскую церквушку. Закинув голову вверх, Уилл увидел на острой крыше большой крест. На его верхушке, удобно примостившись, сидела жирная птица. — Майк, чайка! Птицу он видел не очень четко, но сама картинка показалась ему настолько завершенной, что он испытал от этого какое-то религиозное волнение. — Откуда она здесь? Неужели долетела с города? Майк спрятал руки в карманы. Он стоял на месте, ритмично притоптывая ногами: — До города рукой подать. Да и тут озеро. Они ведь не только у морей живут. — Вот как... — Если хочешь можем пройтись туда. К озеру. Уилл смотрел, как птица топчется на верхушке креста. Она помотала головой, будто увидела их, после чего сорвалась, оставляя вместо себя странное ничего. Казалось, что она вечно должна сидеть так, пригвозденная к кресту. Уилла поразил размах ее крыльев: — Если такая крылом заденет — мало не покажется. — Да, а потом доказывай, что тебя отделала чайка. А вот это уже больше похоже на них обычных. Уилл улыбнулся: в словах Майка слышалась привычная озорливость, и он вспомнил, почему-то именно сейчас, что вообще-то Майк хотел стать писателем. Они думали, что из них выйдет настоящая команда. Интересно, куда теперь делась эта мечта? Расстался ли он с ней? Забыл? А может это я вытеснил его мечту? Эта мысль уже тревожила его раньше, но сейчас она все отчётливее выбиралась из подсознания на свет: как Майк сдвинул его семью из центра, став на ее место, тик и он сам... Глупости, нет. — Я не шутил на счёт озера. Хочешь пройтись? Уилл взглянул, как он топчется на месте, зябло вжав голову в плечи. — Я имею ввиду, сначала мы поедим и возьмём чай, а потом... Озеро так озеро. В десяти минутах от церкви они нашли небольшое домашнее кафе, навернули там по порции картошки с мясом, подурачились и двинулись дальше. «Озеро рядом» оказалось сорокоминутной пешей прогулкой. Уилл слышал, как в его ботинки набился снег, ноги начали мёрзнуть. Они хотели было повернуть назад, но упрямство не давало сдать. Где-то минут через тридцать они свернули за указателем в небольшой, слабопротоптанный лесок. Озеро оказалось совсем не благоустроенное. Вся поверхность воды покрылась толстым слоем льда, кое-где виднелись отпечатки ботинок. Уилл постучал ногой по воде: чувство хождения по льду было странным, тем более, он всегда боялся утонуть. — Что ты делаешь? — Майк перехватил его руку. — Думаю о том, какого это нарезать пару кругов здесь. Было бы здорово, да? — Здорово, да. Только оставь это дело воображению. Майк всё ещё отчётливо помнил, как тело Уилла достали из реки. Какая-то крошечная часть в нем всё ещё верила, что это было правдой. Они нашли место, чтобы присесть. Разложили на бревне сумку, но очень быстро земерзли. Воздух казался не только холодным, но и сырым, и когда Майк открыл было рот, чтобы сказать: погнали отсюда, Уилл перебил его: — Знаешь, иногда, когда я смотрю на воду, я задумываюсь, что же за жизнь течет там, на обратной стороне? Я думаю, что там происходит что-то, чего я не вижу, и неизвестность, и нехватка воздуха меня пугает. Но сейчас все такое спокойное... Будто жизнь застыла, как полароидный снимок. И я чувствую, что там, подо льдом, тоже все спит. Даже ветки на деревьях не шевелятся. Майк помолчал. Уилл теперь думал, что должен нарисовать это: озеро, тонкие лысые ивы, зелёную полосу хвойного леса вдалеке. И ещё эту чайку, обсиживающую крест в старой церкви. — Мне тоже так кажется, — сказал Майк. — Будто ничего не движется. Такое обманчивое чувство. — Он не глядел на Уилла, глядел вдаль, лицо у него напряглось, рот приоткрылся, как всегда, когда он тщательно подбирал слова. Но потом он осторожно посмотрел в сторону Уилла, прощупывая его взглядом, и накрыл его ладонь своей. Вокруг было пусто, не единой души: — Если время застыло, как много раз я успею поцеловать тебя? В его тоне отчётливо прослеживалась ехидная нотка, но и её неуверенный в себе Майк брал с осторожностью. Уилл улыбнулся, медленно приблизился и первым поцеловал его. Ему было так хорошо и спокойно: он любил Майка всем сердцем. В голове билась одна и та же мысль: момент, не заканчивайся. Вот бы время остановилось, это иллюзорное ощущение оказалось правдой. Но время шло, незаметно, неумолимо. Они оставались позади, пока только на доли секунды, и ещё не видели, как отставали. Но с каждой секундой это расстояние становилось все больше и больше пока не превратилось бы в разверзшуюся пропасть, которою они не в силах будут преодолеть. — У меня на ногах пальцы окалели, — пожаловался Майк. — Не хочу прерывать момент, но я очень хорошо знаю боль от обморожения. Давай не будем испытывать удачу. Майк был прав. Они встали, чтобы уйти. Уилл бросил ещё один взгляд на озеро. Его гложила зависть: картинка была застывшая и мертвая. Озеро, и эти деревья, и земля, проморзглая, покрытая снегом под их ногами, всё ждали, чтобы проснуться. Так и они с Майком заснули. Но разоблачение, пришедшее так некстати, снова подтолкнуло их к жизни. Они проделали невероятно долгий путь к тому, что имели. Прошли его вместе практически с пелёнок. Но теперь появились новые сложности. Если бы они могли остаться здесь навсегда... В этом спокойном городе, друг с другом. Впереди ждало так много: экзамены, колледж, поиск работы. Семья Майка теперь о них иного мнения, да и его самого ждёт дома серьезный разговор. Как бы не хотелось, чтобы все шло гладко, как бы ты ни старался не наскакивать на углы, все равно будешь спотыкаться, пока лоб не расшибёшь. Таков закон бетонных джунглей. Они пошли назад по собственным следам. Уже здорово смеркалось, и кое-где зажглись фонари. Майк рванул вперёд и гнал быстрее обычного: видимо действительно перемерз. У Уилла складывалось ощущение, что прошлая ночь так и не сменилась днём: то ли настолько коротким был день, то ли они просто все проспали. По дороге назад они заскочили в магазин, Майк купил консервы, на которые Уилл только покрутил носом ( «Тунец с горчицей, ты серьезно?»), а потом ещё и в паб. Майк сказал: просто погреться, но с таким же успехом он мог сказать: я не курю, я только пробую! Пиво ему, конечно же, не продали. Тогда он выловил какого-то бедолагу и сунул ему деньги. Уилл в это время успел заскочить в телефонную будку и позвонить домой. Он надеялся, что ему полегчает, стоит хотя бы услышать голос мамы или Джонатана, но стало только хуже. Все просто: от заталкивал эту мысль поглубже, но она все равно лезла наружу. Он так сильно влюбился в Майка, что полностью утонул а нем, и все прочее стало неважным. Он забыл насколько сильно любил маму и брата, забыл родительский дом. Он продолжал любить их, но как-то условно, как нечто само собой разумеящееся. Все это резко перестало быть для него главным. Мелочи, да. Конечно же, никто не любил его меньше из-за того, что он сбежал. Но он чувствовал себя так, будто был плохим сыном. Одним из тех сыновей, которые бросают своих матерей на произвол судьбы. И особенно резко это ощущалось сейчас, когда его настиг экзестенциальный кризис. Майк выбежал из пивной как раз в тот момент, когда он был в шаге от того, чтобы раскиснуть. Уилл увидел, как радостно он держит в руках бутылки, завёрнутые в крафт: снежинки медленно кружили, вспыхивали и искрились, также легко, как его улыбка, также ярко и победоносно. Так было какие-то жалкие секунды, а потом — клац! — и что-то переменилось, Майк увидел, пусть и был пьян и близорук, его замешкавшееся состояние. Это так страшно, — вдруг понял Уилл. — Трагедия нашей жизни — это любовь. Майк не видел, что он раскис, он это почувствовал, он бы понял это, даже будучи слепым, как крот. Вот к чему приводят совместные тусовки: сначала вы друзья, потом у вас любовь и флирт, а потом вы вдруг становитесь одним целым. Романтично? Нет! Врастаете друг в друга хлеще сиамских близнецов. А ведь вы друг другу не принадлежите. Никто никому не принадлежит, в этом и загвоздка. Все на этой земле существует лишь временно, а следом, глазом моргнуть не успеешь, как смерть уже разлучает вас. — Тебя кто-то обидел? Кто этот подонок? Только не ври, я... — Не тараторь! — Уилл остановил его ладонью. Он не знал что сказать, ведь на кучу отговорок у Майка найдется с горой вопросов, хоть ври ему, хоть нет.— Я просто вдруг о доме вспомнил, о маме. Знаешь, бывает как накроет... И потом, — тут уже он решил сгладить углы, вернуть все на свое место: — Я подумал о тебе, как сильно люблю тебя. Это разбивает мне сердце. Майк смотрел на него, приоткрыв рот. Уилл будто отправил ему звуковой сигнал и сейчас смотрел, как тот движется по проводу. Раз, и Майк оживился. Он улыбнулся, став счастливым по щелчку пальцев: — Тогда я даже рад, что все так. Ни одному же мне ходить с разбитым сердцем. И хоть они и перевели все в шутку, по дороге домой Майк немного поутих. Он потягивал пиво из горлышка, людей на улицах не было, а если попадались, то одинокие прохожие, в спешке отводящие от них взгляды. Время от времени Майк захватывал пальцем тыльную сторону его ладони, как бы невзначай. Его шаг был пружинистым и немного пьяным, но взгляд казался совершенно трезвым, только блестел так, что уж кого, а Уилла обмануть не мог. Иногда Майк пьянел медленно, например, когда выпивал в компании друзей и расслабленно валялся на диване. Тогда он был ленивым, домашним, нерасторопно что-то рассказывал и лениво двигал фишки на игральной доске. А иногда... Он пьянел резко, в один момент. Когда долго терпел что-то, когда накалялся, но держал рот на замке. Тогда у него сдавали нервы, и он растекался от одной рюмки, чтобы вскоре после этого стать покладистым и ласковым. Когда они подошли к отелю, часы показывали без четверти девять. Майк полез в машину и принялся копаться в бардачке, Уилл остановился, оглядываясь вокруг стеклянными глазами. Темнота стола жуткая, да и фонари светили совсем тускло, разгоняя мрак только в крошечном пространстве вокруг себя. Стоило бы им потухнуть, — подумал он, — всего на секунду, всего на один крошечный скачек напряжения, и мы бы уже не вынырнули. Так бы и потонули в этой темноте, ледяной, как снег и вязкой как смола. Это и есть смерть. Неизвестность. Пустота. В ней нет ничего, нет меня и нет его. — Эй, — Майк щёлкнул у него перед носом. — Заходи греться. Мимо по дороге проехала машина. Уилл остановился и запрокинул голову, разглядывая, как крышка на фонаре покрылась льдом. Из-за приоткрытой двери просачился свет и пахнуло чем-то сладким. Тыквой. Майк схватил его рукой и потянул за собой: — Идём. Пока их не было, в комнате ничего не поменялось. Уилл скинул ботинки и завалился на кровать, Майк оставил на столе их покупки и найденный в машине складной походной нож, после чего исчез в ванной. Сковь щель под закрытой дверью по полу разливался свет. Уилл лежал, слушая, как шумит вода, что-то тихонько стучит и клацает, а потом, раз, и стихает, и наступает пауза, чтобы в следующую секунду Майк снова вошёл в комнату: — Ты что, спал? — Не спал. — Почему щуришься тогда? — Я не щурюсь... — Сейчас обсохну немного и покурю. Я клялся себе, что то была последняя сигарета, но у меня аж руки чешутся. На улицу не выйду — даже не проси, там жуткий колотун, на сегодня с нас уже достаточно. Уилл глядел, как он остановился у кровати, одним плавным движением включил светильник и принялся рыться в сумке. — Вся рожа опять горит... Что-то невероятно приятное было в том, чтобы смотреть на Майка сквозь персиковый свет лампы, пока за окном заметало и вьюжило. Свет доставал именно то, что Уилл любил больше всего: мягкие линии его лица, высокие широкие скулы, тонкий нос, крошечную тень, плавно скатывающуюся в носогубную складку. — Смотришь на меня так, будто ты мой фанат. — Я и есть твой фанат. — Да? Тогда, может быть познакомимся? — Что? Майк встал и попятился к окну. Достал из куртки сигарету. Через открытые ставни обдало холодом. — Заболеешь же. — Не успею, — он поджёг сигарету, вдохнул, и быстрым движением стряхнул пепел. — Так что? Ты вроде как красавчик. Я бы зажёг с тобой. Пропустил пару коктейлей. — О-о-о, я думаю тебе уже хватит. Ты выглядишь так, будто уже пропустил пару коктейлей. — Тогда можем сразу перейти к делу. Ко второй фазе знакомства. Считай, что мы уже выпили, я познакомил тебя со своими родителями и ты им безумно понравился. Чем теперь займёмся? Уилл сделал пару шагов вперёд, подходя к Майку поближе: — Можешь поцеловать меня, — сказал он. — Как джентльмен... Майк улыбнулся. Выпустил изо рта тонкую струйку дыма, а та, вместо того, чтобы растворится, заклубилась в морозном воздухе. — Хорошо. Уилл ужаснулся тому, что он стоит перед открытым окном голый, да ещё и влажный после душа. Но Майк не дал его беспокойству длиться долго. Он прильнул к его губам, оставляя сигарету тлеть в пепельнице. Уилл ответил на поцелуй, они стукнулись зубами, и ему в рот тут же повалил едкий запах дыма, но в этот раз он был слишком замученным, чтобы отступать. Под его руками голые плечи Майка напряглись, и он спустился ниже, по спине к пояснице, к маленькой ямке над его ягодицами. Майк весь покрылся гусиной кожей: — Я никогда к этому не привыкну... Его руки потянусь к рубашке Уилла, расстегнули несколько пуговиц на животе, с крыши что-то грохнулось — бах! —послышалась ругань, и они замерли на мгновение, но слишком увлеклись друг другом, чтобы прекратить. Уилл прижался животом к его животу, и ощущение того, насколько он теплый, и насколько холодные и у Майка волосы свело его с ума. Что-то ещё раз ударилось, и на этот раз они отпрянули, но только на минуту, чтобы Майк по-дурному рассмеялся и сказал: — Это сосульки. — Ничего себе сосульки! — Значит снег валится с крыши. Иди сюда... Уилл попятился, обнимая его. Майк тёрся об его шею и плавно вел к постели. Худой, как щепка и такой теплый... Этот запах, руки. Майк поцеловал его в уголок рта: — Все-таки немного пошалим? — Сперва нужно закрыть окно... — Да ты глянь! Уилл оборвался на полуслове. Они ещё никогда не приходили а себя так резко. Майк развернулся на сто восемьдесят, закрывая его собой. В окне, перекинув одну ногу в их номер, стоял парень. Широкий, как шкаф, с быдловатой лыбящейся рожей. Майк сразу его узнал. «Сигаретки не найдется?» — А я-то думал ты с девчонкой! Красавчик, да и тачка у тебя, что надо, а оно вот что оказывается.... — парень вынул из кармана пистолет и коротким щелчком снял с предохранителя. — Ну так даже лучше. Тебя даже не особо жалко. Он переступил порог комнаты, оставляя на ковре мокрые следы. Майк не сводил взгляд с направленного на них дула, но все таки успел заметить, что глаза у парня стеклянные и немигающие. Псих или обколотый. Им ни от того, ни от другого не легче. Парень резко обернулся, нервно поведя плечом: — Ну ты лезешь там?! С улицы послышалось ворчание, потом треск — что-то бахнуло, но уже гораздо громче чем прежде, и в комнату влез запыхавшийся толстяк. — Я на это дерьмо не подписывался! — Тшш! Разберемся по быстрому и двинем отсюда. Смотри, — он кивнул в их сторону. — Кучерявого не трожь, бери того с горшком на башке. А с этим, — он махнул пушкой, — с этим я сам разберусь. Толстяк не выглядел так, будто горел желанием вляпаться в неприятности. Его щеки лоснились от пота, не глядя на то, что на улице стоял минус, глубоко запавшие глаза смотрели на Майка с отвращением. С секунду его взгляд метался туда-обратно, и было видно, что он бы с радостью дать деру, но случайность решила иначе: — В жопу тебя, Кевин! Из-за тебя опять гавно хлебать будем! — выплюнул он и направился в из сторону. — Ничего личного, приятель, давай сюда своего дружка. Майк был мельче раз в пять, ему следовало стоять, прикрыв рот, но как он мог, когда рука Уилла так крепко вцепилась ему в предплечье. Он уже знал, что сейчас произойдет: — Не трожь, — его голос охрип. Он сделал шаг, сильнее перекрывая Уилла собой. — Не прикасайся к нему, не то... За что сразу же получил кулаком в нос. Так сильно его ещё не били. Он услышал голос Уилла, когда падал, ноги подкосились, он хотел удержать равновесие, но не смог — упал, закрывая лицо рукой. В ушах зазвенело, в глазах все раздво́илось. На несколько секунд его совсем контузило, и только потом, чуть погодя, он почувствовал, как что-то щекочет лицо. Открыл рот и понял — ему разбили нос. — Давайте без шума. Сделаем все по-тихому. Ты, — парень с пистолетом пнул его носком в бок, — Скажешь мне, где деньги. Отдашь все, что у вас есть, и мы по-тихому свалим. Лады? Майк смотрел, как с его ботинок обваливаются грязные куски снега. Парень пнул его ещё раз и ещё, они встретились глазами. Мразь, — подумал Майк. — Чтоб ты сдох. Парень усмехнулся: — Ты, никак, врезать мне хочешь? — И, размахнувшись, заехал Майку ботинком в живот. — Трехочковый! С этого момента все пошло наперекосяк. Уилл помнил детали отчётливо, и в то же время между его памятью и происходящим будто встала завеса. Майк упал, закашлявшись, его начало рвать. Парень с пистолетом навис на нам на долгих несколько секунд. Совершенно спокойно. Выжидая. Происходящее было для него рутиной. Майк ухватился за живот, по его лицу текла кровь. Ему было больно. Человека с пушкой это совершенно не волновало. — Какой же ты жалкий! Уродец. И как на таких как ты вообще кто-то клюёт... Уилл был в шаге от того, чтобы умолять. Он был готов сам обыскать всю комнату в поисках денег, лишь бы этот кошмар закончился. Но кровь стучала в висках, и сквозь стук и страх, который сковал его, он боялся не услышать себя. Одно неверное решение могло стоить всего: пока он находился в оцепенении, ситуация замерла между разными вариантами исхода, но стоило ему что-то предпринять, как путь назад был бы отрезан. И все же он услышал себя будто сквозь воду: — Майк... — сквозь толстую гущу воды. Губы пересохли. Он даже не был уверен слышит ли его кто-нибудь: — Майк, отдай ему все, что есть. И по тому, как вооруженный парень бегло глянул на него, как атмосфера в комнате ещё больше сгустилась, он понял, что его слышали. — Вот это правильный настрой! Но Майк не мог подняться. И дело не касалось самоотверженности или геройства, он пытался развернуться и сесть, но делал это рывками, превозмогая боль. Парень с пистолетом тут же снова переключил внимание на него, и в этот раз что-то изменилось: — Что ты из себя корчишь? — в его тоне сквозила растерянность. Но Уилл на успел сообразить, что именно поменялось. — Кевин, кончай! Все это слишком затянулось! Сколько можно тянуть кота за яйца! Ты, — толстяк обращался к Майку: — Не так он тебя отделал, чтоб сдыхать. Давай решим все по-быстрому. И на этих словах сильнее схватил Уилла за руку и дернул ее за спину с такой силой, что Уилл чуть не прикусил себе язык. Он закричал, боль была мимолётной и пронзающей. На несколько секунд она привела его сознание к полной отключке. Майк позвал его, но он не был уверен, что действительно слышал его голос. — В сумке! Деньги в сумке. Между джинсами поясная сумка... — Где именно? — парень боком двинулся в их сторону. — Где? — сшиб кровать, — Я не вижу. — Его согнутая фигура исчезла, но рука с пистолетом осталась торчать. — А, вот же... Сумка Майка вылетала на кровать, вещи вывалились... — ...И ты хочешь мне сказать, что это все?! У парня с такой крутой тачкой? Да это полный проёб! — Сколько там? — Две сотки! В жизнь не поверю, что у них тут жалки две сотки! Майк поднялся. Он более менее расправился, кровь на его лице засохла. — У нас больше ничего нет, — сказал он. — А машина моего отца. Забирайте все и уходите. Пожалуйста. Последнее слово далось ему с трудом. Он не привык умолять. — Да ну? А у этого? Лицо Уилла впечаталось в стол. Толстяк ухватил его за холку одной рукой, а второй удерживал его руку заведённой за спину. От резкого движения её снова пронзила боль, только теперь вспышка прокатилась по всему телу. Вывихнутое плечо загорелось, как от кипятка, кости заныли будто их перемололо в мясорубке. По сравнению с этим боль в лице стала едва ощутимой. По сравнению со страхом, превращавшим его в тупое животное, вся эта боль стала жалким ничего. Он только почувствовал, как обоссался. — У него тоже денег нет? — процедил толстяк, и сильнее потянул за руку. Уилл сжал зубы. — А если так? — Отпусти его! — Майк дернулся, но парень с пушкой преградил ему путь: — Я сказал стоять! Марк, кончай! Уилл начал кашлять, рука на его шее сжалась, давление пальцев пришлось прямо на яремную вену. В голову начало давить с такой силой, будто ее, как воздушный шар, накачивали воздухом из насоса. Сквозь пульсацию в ушах и боль, он снова слышал голос Майка: — Пусти! А дальше и сам не понял, что произошло. Послышался удар, как от падения, ругань, и следом: — Сукин сын! — голос Майка раздался из-за его головы. Парень с пистолетом упал и снова поднялся, наведя на них дуло. Его рука дрожала, бегая между Уиллом, прижатым к столу и Майком, обхватившим толстяка вокруг шеи. Майк был выше, но мельче, и буквально повис на нем, держа в захвате. Выстрели — и кони двинет любой из них. Безумие! — Бросай его! — парень снял палец с крючка и опустил руку. — Валим отсюда! Уилл закашлялся, давление с шеи исчезло, и в голову снова хлынул воздух. Он упал, не в силах подняться, тупая боль не давала двигаться, сознание не собиралось в кучу. Кровь стучала, все его мысли разорвало и раскидало по черепной коробке. Он медленно приходил в себя, фокусируясь на Майке, и где-то сквозь сквозь эту какофонию что-то отчётливо кричало: надо подняться! Надо что-то сделать! Но он не мог. А Майк был в ярости. Все разом ударило ему в голову: почему жизнь так несправедлива? Он только сбежал из дома, будучи грушей для битья там, и угодил в это дерьмо, с шансами один на миллион! И вся для того, чтобы его избили, чтобы человека, которого он любил, использовали как скот для забоя! Толстяк почти распрямился и пятился назад вместе с ним, сшибая Майком стены. Но Майк не чувствовал боли: — Сукин сын! Мразь! Я убью тебя, убью тебя, убью нахрен! Парень начал кашлять, его лицо покраснело, они оба — Уилл и тот, что угрожал им пушкой, — застыли в нерешительности. Пистолет повис, опущенный дулом в пол. Уилл закричал, пытаясь достучаться до Майка, но тот его не услышал. Бестолку. Ему было больно, ему врезали, забрали его деньги, унизили его парня. У Майка в списке приоритетов гордость стояла выше жизни. Он намеревался убить этого парня, а потом и того, с пистолетом, если такая возможность предоставится. — Стой! У толстяка глаза были готовы вот вот выкатиться. Он приложил Майка головой о стену ещё и ещё, практически вышибая мозги. Все это время Майк пританцовывал с ним, едва наступая на пятку: падая, он потянул ногу, и сейчас ему огромных сил стоило не отключится. Но в один момент он просто не выдержал, понял: всё, его сейчас вырубит, глаза закатились, мир стал размытым, и все происходящее вдруг показалось ему сном. Уилл почему-то закричал так, будто его черти драли: — МАААЙК! И тогда он остановился, выпустил жирдяя из захвата. Хотя нет, не выпустил, руки сами ослабли. Он осел, видя происходящее сквозь запотевшем стекло: парень шатался, приходя в себя, упал, опираясь на стол, и тот, второй, почему-то смотрел на него, Майка, в ужасе: — Твою мать! Я же сказал, надо валить! Им больше ничего не угрожало. «Все позади» — ведомый этой мыслью, Майк наконец посмотрел на Уилла, и боль хлынула с новой силой. Необходимости защищать больше было, и все встало на свои места, боль прошибла его как электрошок, и вместе с ней пришло осознание. Уилл подполз к нему, опираясь на одну руку, его голос сорвался. «Что с лицом?» — хотел спросить Майк, но не смог отодрать язык от неба. А потом его взгляд метнулся чуть левее, и он увидел брызги на полу, ярко красные, как будто лопнула пачка сока, и нож, который он принес из машины часом ранее. «О, это не сок. Точно». — понял он. — И до смешного простая мысль привела к тому, что его органы просто вывалились в бездонную яму. «Вот оно как. Это не сон?» Вот, почему ему казалось, что его нога мокрая. Все штаны были в потёках, кровь била быстрыми рывками, фонтаном, как из краника для питья. — Майк, нужно зажать рану, нужно чем-то перевязать рану! Чёрт! Рука Уилла легла ему бедро, но тут же стала красной и мокрой, всего за считанные секунды. Он смотрел на это с каким-то отупением, не в силах пошевелиться. Тогда Уилл схватил его за руку, сам прижал к ране: — Ну же, прижми, Майк. Ты слышишь меня? Прижми, все будет хорошо... Так странно чувствовать, как тебя покидает жизнь. Покидает так же быстро, как била в тебе до этого. Он видел, как безнадежно Уилл пытается зажать его рану рукой, он пытался оторвать кусок от футболки, чтобы наложить жгут, но одна рука попросту не двигалась. Он закричал, и почти заплакал, посмотрел на него двумя провалами в глазах, потому что кроме страха в них ничего не было, а потом начал пробовать снова и снова, все так же безуспешно. И в конце концов расплакался. — Ну же, держи... Майк, пожалуйста, зажим здесь... Я позову кого-нибудь на помощь, пожалуйста, Майк! Но Майк не слышал. Он видел, как Уилл шевелит губами, и все происходящее начало казатсья ему ненастоящим. Будто он спит. Будто сейчас, ещё немного, и он проснется, и расскажет, какой кошмар ему приснился. Ведь если расскажешь — не сбудется. А пока можно просто уснуть. Тем более в его руках так хорошо и спокойно... Уилл продолжал прижимать его руку к ране, но безуспешно. Майк не слушался, рука безвольно повисла. Тогда он ударил его по лицу: — Нет! Потом ещё раз и ещё. И сперва Майк просыпался, но потом снова закрывал глаза, а вскоре и это стало бесполезно. — Майк... Он ещё никогда не видел столько крови, вытекающей из человека. Все вокруг них было мокрым и красным, а он все не мог отпустить руку, хотя и понимал, что это бесполезно. Истерическое понимание било в голове в такт пульсу, Майк больше не не просыпался, и как бы Уилл не звал его — он не слышал. Не мог услышать. Его лицо приняло нечитаемое выражение будто он спал, спал глубоким сном без сновидений, где не существовало никого и ничего. — Майк... Тишина. Рука Майка выскользнула из его, и в голове что-то взорвалось, он завыл и закричал, что есть мочи: — ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ! Но никто не пришел, потому что кроме них на этаже никого не было. Он не мог встать и бросить Майка, чтобы позвать на помощь. Он боялся, что Майк умрет без него. Он уже знал, что Майк умирает и не хотел, чтобы он умирал в одиночестве. — Майк... Его голос сорвался. Он понимал, что начинает сходить с ума, глядя в безжизненное лицо Майка, спокойное и умиротворённое. Ничего не происходило. Время будто застыло, и все, что он мог, сидеть не двигаясь, вся так же боясь отнять руку, будто тогда пришедшее осознание разорвет его на части. На стене тихо тикали часы, а он уставился вперёд, не моргая. Тик-тик, тик-так, тик-так, по комнате заскользили тени, время начало меняться, посветлело, только Майк не двигался и кровь из его раны давно перестала лить. Разве может вечность длится секунду? В эти мгновения ему начало казаться, что да. Что мир замер, что он не жив и ничего не происходит, что взгляд, застывший в одной точке, может быть слепым ко всему, что происходит вокруг. Все вокруг стало ненастоящим. Это какая-то жуткая шутка. Майк должен проснуться и сказать, что это розыгрыш. Жалкий фокус. Но Майк и не думал просыпаться, и когда он в слепую дотронулся до него рукой, ему показалось, что он трогает ледышку. Что-то холодное и гладкое. Как воск. Он знал, что это значит. Эта мысль разорвала его, и он начал плакать, снова, только уже не трясся, слезы текли, застилая ему глаза. Он лег на пол и прижался к нему лбом. Потом поднялся и подполз к Майку, опустился щекой ему на грудь. Из окна продолжало дуть, но он не знал, что холоднее: Майк, или ветер пробирающий их насквозь. Тогда, измученный, он закрыл глаза и провалился в сон, в надежде увидеть там настоящего Майка и вынырнуть из этого кошмара. Ему так хотелось уснуть и больше никогда не просыпаться.