Мы слишком привыкли к нам

*

Обычно возле госпиталя никто не ездил и не парковался, но сегодня ночью он отчётливо слышал, как в тридцати футах открываются ворота и заезжает машина. Это помогало ему структурировать время, иначе казалось, что один момент растягивается в вечность, и хоть стрелка на часах двигалась, он не замечал этого. Наверное стоило привыкнуть, ведь уже не первую ночь они лежали, не смыкая глаз, ведь не могли заснуть и давно не видели снов. Но именно сегодня слабый свет фар, просачивающийся сквозь шторы, наводил на него панику. Он знал, что будет завтра и хотел всей душой, чтобы ночь не переходила в утро. Обычно машина приезжала к ним по вторникам и четвергам. От скуки он бывало стоял, спрятавшись за перегородкой, и смотрел как из нее выгружают коробки. Водитель всегда останавливался за забором, уныло рылся в бумажках, а после задерживался, чтобы покурить. Пока персонал выгружал коробки, он откидывал госпиталь взглядом, мысленно повторяя, что этот мир катится к черту и, видит Бог, скоро всему придет конец. Он не знал, что Майк смотрит на него. Он видел этих мертвяков только по телеку, и если бы встретил в живую — мигом дал бы деру. Но каждый раз все заканчивалось благополучно: двор был пуст, дежурный приветливо улыбался ему и подписывал бумаги, после чего машина уезжала, и медленно стихающий скрежет шин звучал так, будто она исчезла в заманчивом нигде. Именно так все и выглядело. Именно поэтому он стоял, высверливая взглядом этот странный мир за пределами забора, где все было по прежнему, где люди жили своими привычными жизнями. Никто не прерывал их и не запускал заново. Это был мир, который некогда принадлежал ему. Но сейчас он смотрел на него как вор, от чего-то чувствуя, что в одну реку не войдешь дважды. Ведь один раз он уже умер. Шанс — это не про него. Это все чья-то жестокая шутка, и стоит в неё поверить, как шутник ткнет пальцем в лицо и от души захохочет. Именно поэтому он боялся. Именно поэтому ночь, уже привычно бесконечная, так давила на него. Это была его последняя ночь здесь, в этой больнице, в этой клетке, огрежденной решетками и забором, и болотистым лесом от всех перепуганных бедолаг. Завтра он должен снова вступить в тот нормальный мир. Вернутся к ним. Он сможет снова увидеть Его. Эта мысль могла бы привести его сердце в бешеный ритм, и будь он полностью жив, его бы обязательно затошнило. Но даже мертвее мертеца, с пульсом, равным нулю, он все же чувствовал, как сердце внутри дымится. И каждый раз задавался вопросом: как покойник может испытывать столько чувств, сводящих порой с ума? Пускай ему казалось, что ночь никогда не сменится, утро пришло как всегда внезапно. В девять часов из коридора послышался шум, сквозь тонированное стекло на двери он увидел, как в проходе зажглась лампа. — Выперлись наконец. Наверное хорошо пердели во сне, не то, что мы. Его сосед по комнате всегда подавал голос в одно и то же время. Он был гнусавым, молодым парнем, по сути ещё ребенком. Майк знал, что он умер, напившись в стельку, вышел поссать на балкон и проломил собой отцовскую тачку. Но на него это, кажется, ни капли не повлияло. Зря говорят, что горбатого могила исправит — он из первых уст знал, что это не так. — Кто-то сегодня поедет домой, да? А ко мне, значит, подселят новенького. Надеюсь он будет поразговорчивей. Будь Майк привычным собой, он бы предложил Кевину рот завалить, но как оказалось за считанные месяцы можно стать совершенно другим человеком. Былая спесь куда-то делаясь, а на ее месте осталось только тупое принятие. Стадное чувство общности и желание просто делать то, что тебе говорят. Поскольку снов он не видел, по ночам его преследовали кошмары наяву, и чтобы хоть как-то преодолеть их он перетирал с Кевином всякую чепуху. Ненавидел его, да. Но перспектива остаться самому в вечной тьме казалось куда более пугающей. Особенно теперь, когда смерть перестала быть конечной станцией. В больнице их было больше сотни, и время от времени прибывали новенькие. Он не хотел знакомиться, стал ещё более нелюдимым, зато знал всех по лицам и именам, и даже испытывал к новоприбывшим какую-то странную солидарность. Наверное потому, что все они оказались в одном и том же дерьме. А ещё... Его почему-то совсем не удивило количество людей с Хоукинса и окресностей. Утренний осмотр успел стать таким же привычным, как чистка зубов. Очередь из тел в узком коридоре, толкучка и ругань, а потом кабинет, залитый светом, в котором ему сделают пару уколов. С трудом верилось, что это последний день здесь. Что он не узник и там, снаружи, получится что-то начать заново, что его жалкое существование не рассыпется в труху за пределами больницы. И больше не будет уколов и досмотров, и яркого света лампы, выжигающего ему зрачки. Уже к обеду он стоял при параде. Впервые за все время ему горло натирала не форма, а накрахмаленный воротник рубашки, выданные брюки оказались слишком длинными, и их пришлось подкатить, а нога из кроссовка выпрыгивала при каждом шаге. Он смотрел на себя в зеркало и все не мог отойти, хоть его уже поджидали на выходе и дважды звали по имени. Таким он увидел себя впервые за целый год: рубашка в клетку, старенькая куртка из вельвета, будто с отцовского плеча, лицо припудрили, чтобы выглядело поживее и — бац! — он вдруг совсем раскис. На него из зеркала смотрел парень, которого он видел на прошлое Рождество. Такой живой и обычный, будто все, что случилось после, было лишь жутким ночным кошмаром. На улице его встретил редкий дождик. Майк остановился в нерешительности, наверное ждал, что его обдаст холодом и сыростью. От выхода до забора вела узкая тропинка из камня, камни намокли и блестели от дождя, оббитые ступеньки тут и там поросли мхом. От всего этого сердце в миг наполнилось чувствами, и он стал, задрав голову, уставился в плывущую черную массу из облаков, чтобы только преодолеть их. Но тут над лицом у него щёлкнул зонт, и небо перекрыл каркас из брезента и спиц: — Внимательней, — сказал врач. — Не то лицо потечёт. Не успел он оправится от одного потрясения, столько чувств нахлынуло разом, как на смену пришло следующее: у ворот, футах в тридцати, стояли его родители. Два тоненьких человечка посреди леса, машина с открытыми дверцами маячила чуть поотдаль, и стоило ему приблизиться, как он увидел сестру на переднем сидении. Тут-то они и встретились взглядом, увидели друг друга, но никак не решались подойти ближе. Нэнси вышла, подставляя лицо под дождь, не ней был жёлтый сарафан с оборками и пестрая блузка. А ещё... ещё у нее был живот. Майк ощутил всю силу смятения, почувствовал себя картонным человечком, закопанным в землю. Тропинка из камня показалась ему тяжёлой и бесконечной, но мама, все это время стоявшая неподвижно, вдруг сорвалась и кинулась ему навстречу: — Майк! Как же она изменилась! Разве может человек поменяется настолько за какой-то год? Ее лицо опустилось, потеряло форму, в глазах собралась паутина морщин. При их последней встрече она была немолодой, но красивой, а сейчас от былой красоты не осталось и следа. — Привет. Теперь и папа подошел, небрежно сунув руки в карманы. Такой же чужой человек, странный и постаревший. Он не стремился стать ближе, просто смотрел на него из-за маминой спины. Если бы Майк захотел, он мог бы прочитать в его глазах очень многое. Но он не хотел. Чувства съедали его, и пусть он знал, что будет больно, к боли подготовиться не смог. Для него год был лишь чередой нескольких месяцев, а для них — вечностью. Их разделило не просто расстояние, а сама жизнь. — Майк! — Нэнси, набросилась на него, заключая в объятия. Ее живот был твердым и круглым, а сама она удивительно щуплой. — Боже, это действительно ты! Боже... — Да, я... Да. Нэнс, у тебя ребенок! Она не могла оторваться от него, даже маму не подпускала, а потом посмотрела в глаза так странно, будто не поняла его смятения. Его усадили не заднее сидение. Родители какое-то время ещё говорили с врачом, но потом дождь заладил с новой силой, и они ринули назад, прячась в машине. Майк не смотрел на них, только слышал как папа зевел двигатель, и машина тронулась, прощаясь с этим госпиталем навеки вечные. Его взгляд устремился в одну точку, и хотя он слышал, что с ним говорят и знал, что нужно ответить, ничего не мог с собой поделать. Единственное, что ему хотелось: слушать барабанную дробь и раствориться в ней, исчезнуь. Чтобы с его жизнью исчезли и чувства, не дающие покоя даже после смерти.

*

Над дверью гаража тускло горел фонарь. Он все сидел, не решаясь выйти, хотя и остался в машине совсем один. Секунда казалась слишком долгой, родители с сестрой уже направились к крыльцу, но шли медленно, как бы подзывая его. А он сидел, как дурак, и только спустя долгую минуту смог вылезти, по привычке оббив невидимую грязь с кроссовок. Ну да, ничего здесь не изменилось. И глупо было надеяться, что он окажется в каком-то другом Хоукинсе, другом доме, с другими родителями, что он не захочет ринуться назад в больницу, почувствовав подступающий к сердцу ком тоски. Но он и не пытался обманываться. Его воображение рисовало эту сцену из раза в раз, и никогда она не получалась такой трагичной, как в этот момент. На ватных ногах он пошел вслед за ними, минуя фонарь и кирпичную стену, и аккуратно подрезанные кустики, с которых однажды срывал цветы для одноклассницы. По этой дорожке он ходил, считая швы на плитках, тут же навернулся и сколол передний зуб, а на том велике, хмуро выглядывающем из-за пристройки, он гонял на перегонки с друзьями. К глазам вроде бы подступили слезы, он даже рукой по лицу провел, проверить, но ничего. Конечно же слез не было. А боль была. Настолько реальная, что это порой пугало, ведь больше всего на свете он не хотел возвращаться умом к той ночи. Но она преследовала его, всегда была рядом, стоило только лечь в постель. — В твоей комнате все по-прежнему, мы... Ничего не меняли. — Улыбка мамы была настолько обезоруживающей, что он вновь почувствовал себя маленьким мальчиком. Как же давно его никто не любил. Как же сильно захотелось прижаться к ее груди, чтобы восполнить эту пустоту. — Мы хотели раздать вещи на благотворительность, но знаешь... Не смогли себя заставить. Войдя в комнату, он застыл. Было чувство, что комната тоже уставилась на него каком-то недоумении. Пустое пространство, от чего-то знакомое. Когда-то ему казалось, что эти вещи могут спасти его от всего на свете, но беда случилась, и они оказались бессильны. — Привет, — сказал он зачем-то. Ожидал, что ему ответит эхо, но даже эхо здесь не прижилось. Тогда он несмело огляделся, вспоминая то, что некогда принадлежало ему. Все, что определяло его и без чего он в итоге смог бы прожить. На стене висел уголок с фотографиями, и он подошёл, отдаваясь вспоминаниям, увидел себя совсем мальчишкой. Фотография со дня рождения, а эта — с научного конкурса, а эта — он провел пальцем, рисуя дорожку пыли, — Его фотография. Рождество три года назад. Они пили шампанское на чердаке, а после всю ночь слушали музыку. И даже заснули вместе. Майк попятился, освобождаясь от воспоминаний. Что за привычка мучить себя? Вспомнить то, чего у тебя больше не будет. Он отшел, оглядываясь куда бы присесть. Его старая кровать стояла аккуратно заправленной, стол и лампу покрывал толстый слой пыли, и стоило ему зажечь её, как во вспышке света заискрились беспокойно порхающие пылинки. Он сел за стол, и тут же уловил боковым зрением движение веток в окне. Его в который раз окатило тоской, да такой сильной, что того и гляди ног от пола оторвать не сможешь. Сколько раз он сидел вот так, уставившись на дорогу, на ветки, бьющие в окно, на крыши домов, да все что угодно, чтобы не учить испанский. И вот, будто и не было этого всего, будто он лишь на секунду вышел попить воды, а как вернулся — комната уже не его, и жизнь его ему не принадлежит. Он опустил лицо в ладони, прикрыл глаза, позваляя себе слушать как звуки наполняют дом, как во всем, что его окружает, течет жизнь. В дожде и ветре, в корнях дерьев, прорастающих под его домом. Он снова был здесь, его сознание ожило, но прошел год — ГОД — в течение которого его не было. Куда исчезло его сознание, и что ждало, там, за гранью, отделяющей жизнь от смерти? Умереть оказалось так просто. Разлука оказалась совсем не страшной, и это понимание теперь уничтожало его. Неужели, мы живём, чтобы терять? Сначала он меня, а потом и я его? И маму, и отца, и сестру, и ребенка она родит, чтобы однажды потерять, чтобы все это кануло в неясное нигде, где все неважно, потому что ничего не существует? Повинуясь какому-то порыву, он отодвинул ящик стола, чтобы убедиться: и там все также, как он оставил. Те же конспекты по английскому и химии, любовное признание от Сары из параллельного класса (причинившее ему столько боли, ведь отвергать ничуть не легче, чем быть отвергнутым). Тут же пара выпусков «Людей Икс», «Война миров», которую он почему-то все не мог прочитать, открытая пачка «Дирола», окуратно скрученная спиралью, и — он поддел линейкой донышко полки — пачка презервативов и полупустой блок сигарет. Все так и пролежало нетронутым. Никто сюда не заходил с момента его смерти. Слишком сильным было горе, горе разрывало на части, и проще было сделать вид, что этой комнаты не существует. Он захлопнул ящик, словно вор, стоило услышать скрип шагов. Это дерьмовое душевное состояние так и лезло наружу, не хватало еще, чтобы в отместку кто-то из них решил помочь ему выплакаться. Шаги замерли на пороге, на пару секунд, Майк уже понял, что это Нэнси, как понял и то, чего стоило ей прийти сюда спустя все это время. — Не отвлекаю? — Нет, от чего? Длинный сарафан нелепо топорщится, подчёркивая ее живот. Он усиленно отводил взгляд, ведь даже в глаза ей смотреть было невыносимо. — Ты нелепая в этой одежде. Непривычно видеть свою стерву-сестру без двух недель мамочкой. — О, — она переминулась с ноги на ногу. — Ты не против? — и со скрипом опустилась на кровать. Уставилась так пристально, что он и сам не смог отвести глаз: все разглядывал ее разноцветную радужку, тонкие морщинки на лице, упрямо сжатый рот. Он знал, как много слов вертелось сейчас на ее языке. — Ты знаешь, это не на всегда. Мы ждём мальчика в первых числах февраля. — Вот как ... Как получилось так, что ты вдруг решила задвинуть все свои мечты? Пойти по пути мамы? Никогда не мог представить, что нечто подобное случится с тобой. Так что же такого произошло, пока меня не было? И видимо эмоции на его лице были настолько очевидны, что она вдруг расстаяла, меняя гнев на милость, вся решимость ушла и лицо стало совсем другим: — Мы не планировали ребенка, Майк. Но когда мы потеряли тебя, все стало другим. Ты и представить себе не можешь. Все стало таким неважным. И когда я узнала, что беременна... Меня ужас пробрал от одной мысли, что я избавлюсь от этого ребенка. — Ты бы никогда так не поступила с собой. — ...Что и он исчезнет в этом «нигде». — Перестань, — он оттолкнул ее. Встал со стула. Сделать это оказалось проще, чем он думал. Все было таким естественным, будто они сидели здесь и разговаривали только вчера. Только вчера она стучала в его дверь и кричала: «Шуруй в машину! У тебя тридцать секунд!». Только вчера докучала, а сейчас сидела, распластавшись на его кровати, уже совершенно другая. За секунду стела другой. — Говоришь как пастор. Поверь, если бы я не родился — мне было бы все равно. — Да, я вижу. Потому что ты действительно поступил так, будто тебе все равно. Ну вот опять. Опять она гнет свое, порет чушь! Колкие слова настолько достали его, что даже отвечать не хотелось, просто уйти, оставить все как есть. Пусть сидит здесь сама со своим недовольством. Нечего лезть к другим в душу, не помыв руки! Она выплюнет свои обиды и уйдет. А он? Ему полегчает? Эти мысли разозлили его. — Да, ты права, Нэнс. Прости за то, что умер. Мне не следовало. Прости, что не мог усилием мысли остановить течение крови из вены. — Ты... Ты ... Ты все такой же говнюк, Майк! — Да? — Да! — А знаешь, Нэнси, даже приятно видеть, как ты кипятишься. Доставляет радость, как и раньше. Хоть это не изменилось. — Ты мерзавец, Майк. — А ты не знаешь, через что я прошел. И вот в первую нашу встречу уже начинаешь читать мораль. Но мерзавец — я. Спасибо. Очень рад наконец вернуться! Они оба вскипали. Нэнси встала, преграждая собой дверь. Он хотел уйти, сбежать, только непонятно куда. Воспоминания о больнице вдруг показалась такими далёкими, будто прошло лет десять, хотя все происходило только сегодня утром. — Ты всегда думаешь, что кто-то виноват. Жалеешь себя. А маму тебе не жалко? Ты и представить не можешь, через что она прошла. И Уилл? О его чувствах ты подумал? УИЛЛ. — Что ты от меня хочешь?! — он хлопнул рукой по столу. Никто не имел права манипулировать им, используя имя Уилла. Это гразный приём, бесстыжий. Как только ей хватало наглости? — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Попросил у тебя прощения? За что? — За то, что так просто дал себе погибнуть! Ее лицо в его глазах выглядело глупо и безжалостно, а она даже не подозревала об этом. Все, что ему сейчас хотелось, схватить эту книгу и кинуть ей в рожу, чтобы хоть так она почувствовала то, что чувствует он. Когда она вошла, он видел свою сестру, ставшую совсем другой. Злился на нее, но любил. Но в один момент вся любовь испарилась, и осталось только желание причинить ей как можно больше ответной боли. Несправедливые обвинения. Снова и снова. Не успел воскреснуть, как тут же виноват! Но она не унималась: — Я никогда не забуду то, что увидела в тот день, Майк. Я вижу это каждую ночь, когда закрываю глаза. Мы все знали, что произошло. Мы примчались туда и увидели тебя, безжизненно лежащим на полу. Ты был мертвым и окоченевшим, в грязной одежде, заляпанной кровью. И он все это время лежал рядом с тобой. Два ребенка черт знает где, два ребенка, один из которых мертв! — Нэнси... — Куда ты исчез, а? Я думала об этом каждый день, вспоминая твое мертвое лицо. Почему ты лежал там, почему не двигался... Как такое могло произойти с моим дурным младшим братом! Я все думала... Думала, что это не может быть правдой. Что ты спустишься по лестнице и тут же начнёшь прирекаться со мной и родителями... Но этого не происходило. Как получилось так, что ты родился и рос, и мы любили тебя, чтобы в конце концов ты закончил свою жизнь так?Валяясь на полу в луже крови! — Нэнси. — Но это все ничто по сравнению с тем, что испытали родители. Что чувствовала мама, держа на руках своего мертвого ребенка! — Прекрати, — он оступился, захотел выйти, но она поймала его. Его ледяная рука даже не взволновала ее. — То, что ты делал тогда с Уиллом, разбило отцу сердце. Но то, что ты умер — разбило ему жизнь. Он мог злиться сколько угодно, но ты был ему сыном, даже будучи не таким как все. — Нэнси, отпусти меня. — Ты не пониманиешь... — А ты понимаешь?! — он оттолкнул ее так, что она попятилась и чуть не упала. — Что ты понимаешь?! Ты всегда думала только о себе, о том, чтобы не дай Боже, кто-то не прогнул тебя. Непробиваемая Нэнси. Не замечает ничьих чувств кроме своих. Есть ведь только твои желания и цели, да? Да даже сейчас, вдруг в мамочку захотела поиграть? Мне тоже было плохо! И я ни разу не получил от тебя поддержки. Так что знаешь что? Иди к черту! И ты, и отец, и мать! Ваши слова душат, но вам было плевать до тех пор, пока все не обернулось этим. И после того, как я умер, ты вдруг решила, что имеешь право обвинять меня в том, что я плохой сын? Меня всю жизнь травили в школе! Да, я не был идеальным, но я старался насколько мог! Пока мои одноклассники курили травку и закидывались дерьмом, я думал о том, как бы сделать хотя бы что-то, чтобы мной гордились. Я не тянул зелёные с отцовской кредитки, а пошел работать. Я был влюблен, и это убивало меня! И я не знал что делать и к кому обратиться, потому что матери было плевать, тебе было плевать, а отец только и делал, что торчал на работе и смотрел телек! И ноль поддержки! Ноль! Ноль! Он попятился назад, упираясь спиной в косяк. Слышал, чьи-то шаги на лестнице, но это не волновало его. Людей невозможно изменить. — Пошла к черту, Нэнс. Лучше пиши статейки для журналов, у тебя это лучше получается. Он вышел, оббегая застывшую на лестнице мать. Не посмотрел ей в глаза, потому что хорошо знал, что в них. Это выражение всегда заставляло его чувствовать себя виноватым, и он прощал ее, даже когда она была неправа. Все это слишком. Все должно было закончится тогда. Так было бы правильно. Что за дурная шутка дать ему второй шанс?! Хлопнув дверью, он выбежал на терассу. Стояла глубокая ночь, вдоль дороги горели фонари. Его детский велосипед так и лежал, пригнувшись к стене. Как давно это было. Он не знал куда идти, ему просто хотелось идти куда-то, не думать ни о чем, лишь бы мысли собрались в кучу и в душе стало легче. Но выйдя на дорогу и оторвав голову от земли, он замер. Замер так основательно, и сердце ушло в пятки так резко, что ему показалось, будто он падает. Уилл стоял на той стороне дороге и смотрел на него. Падать. Падать без конца. Эта любовь заставит его разбиваться снова и снова. Он изменился. Повзрослел, если так можно сказать, лицо стало более мужественным. Майк знал его другим. Все то же, что с сестрой и родителями. Теже, но другие, вроде рядом, но всегда на расстоянии вытянутой руки. Уилл смотрел на него, застигнутый врасплох. — Я ... Майк хотел что-то сказать, но не смог. Не смог и шагу ступить. Очень резко и очень сильно ему захотелось плакать. Уилл попятился. Сперва только на пару шагов, а потом ещё и ещё, и все это, не отрывая от Майка глаз. А потом и вовсе побежал, оставляя его стоять вот так: одного посреди безлюдной улицы, в отчаянии глядя на мокрую после дождя дорогу.

*

Он хотел вернуться в дом, но передумал. Присел на ступеньках, безжизненно глядя на пустую дорогу, окруженную фонарями. В тусклом свете лампы над головой кружила мошкара. Он ни о чем не думал, в голове было пусто, как в шаре, только сердце ныло, будто на него наступили. Постепенно это отупение начало отходить, он сам испугался его, чувствовал, что начинает проваливаться и вязнуть в каком-то бессознательном полете. Тогда-то на смену бессознательности и пришли воспоминания, мысли о том, как когда-то они сидели здесь вдвоем, и ежась от холода, всё не решались разойтись. Были последние дни лета, на носу висела школа, хулиганы, задиравшее их, уже поджидали за углом. Но со всем этим можно было справиться, пережить, ведь у него был Уилл, а у Уилла был он. Сейчас у него не было никого, и он бы все что угодно отдал, чтобы вернуться в то время. Чтобы не сидеть сейчас здесь, прибитым к месту воспоминаниями и глубиной своей печали. Чтобы встретившись у порога с мамой, не видеть по ее глазам, что она все поняла и все знает. Когда он вернулся, они как раз садились ужинать. Мама поставила ему тарелку, хотя знала, что он не только не спит, но и не ест. Пришлось сидеть, как дураку, и пилить взглядом часы в ожидании, чтобы это мучение наконец закончилось. Он чувствовал себя не только глупо, но и как-то унизительно, понимая, что больше никогда ему не будет места в этом доме и в этой семье. И потому, всю последующую ночь его мучала тревога. Ветки в окно стучали так же, как раньше, и машина из-за поворота выезжала с тем же шипением, что и в его детстве. Все было прежним. Все, кроме него. Его вырвали из жизни, как ноготь, а когда вернули — оказалось, что на его месте уже растет новый. Теперь, куда его не приткни, все не к месту. Зачем, почему и главное как? Отсиживаясь в больнице, он задавался этими вопросами каждую ночь. Если бы не Кевин, они бы довели его до ручки, так что следовало сказать спасибо. И пусть Майк считал Кевина критином и говнюком, в определенном смысле он его спасал. Разговоры помогали не сойти с ума. Продлевать свою недожизнь изо дня в день, по капле. Но дома все было иначе. Тут же все напоминало о прошлой, отличной жизни. Жизни, которую он не ценил. О друзьях, которых он с лёгкостью подводил, будто они всегда будут рядом. Не исчезнут и не кинут его только потому, что их достали его депрессивные эпизоды. И вот он лишился всего. Он даже не думал об этом, мысли сами кружили в голове, сами возникали перед глазами, словно сны наяву. Но одна мысль все же была сильнее других. Её-то он и топил с таким усердием, что и сам не заметил, как начал тонуть. От одной этой мысли невидимые слезы застилали ему глаза. Такие настоящие, что фонарь за окном превращался в кляксу, и он почти чувствовал, как сползающая капля щекочет ему ухо. Почему он убежал? И что это было? Почему? Почему? Почему? Неужели он больше меня не любит...? А должен...? Но это лицо, спустя все эти месяцы вдруг так четко вставало перед его глазами... Как пощечина. Лицо, которое он никогда не сможет забыть. Которое никогда не перестанет любить. Человек, которого он потерял навсегда. Сколько ещё он просуществует а этом подобии жизни со знанием, что все конечно? Что в этой жалкой подделке ничего никогда не будет по прежнему, и их любовь больше никто не вернёт назад? Эта мысль изводила его всю ночь. Изводила его и все утро, пока на лестнице не раздались шаги, и мама не приоткрыла дверь с нерешительным стуком. Эта мысль заняла его голову и свила там гнездо, напоминая о себе мучительной болью, тоской, не проходящей ни на секунду. Ничто больше не будет как раньше. И это не только его вина. Это вина нелепого случая, вина его семьи, которую он так любил и ненавидел одновременно. Одна несчастная осечка и из их выглаженного мирка полетели щепки. Деревянному Буратино раздробили сердце. Но кровь текла, что тогда, что сейчас, совсем по-настоящему.

*

Наутро они все позавтракали в неловком молчании. Порция Майка незаметно ушла в мусорное ведро, и он даже задумался о том, а не завести ли ему собаку. Маленького шпица, жрущего за них двоих. С Нэнси они так и не помирились, и после вчерашнего она с ним попросту не разговаривала. Ну и чёрт с ним! — со злостью думал он. — Нечего лезть туда, куда тебя не просят. Никто из его друзей не знал, что он вернулся. Кроме Уилла Байерса, конечно. Никому и не следовало знать, иначе проблем не оберешься. Как будто так у него не было проблем. Будто существование вне времени, без цели и ценностей можно было назвать чем-то нормальным. Первые дни он даже никуда не выходил. Только сидел на терассе и смотрел, как дождь полощет улицы. Время текло медленно, и он чувствовал это. Это не нарушало его покоя. Прибывая в родительском доме, он все чаще начинал задумываться о том, что не ценил прошлую жизнь, но потом сам себя поправлял: Невозможно ценить то, что у тебя не отобрали! Прошлое кажется безоблачным только потому, что ты помнишь самое лучшее. Те проблемы остались позади, и не обременённый ими ты начинаешь считать, что мог бы прожить эту жизнь как-то иначе. Но ничего никогда не бывает иначе. Ты — это ты. И даже если бы Бог решил обернуть время вспять — он бы стал прежним собой. Таким же вспыльчивым и несчастливым. Так прошло пару недель, и с каждым днём прибывания дома сложностей становилось все больше и больше, ощущение безнадежности охватывало всё сильнее. Обычный — живой — человек мог бы сбежать от всего этого, отдавшись с головой семье или работе, или в отчаянии стать обычным пьяницей, пропивающим свою жизнь с утра до вечера. Но он не мог. У него не было больше школы, в которой можно забыться, работы, в которую можно уйти с головой. Друзей, будущего. Любви, которая едва держала его на полову. Ничего. Только пустота без границ и времени. В такие мысли он проваливался снова и снова. Вещи в его комнате так и остались нетронутыми — они пробуждали воспоминания, а воспоминания давали боль. Он прятался от боли, не смотрел ей в глаза, но она росла внутри него и потому, куда бы он не сбегал, ничего не менялось. Мысли и сожаления топили его, расстилались по поверхности воды как стекло. Он пытался выплыть, но в итоге только сильнее бился о него головой, чтобы в следующий раз утонуть ещё глубже, уйти туда, где уже никто не сможет протянуть ему руку. Дни таких метаний не могли пройти впустую, и в определенный момент он просто не выдержал. Вышел из дома, как только стемнело, спрятал себя в огромной отцовской куртке и пошел прямиком к нему. К дому байерсов. Будто это ему, жалкому дураку, могло хоть как-то помочь. У Байерсов до сих пор горел свет. Майк знал, что ему не хватит смелости ни подойти, ни постучать, а потому просто стоял, как вор, и вглядывался в пылающие жёлтые окна, в надежде увидеть его. Но дом был пуст. Ни мельтешения, ни звуков. Он знал, что за семья там живёт, знал, что миссис Байерс часто засиживается допоздна, но сейчас дом казался совершенно нежилым. Покинутым. Он поступал глупо, да. Понимал, что нет смысла торчать тут, и уж если в голову что-то пришло, то будь добр доводи дело до конца. Он знал, как следовало бы поступить, если уж решил забить на логику и потакать своим желаниям. Но ничего не мог поделать. Не войти, не уйти, мог только стоять, согревая жалкую надежду увидеть в окне его. Лишний раз причинить себе боль. Убедиться, что Уилл не только отлично живёт без него, но ещё и готов упасть в объятия кого-нибудь другого. И он получил то, что хотел. Силуэт появился в окне и исчез, но этой секунды хватило, чтобы отрезвить его. Напомнить о том, что такое реальная жизнь, и что эта жизнь продолжается без него. Чтобы его сердце в очередной раз треснуло, как гнилое бревно. Я бы все, что угодно отдал, чтобы оказаться сейчас здесь с тобой. Все променял бы, чтобы получить ещё один шанс! Но свет в окне погас, и он побрел домой один. Ветер подгонял его в спину, и как бы он не ускорялся, тоска нагоняла его, всегда была на шаг впереди, чтобы прожигать своим взглядом насквозь. Не успел он пройти и мили, как вдалеке послышался какой-то звук. Сперва тихий, звук оказался завыванием сирены, и двигался прямиком к нему. Майк сошел на обочину и спрятался среди сосен. В лицо тут же ударили воспоминания: запах хвои, леденящий холод пробирает до костей... Тревога, не отпускавшая его не на минуту, начала расти, и хотя он понимал, что ему ничего не грозит, в голову полезли дурные образы. Спустя пару минут мимо промчалась карета скорой помощи и полдюжины полицейских машин. Он уставился на них и на опустевшую дорогу, не в силах пошевелиться. Но сирена затихла, и тогда ужасающая мысль вспыхнула в его голове: «Там же мой дом!». Нет, глупость какая, почему это целый картеж должен гнаться именно за ним?! И все же... Любопытствл взяло вверх. Он ведь только и делал, что проводил часы за созерцанием времени, смотрел как стелется снег, а после, как сосед сгребает его лопатой. Потом снег таял и шел дождь, резко становилось тепло и влажно, и соседи запрыгивали в машину в лёгких дождевиках. Он подглядывал за ними, да. Но на этом не построишь жизни. Поэтому когда подвернулся шанс увидеть хоть что-то, он воспользовался им. Выйдя на дорогу, он просто полетел на свет, как насекомое. Стояло позднее время и город спал. Внезапное происшествие оживило его, и оживило интерес внутри Майка. Он уже был осторожен в прошлый раз, и это ни к чему не привело. Сейчас же, внутри разгорелось странное предчувствие: он должен оказаться там и посмотреть, увидеть, что произошло собственными глазами. Дорога заняла у него не больше пятнадцати минут. Он бежал, но как только свет стал ярче и впереди осталось чуть больше двухсот футов, остановился. Дорогу обступили люди. Майк накинул на голову капюшон, пряча лицо, стал чуть позади толпы. Сначала ему не удавалось ничего разглядеть, но потом из дома вывалились люди в форме. Полицейские обступили человека в наручниках и усадили в машину. Скорее всего Майк не знал его, да и это было не важно. Гораздо сильнее его впечатлили две каталки с телами. Двое парамедиков везли их прямиком в машину скорой помощи. Пакеты были какими-то странными, как будто пустыми, и Майк сразу же понял: они детские. Два детских тела завернутых в брезент. — Тут не на что смотреть, расходимся! Голос шерифа Хоппера он узнал бы из твсячи. Хопп встал перед толпой, на его лице поблескивали мигалки полицейских машин. Майк глубже затянулся в капюшон и попятился. — Давайте! По домам! Не хватало ещё, чтобы Хопп узнал его. Он и так насмотрелся, вдоволь. Но вдруг одна мысль пронзила его настолько, что он замер: «Со мной было так же? Они также смотрели, как меня заталкивали в машину? В пластиковом пакете? Пока жизнь моя оставалась позади?» Он конечно знал об этом, но знать и видеть вещи разные. И вдруг ему стало настолько плохо, что он попятился и почти сел на дорогу. При жизни у него часто тряслись руки и звенело в ушах от тревоги, но сейчас его прямо таки оглушило. Он сжал голову, и как будто увидел все заново, но только с другой стороны: ночь, все замело снегом, от сырости и холода деревья обледенели. Вокруг стоят люди, полиция, его родители и Он. Но его самого больше нет. Он лежит в мешке, мертвый. Их любовь позади, и вот та вечность, которой он боялся, вечность, в которой его нет, уже наступила. Он ушел в себя настолько, что и не заметил, как люди начали на него оглядываться. Странный парень раскинулся на траве. Больной человек или нарикоман? Пара тройка глаз уставились на него с недоумением, а потом... он вдруг встретился взглядом с Хоппером — глаза в глаза, всего на пару секунд. И помчал прочь. Интересно, он узнал меня? И так ли страшна смерть? Им было больно, когда я умирал? Все мысли смешались в кучу. Он не различал их. Он бежал так быстро, как только мог. Было так плохо, так плохо!, что сил не оставалось ни на что. Он бежал, сбивая подошву кросовок туда, где должен был быть его дом

*

Он лег на кровать. Оцепенение вернулось и сковало по рукам и ногам. Слишком много всего, слишком сильные чувства для одного человека. Особенно, когда твое сердце не бьётся, а чувств и подавно не должно быть. Все произошедшее сломало его настолько, что даже отчаяние перестало ощущаться, как раньше. На смену ему пришло смирение, боль достигла того градуса, что его парализовало. И силы остались только на то, чтобы тонуть, молча уходить на дно, пока к поверхности взлетают пузырьки. Взлетают, чтобы лопнуть. Так же, как и он. Где я был все то время, что меня не было? Куда исчезло то, что я называю собой? Неужели вся наша жизнь — это сплошной обман, где повсюду только одно: смерть, смерть и снова смерть? Наверное, так и есть. Просто об этом не хочется думать, пока счастлив. Но я не был счастлив. Неужели поэтому я любил Его с таким отчаянием? Думал, что в любви я буду спасен? Нет, не так. Все намного хуже. Я пытался забыться в его любви, исчезнуть в нем, стать частью его жизни, чтобы не думать о том, как ничтожна и бессмысленна моя. Господи, как же ему хотелось сейчас заснуть, провалиться в тот странный мир снов, который был у него при жизни, да что угодно, лишь бы не лежать так, пропуская перед глазами одни и те же картинки. Ненавидя себя все сильнее с каждой минутой. Но мир грез не был ему доступен, и все, что он видел этой ночью: свою ожившую память, жёлтое, пылающее окно в темном силуэте дома, и там, в окне, его фигуру, появляющуюся на несколько секунд, чтобы его сердце и память лишний раз намнили, что уж они предательски живы. Что уж они точно не будут спать. Что стоить хотя бы искре сознания зажечся в нем, и первое, что он вспомнит — его лицо и свою смерть. Как жизнь отнимает у него все, как лишает ни с чем. И так снова и снова, снова и снова, снова и снова.

*

Соседи вывесили рождественские гирлянды, и это напомнило ему, что прошел почти год. Видя до боли знакомый пейзаж в окне, лениво проезжающие машины и мигающие огни по ту сторону улицы, он испытывал тоску, будто оказался в прошлом, где все пытался отыскать себя и никак не находил. По ночам в создавшейся тишине было слышно, как мокрый снег скользит по крыше, как хрустит тонкая корка льда на створках окна. Шелест снега и завывание ветра, и скрипы стен — все это создавало какофонию, в которой он пытался угадать мелодию. Наверное, так ему было бы легче поверить, что у Бога есть некий замысел, и его судьба — это не случайность, а рок. Смысл есть, просто он его пока не замечает. А между тем прошло почти три недели с его возвращения, и легче не стало ни на каплю. Страх не сгладился, и тоска только крепла, душила его как ледяная вода, из которой он никак не мог выплыть. И самое страшное, что с каждым разом, когда казалось, что хуже уже некуда, становилось все хуже. Оказалось, что тоска не имеет дна, и тонуть в ней можно бесконечно. — Поедем-ка со мной, — сказал отец в один из таких вечеров. Было достаточно поздно, время вечерних новостей и пинты холодного пива — его неизменных привычек. Сегодня привычки отошли на второй план. — Давай, поможешь мне. Я жду в машине. Ехали они молча. Повалил снег, черта города осталась позади. Навстречу гнали машины и фуры, дорога расступалась и закручивалась, как воронка. Минут через десять их остановил опущенный шлагбаум и ровный ряд машин. Поезд промчал, оглушая, и вновь исчез в темноте. Все замерло, и спустя минуту они вновь двинулись, но настолько медленно, что Майк смог опустить голову на стекло и глядеть на феерверк снежинок, медленно плывущих в воздухе. С отцом разговор не клеится, да они и не пытались. Майк знал, что контакта не будет, а наказание игнорированием его порядком достало. В итоге, они приехали на склад, где его заставили выбирать маме пылесос и другую мелочь для дома. Людей было уже немного, и он обратил внимание, что никто не бродил в одиночку. Обычные семьи выбирают обычные вещи для своей совершенно нормальной жизни. На обратном пути отец зачем-то попытался заговорить, заставляя его чувствовать себя неловко: — Думал, так ты хоть немного развеешься. — Да уж. — Надо видеть что-то кроме стен и телевизора. — Согласен. Их снова остановил поезд. Майк смотрел на опущенный шлагбаум и скользкие линии рельс. Разговор, в котором тебе не услышат, хоть из кожи вон лезь. Вот бы оказаться где-нибудь не здесь... — Знаешь, когда тебя не стало, многое изменилось. Он бросил быстрый взгляд в стекло заднего вида, но отец не смотрел на него. — Парни на работе часто обсуждают политику, новости, этот новый вид рака... Обсуждают, а потом снова возвращаются к своим делам. Я не обращал внимания раньше, но когда ты умер, что бы не происходило — все стало неважно. Смерть от рака, гомики, Союз, разрабатывающий новое оружие... Вокруг одни разговоры о том, как жить правильно, но они то знали, что дома их ждут. Понимаешь? Майк кивнул, хотя и не понимал, к чему отец клонит. — Жены, дети, мужья... Быть идеальным членом общества — это такая игра, которой придерживаешься, чтобы... не знаю, не сойти с ума? Потому что у всех были семьи... Но не у меня. Ненси не разговаривала со мной, твоя мама тоже. В доме перестало хватать очень важной части. И так... постоянно. Я все думал, когда же это закончится. Хотя и понимал, что никогда. И какой смысл, скажи, был во всем, что я делал, если в конце концов мой сын смотрел на меня только с фотографий? Ник покупал своим детям на день рождения железную дорогу, а мы тебе — цветы на памятник. Он запнулся, будто не привык говорить так много и набрал в рот слишком много слюны. Тяжело вздохнул, выпуская изо рта пар: — Не знаю, может я неправильно живу эту жизнь. Всю эту жизнь прожил неправильно. Они встретились глазами. Отец медленно отстукивал по рулю. Хотел сказать ещё что-то, только непонятно кому: себе или ему. И тут, послышался рев и грохот, вспышка света слева, и приблизился состав, чтобы заглушить его слова. Но он молчал, и только когда поезд остался позади и поднялся шлагбаум, сказал: — Мне так жаль. Правда жаль. Прости. Майк знал, что люди, как его отец, не меняются. Не в этом возрасте. Ни разу за все время он не похвалил его, не спросил как дела в школе, не утыкаясь при этом в телек. И тут вдруг его постаревшее, дряблое лицо стало таким жалким. Майк бы заплакал, но вместо этого ощутил только тоску: ничего уже не изменишь, а впереди их ждёт только старость. Но вслух сказал: — Мне тоже. — И когда сзади засигналила машина, в нетерпении добавил: — Поехали домой.

*

Ночью он лежал и даже как будто видел сон. При жизни такое бывало от усталости, когда мозг начинал дорисовывать странные картинки и образы, а глаза сами собой слипались. Всю ночь ему казалось, будто он парит, будто потолок принимает странные образы, расчерченные дымкой, будто над ним клубятся облака, серые, как тучи и алые, как кровь. С наступлением рассвета он снова вспомнил лицо отца в машине. Каждый раз ему казалось, что это последняя капля, что очередной удар доломает его... Но он упорно стоял, как оловянный солдатик на одной ноге, и пока какая-то фарфоровая кукла лежала счастливо разбитая на полу, он с досадой мог гордится что сам сплавлен из олова. Открыл «Войну миров» и начал читать заново, а когда закончил, был уже третий час. Мама позвола его помочь с уборкой после чего накрыла на стол, и семья села обедать. Майк вышел на веранду и сел, слушая, как дождь колотит по крыше. Потом заметил оставленную пачку сигарет и с интересом покрутил ее в руке. Что будет, если затянутся? — Ты же не можешь курить. — А что, я когда-то? — он обернулся, окидывая Нэнси беглым взглядом. — Ты что-то путаешь. Я — гордость семьи. — Мы же знаем, что это не так. — Да ладно? — он принялся крутить сигарету в пальцах. Она навеяла на него воспоминания. Ночь, зима, отколотая плитка в ванной. Темнота облепила стекло, и только снег... — Но это не плохо. Не обязательно быть лучше всех, чтобы тебя любили. По затылку пробежал холодок. Ему не нравилась ее пауза. Она как будто ждала его реакции, а он не хотел реагировать. Отвечать, бороться... — Иногда любовь ранит, знаешь? Причиняет боль. Но это не значит, что тебя не любят или хотят потерять. Иногда человек живёт так, что никому не нужны ни он, ни его проблемы, и тогда он и сам лишается такта и способности понимать других. Но это не значит, что ему на тебя плевать. Это станет очевидно, если научишься видеть дальше своего носа. — Чьи это сигареты? — он прервал ее, продолжая крутить пачку в руках. Внутри лежал окурок. Кто-то бросил так? Он проигнорировал слова сестры, так как давно научился не слышать ее так же, как она не слышала его. — Кто-то приходил? — Вроде нет... А что? Бронзовая пачка «Кэймэла». Смятая, будто ее очень долго носили в кармане, лежит на сидушке велосипеда. Вчера её тут не было. Он задумался не просто так, он ведь и сам курил такие когда-то... — Нет, ничего. Точно никто не приходил? — Я не знаю... Сегодня — нет. Майк, ты странный. Ты куда пошел?! Он встал, оставляя ее на едине со своими расспросами. Дождь утих, он накинул капюшен на голову. Хотелось подумать. Хорошенько проветрить голову, подальше отсюда. Уходя он оглянулся, глядя как она стоит под козырьком в своем длинном джинсовом сарафане. Он испытывал к ней странные чувства нежности и злости. Вроде и любил, как сестру, но ненавидел так же, как ненавидят школьную учительницу за вечные попытки выставить тебя идиотом. По телевизору сегодня передавали вьюгу. На улице потемнело от тучь, в груди что-то неприятно заныло уже в который раз. При каждом шаге он как-будто наступал на иголку. Куда он шел — он не знал. Но выбора было немного. Впереди его ждал опустевший центр Хоукинса, а за ним дом Байерсов... Правда он не был уверен, что не повернет назад.

*

И снова он стоял здесь, только теперь страх сковал ещё глубже, став поперек горла. Дурацкие сигареты мазолили глаза. Он не сомневался — Уилл оставил их, Уилл приходил. Только зачем? И почему не поговорил? Пока он задавался вопросами, ответ мог быть какой угодно, и его сердце не было разбито окончательно. Может по глупости он лелеял надежду, что все ещё можно склеить. Знал, что это неправда и надеялся. А что ему оставалось бессонными ночами, кроме как мечтать? Ненавидеть себя, мучать и снова надеятся... Но сейчас, стоит им заговорить — все будет кончено. Раз и навсегда. Ты ведь уже закончил, тебя ведь уже почти нет, так в чем проблема? Почему так отчаянно хочешь жить? Что это за состояние между жизнью и смертью? Может он в чистилище? Может все это ему только мерещится? В спальне зажёгся свет, он отчётливо увидел миссис Байерс, мелькнувшую в окне. Подул ветер, заставляя его сильнее затянуть капюшон. Ни разу в жизни он не боялся так, как сейчас: просто постучать, стать жертвой момента, который изменит все. Он закрыл глаза, позволяя себе всего на секунду отдаться воспоминаниям: его зелёные глаза, родинка на щеке, они одни в машине, лето, предпоследний год старшей школы, ждут друзей у дома Лукаса, в тени аллеи. Уилл смеётся так, будто он рассказывает что-то жутко смешное, но на самом деле смысл не в шутке — он уже влюблен, просто Майк об это ещё не знает. Всего немного пройдет до первого смазанного поцелуя, до неловкого пути домой из кинотеатра, до того момента, пока они не будут лежать, целуя друг друга, на узком диване в его подвале. По телеку будут пугать смертями от СПИДа и растущим уровнем проституции, но их этот бред не коснется, ведь у них свой мир. Мир, в котором они целуются и играют в ДнД, а потом Уилл дрочит ему и шепчет на ухо такие пошлости, что лицо горит. Лето, старшая школа, солнечный свет слепит, они сидят за соседними партами. Кока кола, сигареты, тайком скуренные за углом, первый бокал вина пролит на новую футболку... Вещи, которых у них никогда больше не будет. — Майк? Уилл стоял на входе, настеж открыв дверь. Свет на его спиной струился, рисуя причудливое очертание. Его лицо, при этом, было совсем темным. «Майк»? От этого голоса ему стало физически больно. Голос, который он так любил. Голос единственного человека, который любил его по-настоящему. — Привет. Он стал, как истукан, руки по швам. Настолько обомлел, что забыл о пачке в руках и выронил ее. Не хотел оборачиваться, не хотел смотреть Уиллу в глаза. — Я, вроде как, вернулся. — Я знаю, Джонатан сказал. — Вот как. — Да, я ... — он замолчал. Майку казалось, что его глаза блестят, — ...приходил. На самом деле я знал, что ты возвращаешься ещё недели три назад. Вот оно значит как? Тогда почему не пришел? Почему не сказал ничего? Так боишься отрывать пластырь? В твоём случае останется только рана, мою рану уже никак не заделаешь. — Да, да, типо того. Я много времени провел в больнице, знаешь, с такими людьми как я... — Хочешь зайти? А? Уилл отступил, пропуская его вперёд. — А твоя мама? — Она знает. В этой семье все знают, так что... Войдёшь? — Да. Да, конечно. Он вступил в эту рамку света так смело, что совсем забыл о страхе, но страх застал его в расплох в лице миссис Байерс. Майк остолбенел, почувствовал себя полным дураком и все никак не мог сообразить, куда ему опустить глаза. Но она не растерялась, подбежала к нему, сбивая с ног. Только слов ни нашла, что сказать не знала, а потому только и могла, что держать его с такой силой, будто иначе он ускользает в ту самую темноту, из которой только что появился. Путь до комнаты Уилла он знал настолько хорошо, будто был здесь только вчера. Только вчера он спал на матраце под его кроватью, но стоило глазом моргнуть, как кровать сдвинули, и на стенах стало слишком пусто, а вся волшебная атмосфера растворилась в воздухе. — Ты такой же, каким я тебя помню. Как в ту самую ночь... Пораженный этой переменой (ведь его комната совсем не изменилась) он так и не мог заставить себя обернуться и посмотреть на Уилла. Видел его вскользь, издалека, как угодно, только не лицом к лицу. В чем же дело? Но Уилл стоял и не думал исчезать, дверь, плотно прихлопнутая за его спиной, не давала возможности скрыться. И Майк поднял взгляд, стараясь не выдавать страха: — Брось, это тонна косметики на мне, чувак... Так хотелось отшутиться, свести всю боль в себе к глупой шутке и выплюнуть ее, как косточку. Только косточка застряла в горле, на давая ему забыться. Уилл так изменился. — Ты выглядишь иначе... Совсем другой. Ещё выше и мужественнее, и волосы сострижены совсем коротко. Черты лица заострились и от доверчивости, которую он так стремился защищать, не осталось и следа. Майк не заметил этого раньше. Образ Уилла рисовала его тоска, и он настолько увяз в ней, что и сам не заметил, что влюблен в призрака. Ведь только для него время застыло. Для Уилла оно шло: незаметно, но всё так же неумолимо. Оставляя секунду где он есть, в противовес той самой вечности, где его нет. Пошатываясь, Майк сел. Кровать заскрипела, а он опустил взгляд пол, чувствуя как образовавшийся в тишине вакуум разрывает ему голову. У них могло быть так много, а в итоге не будет ничего. И теперь этот человек будет принадлежать другим и любить других, но только не его. — Все хорошо? — Да... Хотя не то чтобы. Извини. Ты... стал старше. Майк улыбнулся одними губами. Уилл отступил на шаг, прижимаясь к двери. Она была холодной и гладкой. Холодная, гладкая, здесь и сейчас. Эти мысли немного отрезвили его. Дверь, за ней комната, перед дверью стол. На столе три неровные царапины от резака, на углу скол. За окном голое дерево и вид во двор, раньше там спала собака, сейчас просто набросаны доски и свален хлам. Вот так. Так он приучил себя не выпадать из реальности, если боль и тоска становились невыносимыми. Когда кажется, что проще со всем покончить, нарисуй в своей голове последовательную картинку: путь до соседней комнаты, где спит мама, вспомни какого цвета простыни ты вчера доставал из стирки. Три жёлтых пятна от кофе, новенькие кроссовки, пылящиеся в шкафу ждут тебя с прошлого года. Нарисуй все это. Это — по-настоящему, а отчаяние когда-нибудь закончится. Он отшел от двери, странно пошатываясь в образовавшемся пространстве и сел рядом с Майком. — Тебе плохо? Странный вопрос, Майк сидел, опустив голову в ладони. Тогда Уилл потянулся и ткнул в него пальцем. Настоящий. Майк от его движения проснулся и медленно перевел растерянный взгляд. И тогда Уилл закрыл глаза, не выдержал, слезы сами хлынули, и он задрожал, как дурак, как маленький мальчик, все пытаясь унять дрожь. Но чем сильнее старался, тем сильнее начинал плакать. Майк потерялся, не понимая, что происходит, и что следует сказать, как остановить все это. Он так старался сделать что-то, что в итоге не делал ничего, и Уилла это злило, но плакал он все сильнее и сильнее. Как дурак. Размазня. Ну не сейчас же. Но слезы не останавливались. Он хотел прекратить этот концерт и начать говорить, ведь все это время так сильно жалел о вещах которых не сказал и не сделал. Только взгляд Майка, такой же нежный и ласковый, был совсем прежним, и это разорвало его, как раскалённая печка стеклянный горшок. Тишина приходила на смену слезам, и это ещё больше давило. Жалость к себе становилась невыносимой, и не глядя на то, что Майк был рядом, он не мог заставить вести себя по-человечески. «По-мужски», как сказал бы папа. Не как размазня. А когда Майк сказал: «Мне жаль, что я больше не умею плакать», под хруст льдинок за окном и такое одинокое завывание ветра, стало и того хуже. Он опустил лицо в ладони и просто выл, без всхлипов, растирая слезы по лицу. Они оба молчали. Вышло так глупо, вопросы повисли в воздухе. Майк достал из кармана пачку сигарет: — Спасибо за них. Правда вышло... ...Уилла вмиг холодный пот прошиб. Он хранил эту пачку в ящике стола целый год. Сигареты своего мертвого друга в мятой упаковке со следами пальцев. С маленьким, недокуренный огрызком внутри. Это убивало его, но он не мог забыть, потому что казалось будто тогда память о Майке умрет. Будто тогда по ту сторону ему станет ещё более одиноко. Он видел сигареты и рыдал почти каждую ночь, вспоминая как это было. Но сейчас от вида этой самой пачки в его руке, он ощутил себя так, будто кто-то врезал ему в живот. Ночь, Майк идёт пьяный, слегка пошатываясь, его шапка белая от снега. Так хочется поцеловать, но он терпит до самого отеля, а потом ждёт его, из ванной, голого и красивого. Вода стекает с волос пока он, дурак, стоит напротив окна. — Зачем ты сделал это? — Сделал что? — Умер. Вопрос поставил Майка в тупик. Глаза Уилла, воспалённые от слез, резали без ножа. — Я не вибирал умирать. Если бы я мог изменить это, я бы все отдал взамен, веришь? Чтобы все было как прежде. — Нет. — Уилл встал. — Нет, нет нет... Он попятился, отвернулся и не смотрел Майку в глаза. Ну конечно. Ты ведь и так знал ответ. — Прости. Прости, это сложно принять. Я столько бессонных ночей провел думая об этом. Я так часто думал о нас. И... — он замолчал, явно волнуясь: — Есть ли кто-то, кто бы позаботился о тебе? Я имею ввиду не маму и не Джонатана. Кто-то, знаешь... Вместо меня. — Что? Он не ослышался? — Я имею ввиду... — Я понял, что ты имеешь ввиду, Майк. Я как-то непонятно выразился? Я же спросил: тебе плохо? Потому что ты явно не в себе. — Стой! — он развел руками в привычной манере, и это поумерило пыл. От каждого знакомого жеста, от интонаций, которые он знал и знал, что больше не услышит, к глазам подступали слезы. — Я знаю... Я не имею права задавать такие вопросы, но мне очень важно знать. Очень. Что кто-то о тебе позаботиться и... — Закройся, Майк. Заткни варежку, серьезно. Иначе я врежу тебе. Он не ожидал от себя такой ярости. Все, что угодно: боль, любовь, обиду, но только не злость. Он так долго защищал Майка ото всех, а тут резко захотел начистить ему рожу. — Любить меня? Так же, как любил ты? Когда не старался просто зажать рану на своей ноге? — Майк открыл было рот, но он не дал ему сказать. — Да? Когда кровь лилась во все стороны, а ты умирал у меня на руках так легко, будто тебе этого хочется? Из этой хреновой дырки кровь била фонтаном, а ты не мог просто прижать сраную тряпку, чтобы я сбегал за телефоном! Руки начали дрожать от злости, и подбородок ходил ходуном из стороны в сторону. Обычно от страха и обиды он начинал заикаться, но сейчас слова выплевывались легко, как пульки. — Так сильно хотелось сдохнуть, да? Настолько сильно ненавидел себя, что решил, что проще сдаться? Потому что каждую ночь я думал об этом и не понимал... Почему? Ты даже не пытался спасти себя. Ты лежал у меня на руках, такой хрупкий и беззащитный, на этом чертовом полу, весь в крови и с разбитым носом. Пока глаза не стали мертвыми, пока не окоченел, не остыл, не оставил меня там одного! Для тебя все закончилось, а я продолжил жить! И каждый день, каждый, я не мог забыть этот момент, когда ты перестал отвечать, когда исчез. Когда твое тело окоченело, а я продолжал прижиматься к тебе, как дурак. — Хватит. — И знаешь, что самое страшное? Принять, что я больше никогда тебя не увижу. Никогда не встречу на этой земле. Ждать каждую ночь, что ты войдешь, что я услышу твои шаги или увижу тебя в окне и знать, что этого не будет. Не просто знать. Помнить. Помнить, как ты умирал. И эта долбанная недокуреная сигарета, эта смятая пачка долбаных сигарет... Это всё, что осталось мне от человека, которого я любил! — Мне жаль. Уилл, мне так жаль, правда... — Я не мог забыть тебя. Я знал, что должен, иначе это убьет меня. Я так хотел залезть в эту чертову ванну и вскрыться, или наглотаться таблеток, да что угодно — лишь бы боль прекратилась. Жизнь превратилась в боль, и что бы я не делал —я не мог из нее вынурнуть. Мне все, все повторяли, что надо забыть, что боль утихает, что приходит смирение... И знаешь, что? В жопу смирение! В жопу! Я так сильно любил тебя, так сильно, я знал какой ты ранимый, как близко к сердцу принимаешь жизнь, как ты мечтал, чтобы тебя любили. Я помнил каким ты был маленьким, помнил все дурацкие моменты, связанные с тобой. И если бы я забыл, это значило бы, что ты остался лежать там один, в этой сырой земле, в этом деревянном гробу, пока все остальные просто живут дальше! Он выдыхался. Боль просачивалась как кровь, сквозь открытую рану, сквозь дыры, сквозь швы. В голову ударила злость, но её сменила слабость. Как он мечтал однажды выплюнуть все это, схватить Майка за шиворот и ошпарить обидой с головы до ног! Это несправедливо. Несправедливо то, что с ними произошло. Несправедливо то, что он любил его и с такой лёгкостью бросил. Несправедливо было провести всю жизнь, оплакивая его. И бросить его одного гнить в земле, тоже несправедливо. Но сейчас он сидел перед ним на кровати, как будто действительно живой, и такой ранимый, не виноватый ни в чем, что Уилл просто сел, положив ладони ему на ноги и стал говорить так тихо, будто Бог действительно мог их услышать: — Я так сильно тебя любил! У меня не было никого, Майк. Никого, кто бы понял меня, кто бы стал мне настоящим другом. Отец ненавидел меня и издевался, в школе меня либо дразнили, либо игнорировали. Я был не таким как все, но не мог поделиться этим ни с кем. Одиночество убивало меня. Мир такой жестокий... Все эти новости о СПИДе и политике, озлобленные консерваторы, либералы, которые сидят опустив руки. Человека убивают, а все продолжают жить, лишь бы на секунду не уловить этот настоящий, страшный мир. Выстраивают счастье в обход чужому горю. Парень из соседнего штата расстрелял десятерых одноклассников и что толку? Уже никто об этом и не вспомнит. Мимолётное счастье выстроено на костях. Человек человеку волк, Майк. Все умрут. Все, кого мы любим. И никто по-настоящему не важен. Я ощущал это как никто другой, все это давило мне на голову, как обвалившаяся крыша. Ведь я уже знал, что значит быть потерянным в мире, полном смерти. Я знал, что значит просыпаться от кошмаров по ночам и жить в кошмарах, когда мир... Он рядом, но всегда на расстоянии вытянутой руки. А под ней яма без дна. Вот он мир, в котором я жил. Но, — он улыбнулся, и его голос стал нежным: — Появился ты. Такой, о каком я и мечтать не мог. Такой невероятно красивый и смешной, и храбрый. Всегда готовый защищать. Я будто нарисовал тебя, и ты оказался настоящим. Наверное он ждал, что Майк что-то скажет, как всегда, попытается вставить пару слов невпопад, но Майк молчал. Тогда он продолжил: — Я думал, таких людей не бывает. Ты именно такой, каким должен быть человек. Добрый, чуткий, готовый встать на мою защиту. Ты закрыл собой все дырки через которые меня покидало желание жить. Я боялся мира, что если расслаблюсь, снова вернусь в кошмар. Я ненавидел все, что меня окружало. И только твоя любовь заставляла меня жить. Но, — он должен был закончить, донести мысль без которой все сказанное было бы неполноценным. — Но потом ты умер, Майк, у меня на руках. Истёк кровью у меня на руках. Я держал твое мертвое тело, я видел как тебя выносят. Ты спас меня, чтобы в конечном счёте я остался в ещё большем кошмаре! И все просто по вине нелепой случайности, потому что тебе было проще бросить меня, чем бороться. И из-за тебя я вынужден проходить через все это снова и снова. Но это не значит, что я перестал любить тебя. Я мечтал, чтобы ты вернулся ко мне как угодно: хоть котиком, хоть золотой рыбкой... Увидеть тебя снова хоть раз... И каждый раз, Майк, каждый раз понимание убивало меня! Ведь как бы я не просил, ты бы не смог вернуться, и никто, никогда не стал бы для меня тобой! Майк молчал. За окном выла вьюга, на лестнице за дверью что-то скрипело. Потом послышались шаги и в комнату вошла миссис Байерс: — Там на улице кошмар, что происходит. Майк, звонили твои родители. Папа скоро заедет за тобой. Она была так некстати, но это заставило Майка проснуться. Он выглянул в окно и увидел снег, летящий почти паралельно к земле. На той стороне дороги в окнах горел свет и два квадратных огонька то появлялись, то исчезали, заносимые вьюгой. Он поймал себя на мысли, что принял это завывание за шум в собственной голове. Вот ведь в чем дело: Уилл говорил, и он слушал, но никак не мог понять его слов. В голове царила полная неразбериха. Все так навалилось, чувства и правда казались невыносимыми. Он абстрагироваться и слышал только тон его голоса и свист, и скрипы, как какую-то мантру, защищающую его. Но потом ворвалась миссис Байерс и... Он пришел в себя. Истерика накатила волной. Он задрожал, хотя не чувствовал холода, хотел ответить, но вместо этого начал ловить ртом воздух. Нет. Нет. Нет. — Майк? Майк сел, скатился на пол, приложился спиной о ножки кровати. Перед глазами все слилось в сплошное пятно. Он принялся раскачиваться, как неврастеник, пытаясь прийти в себя. Качаться, как бумажный кораблик за острых гребнях. Как бравый капитан. Нет, этого не может быть. Нет, нет, нет, нет... — Майк! Понимание обрушилось на него, как лавина, придавило к земле, не пошевелиться, не слова сказать. Как гвоздями прибили. Вся тяжесть последствий разом упала на плечи. Он зарыдал, в голос, только без слез, но плакал совсем как ребенок. Уилл в недоумении смотрел на него, а потом схватил и поцеловал в висок: — Хватит, хватит, Майк. Все хорошо. Нет, ничего не хорошо. Он уже был мертв, уже лежал под этим снегом, принадлежал этой земле на целую вечность вперёд. И все, что ему оставалось, смотреть сквозь крошечную дырочку, будто специально для него оставленную, как там на поверхности искрится свет. Жизнь бурлит, но уже недостижимая, уже не его. Такая красивая. И беспощадная. Жизнь, которая отняла у него все. И вот же черт, только что он понял, что виновата была вовсе не жизнь! Он сам лишил себя всего. Собственными руками. Все это время он считал, что не был нужен никому, что чувства прошли, что все научились жить дальше, без него. Как же он обманывался! Так громко кричал, что его не понимают, что в итоге сам перестал понимать других. Все те месяцы, казавшиеся ему мукой. Но мука была не там, она наступила сейчас, когда он все понял, но менять что-то было поздно. Он верил, пытаясь уберечь свои чувства, что Уилл будет счастлив с кем-то другим. Он провел целые ночи, оплакивая свое разбитое сердце. Но это сердце Уилла было по-настоящему разбито. Сердце его мамы. Жизни людей, которые остались, когда его не стало. Он думал, что они отталкивали его. Но на самом деле это он всех оттолкнул. А потом, как отличный игрок, сбил все кегли одним ударом. Господи. — Боже, какой же я кретин. Я ведь сам себя к этому подвел. Настолько глубоко пал, что уже просто не видел выхода, что проще было даже не стараться. Варился в этой тоске так долго, что перестал понимать, что страдаю. Те месяцы в больнице были кошмаром. Только пришедшее осознание, страх потери и бессонные ночи, в которых можно убивать себя снова и снова. Но сейчас он понял, что ошибался, что настоящий кошмар настал для него только сейчас. Уже ничего не вернёшь назад. Себя не оживишь, не обернешь время вспять, не попросишь у родителей прощения. И один на двоих колледж их больше впереди не ждёт, и никогда больше они не проживут жизнь вмести. И даже нежного, теплого поцелуя от Уилла больше не будет. — Господи, я был дураком. Уилл упёрся в него лбом: — Ты и сейчас дурак. Ты бестолочь, Майк. — Ты понимаешь... — говорить вдруг стало тяжело, будто он изъяснялся на чужом языке, — Ты понимаешь, что как прежде не будет? Что я либо не умру никогда, либо... Умру хоть завтра. Слова повисли в воздухе. Уилл не отвечал, и тогда Майк впервые за все время прямо взглянул ему в глаза. Сперва ему показалось, что Уилл сейчас снова разозлиться и примется его отчитывать, но этого не произошло. Вместо этого Уилл снова стукнулся в него лбом, заставляя опереться о кровать. — Я так соскучился, — сказал он. За окном мела вьюга. Отец Майка уже заводил машину, чтобы приехать и увезти его назад.