Бабочка

      — Светик, ты тут как? — Диана прошмыгнула в палату, тихонько прикрыла дверь и охнула: Светлана лежала, сжавшись комком, тяжело дышала, кусала губы и сжимала одеяло до побелевших костяшек.       Стало понятно почему медсестра на посту только покачала головой и на вопрос: «Как там дела у Светки?» — не ответила ничего вразумительного. Буркнула еле разборчивое:       — Сама увидишь, — Диана увидела.       «Ну уж нет! Так не пойдёт!» — быстренько пристроила компот и цветы прямо на пол у кровати, присела на табурет, погладила сжатые пальцы и прошептала в самое ухо:       — Привет, — нахмурилась, не увидев реакции. Девушка, как лежала, так и продолжала лежать, будто была где-то далеко. Только постанывала на каждый вдох. — Светик, а теперь признавайся — где болит? Буду тебя лечить, раз эти ироды ничего дельного сказать и сделать не могут! — очень хотелось лечь рядом, обнять и дождаться, пока боль — до старательно сдерживаемых стонов — хоть чуть-чуть угаснет.       И Диана не сдержалась: «Ну, чё? Была ни была!» — скрутилась на табурете в букву «зю», пристроилась на подушке нос к носу и… собравшись с духом: — «Хуже точно не будет», — поцеловала. Всего на секунду прикоснулась губами к ледяному носу и тут же отпрянула. Решимость куда-то испарилась, лицо налилось цветом помидора, а главное — Света так и продолжала лежать. Ни дёрнулась, ничего…       — И как же тебя будить? А, спящая красавица? — на душе у Дианы стало неспокойно: «Мда, боялась, что пошлют на хер… А тут все серьезнее».       — Ладно, подождём, — вердикт был произнесен решительно. Отчего-то Диане казалось, что слышат ее слишком хорошо, но… — Ты учти, Светик, я ждать буду до победного: выгонять будут с собаками и вызовом милиции. Без меньшего — не пойду! — губы ещё раз коснулись уха, и Диана победно улыбнулась: Света все же дёрнулась. Едва заметно. А стоило приблизиться снова — перестала дышать: только одеяло сжала с ещё большим остервенением.       «Думаешь, что ничего не видно, а вот и видно. Ну, нет, мы не мытьем, так катаньем! Это ты, Светлана, меня, Диану Арбенину, в действии не видела! — улыбка выползла на губы сама собой. — Еще повоюем за светлое будущее! А пока займёмся делами насущными», — Диана закатала рукава и оглядела палату, думая, чем бы таким себя занять.       «Точно, ромашки! — выгребла основательно подвявшие цветы из вазы и, громко хлопнув дверью, пошла искать подходящую мусорку. — А ты, Светка, подумай над своим поведением. А мы ещё заодно и узнаем, как ты тут себя ведёшь! — от гениальности плана улыбаться хотелось ещё больше. — Ай да, Диана Сергеевна, ай да, молодца!»       Ближайший мусорник оказался в ординаторской. На посту была уже другая медсестра: такая же не в меру упитанная и ещё более разговорчивая. За пять минут прогулки Диана знала: кто с кем спит, чьи родственники очень хотят наследную квартиру и какой молодой человек ТАКОЙ коньяк принёс:       — Хоть оставь на чёрный день и сам передари!       Диана следовала по пятам, тихо радуясь: «Эта кажется добрее, может и Светке с ней будет полегче».       — ..Ты правильно ей цветочки тягаешь…       — А? — Диана зазевалась и едва не впечаталась в дверь.       — Правильно, говорю, делаешь. С цветочками. Она все смотрит, улыбается, когда думает, что никого нет, — улыбка стала ещё шире: «Не зря!», — а грузная медсестра достала две чашки, располовинила чайный пакетик и, совсем расчуствовавшись, спросила: Может ещё знаешь — есть у неё тут кто? Чтобы приходили. Если бы не ты — совсем бы хандра съела, а так нельзя. Молоденькая же совсем, ей жить и жить.       — Знаю, что жить. Она ни про кого не говорила. А спросить… — Диана неловко развела руками, едва не выпустив из рук стебли, которые до этого упорно утрамбовывала в мусорную корзину, — сама же не говорит. Отвернётся и делает вид, что спит.       — Это она делать умеет, — смех оказался звонким, девичьим, и Диана растерялась. — Ну, что мы все о больных? Надо и о себе подумать. Кидай эти ромашки. Чайку попьём. Мы быстренько и побежишь к своей. Она тебе, кстати, кто? — прозвучало это с нескрываемым интересом и Диана вовремя прикусила язык: «Эта же растрындит всему городу. Ну, на фиг!»       — Соседка. Мы вообще в саду встретились. Она там в обморок грохнулась. И как-то не по-человечески — не помочь, — Диана смутилась, уцепилась за чашку, чувствую, что уши зажили своей жизнью. Разговор стоило быстро переводить в нужное русло: — Вот вы скажите: а то, что она так… отворачивается и вроде спит — оно как? Это же плохо, да?       — Это как посмотреть, — медсестра назидательно почесала подбородок и развалилась на стуле, — ей будто жить не хочется. Вроде и делают с ней все, как положено, а динамики нет. Я тебе этого вообще говорить не должна, но говорю! Жалко девчонку. Молодая же. Красивая. И ты с ней носишься… Опять же цветы притащила? — Диана кивнула и смущенно улыбнулась.       — Да ты не красней, цветы это хорошо. Какие на этот раз?       — Астры. А ещё компот принесла. Можно же ей такое? — Диана чувствовала, что уши становятся только краснее, но ничего не могла с собой поделать.       — А почему нельзя? Дерзай, если дастся, — кукушка в часах попыталась «кукукнуть» и заела. — Ладно, засиделись мы! Мне работать пора. Если что, знай — меня Петровной зовут. Зови!

***

      «Дайте вы мне уже сдохнуть!» — терпеть дальше казалось невозможным. Будто весь организм старался быстрее отправиться на тот свет. Света вздохнула и попробовала перевернуться на другой бок — не получилось. Мышцы не слушались. Даже поднять голову стало проблемой. Врач все цокал языком, ругался и грозился отправить в реанимацию.       Диану тоже хотелось отправить куда подальше. Накричать, послать. Чтобы не таскала цветы и сама не приходила. «Нечего тут ловить! Разве не ясно? Видно ей просто не сказали, что все. Поражение… — чего и сколько Света не запомнила. В памяти осталась зловещая и настолько же обнадеживающая фраза: «С ТАКИМ выживают единицы!»       «Вот бы ещё мамулечка не узнала. Примчится же, станет уговаривать. И рано или поздно найдут телефон, адрес», — Света в который раз порадовалась своему решению: выписаться в общежитие и начать, наконец, взрослую жизнь.       «И так у матери под юбкой все училище просидела. Пора и честь знать», — друзья подтрунивали, а Света только улыбалась, мотая на ус: «В этом они точно были правы. Как и в том, что скоро ни в одно концертное платье не влезу! Все пышками баловались. Вот и сама стала, как пышка!» — дверь в палату тихонько открылась, и Света резко зажмурилась.       «Нет, только не опять…» — Диана, на удивление, не стала ни уговаривать, ни просить о чем-то, только присела на кровать и аккуратно обняла, стараясь ничего не задеть.       Света почувствовала тёплые руки. От объятий вдруг исчез противный озноб и даже захотелось открыть глаза. Посмотреть. «Сурганова, не смей! Потом жалеть будешь!» — и Света зажмурилась посильнее. А когда губы коснулись уха, стало практически невыносимо горячо, как в бане:       — Знаешь, Светка. Вот я матери вечно доказывала, что никаких любовей, замужей и прочей белиберды! А сейчас… — Диана замолчала, собираясь с силами, и выпалила: — А сейчас влюбилась, и в кого?! В тебя! Засранку такую, которая выздоравливать не хочет! Так что, Светик, запоминай и мотай на ус! Завтра приду снова. И чтобы вела себя по-человечески. А то крыш у нас много. Скинусь и в записке напишу, что сдохла от неразделенной любви к одной невыносимой питерской клюшке! Запомнила? Завтра проверю!       На ответ Диана не рассчитывала. В глазах стояли слезы, хотелось побыстрее сбежать из больницы: «Ни дай Бог Светка такую реву увидит. Во пиздец будет! И сигарет, блять, нет, и бабла нет! Приплыли!»       …Слёзы катились сами собой. В то, что в неё можно влюбиться — Света не верила.       — Как-то на альтруистку эта Диана не похожа, так что думай, пока мозг вслед за почками не отказал, — голос философски пожал плечами и замолк: слишком хорошо знал подопечную: — «Втемяшит себе что-нибудь в голову и уже не переупрямить», — но иногда делал робкие попытки.       И от такого уточнения хотелось разрыдаться пуще прежнего: «Не правда это все! Не правда! Врешь ты все!» — кардиомонитор взвыл сереной, и Света замерла, стараясь успокоить расшалившееся сердце: «Нет, мне же нельзя, только не сейчас, пожалуйста…»