Капля на чёрном стекле

      — Платеянин Давид Цесандр Пелогг, индивидуальный номер…       Дальше система пустилась в перечисление всевозможных номеров и параметров, сверяя информацию из регистра с биометрией. Я стоял и терпеливо ждал. Процедура занимает немного времени, и машина, к тому же, ошибается слишком редко, чтобы возникла нужда её поправлять. Но послушаешь всё о себе раз, десять, сотню — притомишься в конечном счёте.       Мне всегда казалось — люди на посадке не интересуются друг другом. Они проносят равнодушие от транспортного узла к узлу, ведь кому какое дело, куда следует случайный попутчик?       Я подмечаю любопытство, направленное в мою сторону. Ну разумеется — платеянин! Кто не знает Платею? Мир-лаборатория, редко покидаемый аборигенами. Само собой, его закрытость — благодатная почва для домыслов. Остаётся только гадать, что думает народ Кархароса, видя перед собой платеянина во плоти. Наверное, что я какой-нибудь клон, выращенный в пробирке.       Если бы ограничивалось этим! Название планеты не вытравили у меня на лбу, зато есть нечто другое. В действительности, моё тело изменено сильнее, чем обыватель привык, а вот тут уже хочешь не хочешь, но внимание привлечёшь. Когда в тебе почти два метра роста и под кожей нездорового серого оттенка ползут, создавая схемы, синтетические жилы, нет ничего удивительного в том, что смотрят, провожают взглядом.       Неплохо иметь мимикрию. Жаль, такой ценный навык, или скорее — набор определённых биоплантов, не достаётся каждому желающему.       — Всё в порядке, — заключил машинный голос, — пожалуйста, проходите.       Квитанция, помещённая в миниатюрный браслет, получила новый статус: одобрено. Вот и хорошо.       Я направился к ожидавшим поодаль спутникам. С прохождением проверки они меня опередили.       — Как первые впечатления от гражданского транспорта? — спросила Ева, смеясь глазами. Её лучистый взгляд, угловатость и нежные руки вдобавок к тонкой фигурке навевали мысли о феях. Образ усиливали коротко стриженные рыжие волосы — точно ворох осенних листьев.       Я улыбнулся:       — Разок потерпеть можно. Нового мало, да люди глазеют.       — Вспомни реакцию прохожих, — вступил в разговор Волин. Нельзя не отметить: за прошедшие полгода у друга улучшилось произношение. Не так давно он предпочитал молчание, хоть и сейчас по-прежнему немногословен. Единое наречие Гайи давалось с большим трудом тому, кто одним из последних общался в быту на мёртвом языке своей родины. Повод гордиться, — даже для носителей биоплантов ты выглядишь как иной вид.       Не поспоришь.       — Я тут нечаянно подслушала, — Ирина, последняя из троицы, говорила шёпотом. Каждый раз он одновременно настораживал и интриговал, — что за «Цесандр»? Поделись с друзьями!       — Никакой тайны, — признался я, — а ну: как зовут моих отца и мать?       Она подумала секунду, а потом воскликнула:       — Дошло!       Цесарь и Александра. Много циклов прошло в разлуке с ними и домом. За ту бездну времени, которая теперь разделяет нас, всякое могло произойти, но я ещё надеюсь повидать родных.       — Элегантный ход, — усмехнулась Ева.       Моё удивление было почти искренним:       — Разве? На Платее только так и принято составлять второе имя. Насколько мне известно, Кархарос тоже обладает особой традицией…       — Предлагаю выдвигаться, — прервал меня Волин. Он прав: успеем наговориться за время поездки.

***

       Звезда Кархароса, Зенит, уже поравнялась с горизонтом, и свежесть сумерек украдкой проникла в заполненный людьми вагон. Поезд нёсся прочь от центрального города, к его черте, приодевшейся ломкой травой. По бокам бежали потоки магистралей, полных суетливой, красочной жизни, в то время как на периферии холмы-фильтры – творения рук человека – уходили под землю. В просторе гулящих ветров – уложены рядами – поднимаясь и падая в такт приливам атмосферы, вздыхали створчатые клапаны, жабры планеты. Скоро они скроются полностью.        Удачно проведённый день задаёт настроение на вечер, и он, я думаю, также не разочарует. Появился-таки повод съездить в доброй компании на природу: подобного отдыха мне давно хотелось.       Не имею ничего против этого термитника, Галлаакра; тоскливо в нём не бывает. Да и повезло попасть на планету с атмосферой: от идентичного времени, проведённого в космосе, я бы озверел, несмотря на серьёзную подготовку. Здесь, что ни говори, хорошо. Тем не менее, в заповеднике лучше. Воздух так точно.       Поезд ехал практически бесшумно, лишь ток тихо потрескивал на рельсах. Мудрые люди верно говорят, что железная дорога в наше время — самое приятное средство для поездок на дальние расстояния. Тишь да гладь. Половина пассажиров, погрузившись в успокаивающий транс, пришельца у себя под носом не заметит. А заметивших дремота быстро утянет назад.       Шум турбин. В платиновой выси над степью летела стайка гражданских бортов, отблёскивая панцирями, и я чётко их видел, вплоть до того, что мог назвать модели.       Холодное стекло коснулось моей руки. Я отвернулся от окна и увидел, как Волин буквально силой суёт мне в ладонь бутылку минеральной воды.       — Виды снаружи убаюкивают.       Компания во всеоружии. Волин со своим любимым пивом, Ирина и Ева, в чьих руках были алюминиевые банки, названия на которых явно не для местных выводились. Какая-то старинная марка?       — Витай на здоровье, — произнесла Ева, поднимая банку для тоста, — за удачный конец одного этапа и начало нового!       Все согласно кивнули и подналегли на напитки. Бесценно, как по мне, вот так сидеть, пускай людей в вагоне немало. Если уж по-настоящему хорошо, то обстановка не важна.       — За новый этап, — пробормотал я и добавил, уже громче, — знакомство с вами сделало из меня человека.       — Брось, — отозвался Волин, потягивая пиво, — наша заслуга тут невелика.       Ирина возмутилась:       — Это твоя заслуга невелика! Хорошо — мы с Евой оказались рядом, иначе ходили бы вы роботами до сих пор!       Не похоже, что Волина этот упрёк задел. Она же шутки ради. Впрочем, определённая доля правды в словах Ирины имелась. Весомая доля.       Ирина между делом, довольно причмокнув, обратила взгляд ко мне с намерением что-то сказать. Привык видеть её дисциплинированную сторону, а сейчас: из одежды шорты да майка; чёрные волосы распущены, косы и в помине нет; много косметики, даже слишком, что — надо признать — весьма к лицу девушке. Подчёркивает обаяние. Особенно в приглушённом освещении вагона, местами уравновешивающем яркость красок.       Значительную часть затылка и шеи занимал лентовидный биоплант, тянущий свои стебли к вискам. Он полностью встроился в человеческую анатомию, прорастая под кожей синеватыми капиллярами. Ева имела такой же, с дополнением в виде двух налобных бугорков.       — Вот если представить… мог бы ты пойти ко мне в навигацию? — она сделала особый акцент на словах «ко мне».       Я покачал головой:       — Нет смысла рассуждать «а мог ли?». Всё уже случилось.       — Вот ты всегда так! Вам армия настолько мозги промывает? Одна методичка у тебя с Волином, хотя он даже не полноценный солдат. Всего лишь лаборант.       «Всего лишь?» — от негодования Волин скривился, приняв облик совершенно отталкивающий. То есть, чуть хуже своего обычного. Многие солдаты выглядят так же, когда напускают на лицо гримасу. По правде, всякий военный отчасти Волин: внешне — надгробный рельеф в сколах, но внутри далеко не так страшен.       — Не по уставу. Скажи я нечто в этом роде, отправился бы перетаскивать топливные баки. На моей памяти всего единожды солдат был назначен на тяжёлые работы за нарушение субординации. Парнишка, совсем зелёный, в первый же день перепутал столовую и зал для брифингов. Влетел туда как ужаленный прямо посреди офицерского собрания. Здорово ему влетело!       Понятно — с хохота никто не покатился, но посмеялись мы от души. И больше не над историей, а над недоуменными взглядами нескольких пассажиров, разбуженных шумом.       — И всё-таки, — Ирина решила не оставлять попыток, — ты не желаешь признавать, что достаточно умён для этого.       — Рина, ты прекрасно знаешь, в чём дело, — отрезала Ева, — нет смысла и дальше мучить Давида.       Она указала в окно. Настойчивости девушки не было сил противиться, и мы устремили взгляды к небесам, где в поле разгорающихся звёзд виднелся знак: две тупоконечные стрелы, исходящие из единой точки, с противоположными направлениями.       — Это Плаха — место, куда мы все отправимся со дня на день, — Ева легонько щёлкнула ногтем по стеклу, — вот что действительно важно. Каждый из нас предан своей сфере, и при обычных обстоятельствах знакомство вряд ли бы стало возможным. Но мы вместе. Эта связь необычайна — она стирает границы. Поэтому лучше проститься с тем, что не сбылось, и посвятить себя будущему, в котором не останется силы, способной нас разъединить.