Знаете, что такое худший сон?
Это когда человек засыпает после потери любви.
Когда после сильных слёз он закрывает глаза, а потом просыпается, не понимая, как он уснул, и поначалу думает, что ему снился кошмар.
А на деле оказывается, что сон является правдой.
***
Поезд медленно подъезжает к станции, неприятно скрипя колёсами, и протаскивает свои вагоны вдоль практически пустого перрона, обдувая душным воздухом стоящих на нем людей. На часах пол шестого утра, а в руках билет в один конец до Сеула. Тонкая бумага танцует от лёгкого весеннего ветерка и от взгляда на нее на глаза снова накатывают слезы. Ветви деревьев тоже колышутся, еле слышно шумя молодой листвой. Небо кораллово-персикового оттенка завораживает, но его красота не способна отвлечь от душераздирающей боли, что убивает изнутри. Парень прикрывает глаза и тяжело вздыхает, сжимая в ладони ручку огромного и довольно тяжёлого чемодана. Уместить в него почти четыре года жизни стало тем еще испытанием. Вещи, фотографии, дорогие сердцу подарки… Можно было бы все это оставить и сбежать налегке, но сделать такого одолжения оставшемуся спящим в постели новоиспечённому мужу просто не мог.
Потому что он не заслужил всего этого.
Рука сама собой тянется к карману чёрного длинного пальто, чтобы достать оттуда телефон. Глаза нехотя открываются, а немногочисленная книга контактов пролистывается до буквы «б» так быстро и наигранно уверенно, словно Минхо боится передумать. Палец зависает над строкой «Братишка» на пару секунд и собирается было уже нажать на кнопку вызова, но его хозяин вдруг одёргивает себя и, резко заблокировав, убирает смартфон в задний карман брюк. Нет, и все же он не может набраться для этого смелости.
Когда неприятный металлический звук утихает, шатен направляется к нужному вагону и, позволив проводнику проверить его данные по билету, проходит внутрь, еле таща за собой багаж. Находит нужное купе и осторожно открывает дверь, стараясь случайно не разбудить соседа, которого, в итоге, не оказывается. Раскрывает шкафчик, запихивает туда чемодан и вешает верхнюю одежду. Шарф снимать пока не хочется, он все еще пахнет чужим сладковатым парфюмом. Это делает еще больнее, но такова уж человеческая натура. Тяжело расстаться с прошлым, особенно если «прошлым» оно стало так неожиданно и всего пару часов назад. Минхо был уверен, что оно до конца жизни останется их «настоящим», но не всегда все складывается так, как хочется. Не всегда люди оказываются такими, как ты о них думаешь. Бывает, даже через десять лет отношений, ты вдруг узнаешь успевшего стать родным человека совершенно с другой стороны, и сторона эта оказывается хуже самых страшных мыслей и предположений.
В поезде пахнет каким-то цветочным освежителем и чистым бельём. Запах резкий, раздражает слизистую носа, а тусклый, совершенно ненужный свет белой лампы раздражает глаза. За стенкой начинается какая-то возня, крики и стуки. Наверное, это та семья, что зашла в вагон следом за ним. Толстый ребёнок лет семи, который ещё пару минут назад выпрашивал булочку с красной фасолью, что продавались в ларьке неподалёку, сейчас противно орет что-то, возмущаясь, и звуки эти напоминают поросячий визг. Словно его режут там на живую, позже непременно собираясь отдать на стейки. Треснуть бы его так, чтобы аж к стене отлетел, и рот скотчем заклеить. Или суперклеем, чтобы точно не смог разлепить.
Я не жестокий, твердит сам себе шатен, не жестокий. И он действительно не такой. Минхо всей душой обожает детей, и обычно чувство это взаимное, но сейчас…
Наверняка, каждый задумывался (при просмотре какого-то фильма, чтении книги, или просто так на досуге), сможет ли он убить человека, если так вдруг сложатся обстоятельства. Задумывался, хватит ли у него духу, уверенности, напора, или рука все-таки дрогнет. Минхо, сказать честно, никогда в жизни не думал об этом, но в данный момент на сто два процента уверен, что вполне способен на что-то подобное. И если это маленькое пузатое животное не заткнется сейчас же, то убийству точно сегодня быть.
Агрессия струится по венам, заполоняя собой весь организм.
В ушах начинает звенеть.
Юноша присаживается на край сидения, опирается локтями на колени, и, опустив голову, ждёт проводницу, что должна, прежде, чем поезд снова тронется, повторно проверить билет. Хо сжимает его в руке, мнёт и ненавидит. Ненавидит все на свете. И сам этот свет тоже ненавидит. Почему жизнь такая несправедливая, думает, прерывисто дыша и сдерживая непрошеные слезы. В носу неприятно щиплет, а губы начинают подрагивать.
— Здравствуйте, — обращается к нему девушка в форме и он вздрагивает от неожиданности, — могу я увидеть ваш билет?
— Что? А… Да. — Минхо протягивает бумагу дрожащей рукой, и потирает затем ладони о бёдра, быстро моргая и прочищая горло. Упаси боже она сейчас увидит, что он собирается плакать, и начнёт выпытывать, все ли у него хорошо. А соврать не сможет, наверное. Ни черта ведь не хорошо. Плохо. Плохо, и хуже никогда ещё не было. — Да, конечно, прошу прощения.
— Хорошей поездки. — Проводница улыбается стандартной заученной улыбкой, возвращает билет и немного кланяется, делая шаг к двери спиной вперед. — Если будет нужна моя помощь, нажмите на кнопку у изголовья. — Парень кивает и смотрит пустым взглядом на закрывающиеся раздвижные двери. Мыслей так много, что одна перекрикивает другую, и все это превращается в неразборчивый гул. Голова раскалывается. Хочется вмазать себе так, чтобы сознание потерять и уснуть до самого Сеула. Вырубиться и не думать ни о чем. Хотя бы раз за последние сутки.
Вчерашнее утро было самым счастливым в жизни Минхо. И кто бы мог подумать, что сегодняшнее станет самым дерьмовым. Удивительно, как же быстро жизнь может поменяться, развернувшись на сто восемьдесят градусов всего за пару часов. Одно неверное действие. Одно слово. Один шанс на миллион оказаться не в том месте в совсем неподходящее время. Это как русская рулетка, и он в неё проиграл. Поймал пулю в лоб, но, к его же огромному сожалению, сейчас живее всех живых в этом мире. Лучше бы умер там. Не от пули, так от разрыва сердца. Умер и не чувствовал всего того, что сейчас чувствует. Не делал бы то, что приходится.
Когда за стеклом начинает неспеша плыть платформа и железные лавочки, стоящие на перроне каждые несколько метров, а до мозга наконец-то доходит осознание, что он действительно сейчас уезжает, из глаз начинают бесконтрольно литься солёные реки. Сначала медленно, но усиливаясь с каждой секундой. Как затяжной ливень, начинающийся с безобидного грибного дождика в полдень. Больше нет сил их сдерживать. Ли плачет взахлёб и благодарит Господа Бога, если тот вообще существует, что с ним в купе нет сейчас никого, и не придётся потом ненавидеть себя за эту слабость сильнее, чем он будет. Ладонь крепко зажимает рот, чтобы из него не вырвался ни один звук, хотя хочется кричать что есть м
очи. Хочется выпустить на волю хоть часть этой боли, что впилась в душу своими когтями. Хочется сорвать себе голос. Разбудить весь поезд. Хочется чтобы каждый человек в этом мире узнал, как сильно Минхо ненавидит Джисона. Как сильно он хотел бы никогда его не встречать. Не гулять, не целоваться, не жить вместе, и уж тем более не выходить за него замуж.
Постепенно за огромным пыльным окном начинают мелькать красивые зеленые поля с редкими деревцами, озёра, отражающие нежно-голубое утреннее небо; рощи, негусто засаженные деревьями; леса, которые размываются, превращаясь в сплошное зелёное полотно. А парень все плачет, накрывая лицо ладонями и судорожно зарываясь пальцами в шоколадные волосы. Все не может остановиться, хоть и знает, что это ничем не поможет, не облегчит страдания. Душа будет болеть так же сильно еще очень долго, если вообще не до конца его дней. Такое невозможно забыть. Невозможно выкинуть из головы. Невозможно.
Хо падает лицом в подушку и вжимается в нее настолько, насколько это вообще возможно, перекрывая доступ воздуха и позволяя себе быть чуточку громче. Все его тело содрогается, и это уже приносит боль физическую. Он устал, глаза покраснели, припухли и горят; но слезы все льются и льются, даже не собираясь останавливаться. Наверное, после такого Минхо вообще плакать не сможет никогда в жизни. Весь запас выплачет. И лучше бы, если так, но он даже не представляет, как ошибается.
Кто-то сказал, что настоящая боль — она тихая. Беззвучная. Незаметная. Когда человек улыбается, несмотря на ураган чувств, бушующий в сердце. А если он плачет, кричит, то эта боль показушная и наигранная. Ненастоящая. Минхо считает, что это полнейшая чушь. Он не понимает, как можно натянуть на лицо улыбку, когда сердце рвётся на части. Не понимает, как можно выдержать это, не проронив ни единой слезинки. Считает, что чувства нужно выпустить, дать им волю, иначе они захлестнут его с такой разрушающей силой, с которой даже ураган не сравнится. И, рыдая сейчас на купейной койке, он более чем уверен, что это самая
настоящая боль, которую он испытывал.
В какой-то момент его душевной агонии в заднем кармане брюк жужжит ранее сунутый туда телефон, но Минхо, даже не взглянув на экран, наощупь зажимает кнопку блокировки, выключая его к чертовой матери. Плевать, кто звонит, это не имеет вообще никакого значения, как, в принципе, и все остальное сейчас.
Так же бессмысленно. Да и это в любом случае либо Джисон, либо Сынмин, либо, на крайний случай, Чан, хотя вряд ли бы он так быстро узнал об отъезде. И, как можно догадаться, ни с одним из них желания говорить не имеется. Хотя сейчас вообще говорить не хочется. Ничего не хочется, кроме как исчезнуть навсегда из этого мира.
Мысли о Джисоне беспорядочно крутятся в голове. Их слишком много. От них некуда спрятаться.
Минхо не в состоянии заставить себя перестать думать о нем. Да и как он может, если никто иной, как Хан, и заставляет его сейчас рыдать навзрыд, захлёбываясь и задыхаясь? Как можно выбросить его из своих мыслей, когда собственный голос навязчиво повторяет «
я так сильно люблю тебя, Хани»?
Хан Джисон
. Гребаный Хан Джисон.
Как он? Что он чувствует? Понял ли он вообще, что произошло? Понял ли он хоть что-то? Наверное, ужасно
забавно больно будет увидеть количество пропущенных от него, когда телефон наконец включится. Обзвонил ли он уже всех общих знакомых, объездил ли все места, в которых Минхо может быть? Сходит ли он с ума от волнения? Плачет ли он так же сильно, как Хо прямо сейчас?
Кислород постепенно заканчивается и приходится все же немного успокоиться, чтобы буквально не задохнуться от чувств. Парень ложится на бок, сворачиваясь в комочек, и обнимает себя за колени, притянутые к подбородку. Все продолжает плакать, пусть уже и не так сильно, и даже не замечает, как отключается, проваливаясь в темноту.
«Я люблю тебя, Ли Минхо». —
Одно предложение, семнадцать букв и навсегда перечёркнутая счастливая жизнь.
— «Я люблю тебя». «Я люблю».
Просыпается Минхо от раздражающего шума в коридорчике за дверью купе. Люди гудят, переговариваясь; стучат чемоданами, перебивают проводника. Взгляд нехотя падает на наручные часы
— пять сорок семь вечера. Парень понимает, что это, судя по времени, указанному в билете, его станция, и нужно уже собираться и тоже выходить в тамбур, иначе он рискует остаться и уехать в какие-нибудь ебеня.
Сеул. Поезд плавно сбавляет ход, подъезжая к идеально чистой платформе с пластиковыми перегородками по краям для безопасности пассажиров, и приходится встать наконец с незаправленной койки. Одежда помялась, точно как и лицо, и в зеркало на себя смотреть ну совсем не хочется. Ещё и глаза эти опухшие. Наверное, прохожие будут думать, что он с бадуна, почему-то волнуется Ли. Хотя на самом деле вокруг всем плевать. Особенно здесь. Люди будут просто пробегать мимо в спешке, как всегда, и даже не обратят на него никакого внимания.
Из вагона Минхо выходит последним, не желая толкаться в очереди. Легче пропустить эту бушующую толпу вперёд и посидеть ещё немного,
пытаясь приходя в себя. К тому же, спешить ему совсем некуда, его ведь никто не ждёт. Он ступает на знакомый перрон и максимально медленно тащится по его каменной кладке, слушая стук колесиков чемодана и не замечая ничего вокруг. Идёт слишком медленно, так, что бегущим с вокзала людям приходится его обходить и тихо под нос возмущаться, что он мешает пройти. В его городке так почти никто никогда не торопится, как здесь. Эта спешка раздражает.
В Нью-Йорке, вообще-то, все ещё хуже, но он пока видел это только по телевизору, и осознавать, что скоро сам добровольно будет вариться в этом котле
— невыносимо ужасно. Не об этом он мечтал. Совсем не об этом.
Боже, ну неужели он не заслуживает быть счастливым? Неужели не имеет права жить в любви и заботе? Он что, успел за свою короткую жизнь так сильно в чем-то согрешить? Его за что-то наказывают, отнимая человека, который так идеально подходит, будто они созданы друг для друга были? Или это просто он сам такой? Никчёмный, неинтересный, недостойный. И так плох в постели, что партнеру приходится… Может, он ничего из себя не представляет, и надеяться, что такой замечательный человек, как Хан, останется с ним на веки вечные, с самого начала было глупо? Минхо был глупым. Идиотом. Это все он виноват?
До нужного района парень добирается на метро, трижды поменяв ветку и чуть не заблудившись. Метро в час пик — мини версия ада. Там в тысячу раз больше людей, чем на улицах. Там душно и мало места. Все толкаются, прижимаются друг к другу, стараясь влезть в вагон любой ценой и добраться домой. Багаж дико мешает, об него спотыкаются и опять возмущаются.
Минхо всем мешает. Наверное, весь вагон с облегчением выдыхает, когда он наконец из него выходит и освобождает достаточно места, чтобы стоящие рядом люди успели вздохнуть полной грудью, пока на его место не встал кто-то другой.
Поднимаясь по ступенькам на выходе из метрополитена, он замечает, какое же серое тут небо. Хмурое, прямо подстать его настроению. Совсем не такое чистое и голубое, как на вокзале, что встречал его, словно старого друга. Кажется, скоро дождь пойдёт, и нужно шевелиться быстрее, чтобы не промокнуть до нитки, ведь зонта с собой нет.
И тем не менее, волоча багаж вдоль красивых зданий, Ли все так же никуда не торопится. И какое-то время вообще ни о чем не думает, пока ноги сами несут его в нужном направлении. Мысли путаются, беспорядочно крутясь в голове, заполняя и беря под контроль его здравый рассудок, который, видимо, существует сейчас отдельно от тела.
В голове безостановочно прокручиваются все те мечты и планы, что строились долгие три с половиной года, и парень все никак не может поверить. Не может признать и признаться самому себе, что это конец. Конец всему.
Около получаса Минхо плутает по малознакомому району между домами, стараясь отсрочить встречу, и все гадает, попадёт ли он сегодня под ливень. Не хотелось бы, честно говоря.
Постепенно на улице становится чересчур холодно, и он, состроив гримасу великомученика, огибает стеклянное здание, глядя на себя в его отражении и невесело ухмыляясь своему жалкому виду, и проходит через калитку, обозначающую вход в жилой комплекс. Швейцар открывает для него двери и предлагает донести чемодан до нужной квартиры, но тот, с трудом выдавив из себя что-то наподобие улыбки, вежливо отказывает. Почему? Потому что он банально не знает, куда идти. Ситуация сюр.
Он был здесь всего раз — на новоселье брата — поэтому, зайдя в лифт, нажимает кнопку восьмого этажа чисто интуитивно, и точно так же позже находит дверь с номером сорок один.
Пока лифт движется вверх непозволительно медленно, Минхо все никак не может отделаться от мысли, что его вытурят сразу же, даже не пустив за порог. Встретиться с человеком, с которым вы поссорились ещё несколько лет назад по твоей же вине — страшно. Страшно смотреть ему в глаза. Стоять в ожидании того, что он скажет. Простит или прогонит прочь.
Боже, да что он вообще должен сказать ему, как только двери откроются? Что он
может сказать?
Юноша нервно сжимает рукоять чемодана и старается ровно дышать, глядя на сменяющие друг друга цифры на маленьком экранчике, что расположен над панелью с этажными кнопками. «Восьмой этаж» — железным голосом произносит девушка из динамика, и двери медленно разъезжаются в стороны. Однако Ли выходить не спешит, и ступает на чистое глянцевое покрытие коридорной плитки только тогда, когда лифт собирается ехать по вызову вниз. Он окидывает взглядом этаж и неуверенно шагает к двери. Мнётся, не решаясь что-либо сделать, и все крепче сжимает ручку своего багажа, будто ему это чем-то поможет. Закрывает глаза, вдыхает глубоко через нос и задерживает дыхание. А когда с губ наконец слетает выдох, опустошающий легкие, парень прочищает горло и, едва касаясь костяшками, стучит по двери. Выходит, наверное, слишком уж тихо, чтобы можно было услышать, поэтому он стучит снова, но уже немного увереннее. Тем не менее, к двери все так же никто не подходит.
И это становится последней каплей.
На парня, как огромная штормовая волна, накатывает паника, и слёзы начинают снова литься из глаз. Он не хочет быть сегодня один. Не хочет проводить ночь в пустом и холодном отельном номере. Он
не может. Пусть это и эгоистично, но Ли чувствует, что без поддержки брата он просто загнётся. Сломается так, что уже никак не починишь.
Взгляд цепляется за кнопочку звонка, сливающуюся со стеной, и, потеряв уже всякую надежду, он жмёт на нее раз десять подряд с перерывами в треть секунды. Руки трясутся так сильно, что звонки становятся рваными и режут слух даже через дверь. Если его нет дома, то это можно смело считать началом конца…
Но, наконец, за стенкой слышаться негромкие шаги, и, чуть погодя, щелчок открывающейся щеколды.
— Чем могу… Минхо? — Смотрят на него светло-карие глаза как-то неверяще. В дверном проёме стоит мальчик с растрёпанными светлыми волосами, заспанный, в пижамных штанах и огромной мятой футболке. Он щурит глаза и бегает взглядом по чужому лицу, и, заметив в ногах чемодан, а на щеках слезы, хватает за запястье и втаскивает в квартиру, захлопывая железную дверь. — Что случилось? — Начинает суетиться вокруг, помогая снять пальто и разуться, и продолжает коситься на все еще ни слова не проронившего брата, который внимательно наблюдает за его действиями. — Минхо-я?
— Привет, Феликс… — Наконец шепчет он и виновато опускает глаза в пол. Все тревоги по поводу того, что его выгонят, испаряются, но от этого на душе только гаже. Он такой эгоист.
Феликс всегда был к нему добр и постоянно прощал, сколько бы они не ругались по вине Хо. Происходило это, конечно, не так уж и часто, но и подружками лучшими парни не были. До какого-то момента.
До того самого момента, когда Минхо наконец сдался, поддавшись его обаянию.
Очередная ссора родителей и вечер, когда каждый сидит в своей комнате. Время уже перевалило за пол двенадцатого, а Хо все так же лежит пластом на кровати, наболтав музыку в наушниках на полную громкость, чтобы заглушить крики за стенкой — отчим снова напился. Он несколько месяцев назад потерял бизнес, и с тех пор пьёт практически каждый вечер и доставляет всем неприятности.
Больше всех достаётся маме, конечно же. Он кричит на неё, ругается матом, обвиняет во всех смертных грехах и очень уж убедительно говорит вещи, которые она точно не заслуживает слышать. Да и никто такого не заслуживает, вообще-то. Но Минхо перестал пытаться помочь, перестал влезать в эти ссоры и стараться защитить ее, потому что раз за разом мать слёзно умоляла его уйти к себе, чтобы не сделать еще хуже, чем оно уже есть. Сначала он сопротивлялся ее просьбам, боясь, что на нее могут поднять руку, но ничего подобного не происходило, а то, что его прогоняют, начинало раздражать все сильнее. И в какой-то момент он действительно перестал. Стал закрываться у себя в комнате, прямо как Феликс, который просто боялся. Боялся и за мать, и за Минхо, и за самого себя. И Хо был практически на все сто процентов уверен, что Ликс каждый раз плачет, уткнувшись носом в подушку, и, возможно, винит себя, потому что не может помочь.
Шатен вдруг резко вскакивает с кровати, вынимая капельки наушников и не глядя отбрасывая их куда-то на матрас. Он выбегает из комнаты, делает пару шагов по коридору и начинает тарабанить в соседнюю дверь.
— Ликси, это я. — Щеколда клацает негромко и мальчик пропускает его внутрь. Хо мельком оглядывает бледное лицо с чуть покрасневшими глазам и носом, понимая, что Феликс действительно плакал. — Ты как, малыш? — Он протягивает руку и потирает чужое плечо, поджимая губы.
— Я не малыш. — Бурчит в ответ блондин, нахмурившись.
— Еще какой. И это не ответ на мой вопрос. — Ликс глядит на него, многозначительно изогнув брови, с ноткой какого-то осуждения. Конечно же он не в порядке. — Пойдём поедим куда-нибудь. Я голодный.
—Сейчас? — Он кидает быстрый взгляд на часы и усмехается. — Время видел?
— Видел. Но та новая закусочная в центре, о которой ты говорил, работает круглосуточно, я посмотрел. Можем сходить туда.
— С ума сошёл? Транспорт уже не ходит, а пешком до нее идти часа два! — Феликс всплескивает руками и смеряет Минхо недоверчивым взглядом. — Иди один.
— Минут сорок идти, не перегибай. — Младший мотает головой и падает спиной на кровать, закидывая ногу на ногу и собираясь надеть наушники. — Ну же, Ликси, не ломайся! Ты ведь не хочешь, чтобы я умер от голода? Знаешь же, что я не пойду один. — Он жалобно строит глазки и умоляюще складывает ладони. — М? Ну давай же. Что мне сделать, скажи? На колени встать, может?
— Да боже упаси. — Фыркает Ликс. Голоса за стенкой становятся громче, и он, проведя ладонями по лицу и глубоко вздохнув, продолжает: — Ладно, уговорил. Но платишь ты.
— Конечно, малыш. — Улыбается Хо, а сам думает о том, что для этого прекрасного ребёнка сделает все, что угодно.
— Хо, я… — Парни смотрят друг другу в глаза пару секунд, прежде чем Феликс, нахмурив брови, набрасывается с объятиями. И объятия эти теплее самог
о солнца. — Я скучал.
— Прости меня… — Минхо утыкается лбом в плечо младшего, пока тот трется носом о его шею и тихонечко всхлипывает. Руки сцепляются в замки за спинами друг друга так крепко, словно не собираются расцепляться больше никогда в жизни.
— И ты меня. Прости, хён… — Ликс хлопает его по плечу и отстраняется, заглядывая в глаза, такие же мокрые, как его собственные. — Выпьем чаю? — Ли старший быстро согласно кивает, шмыгая носом, но разрывать объятия пока что не собирается. Снова притягивает блондина к себе за шею, заставляя уткнуться лбом в грудь, и сжимает пальцами хрупкие плечи. Тот ахает удивлённо, но поддаётся, кладя руки ему на лопатки и прижимая к себе. — Ты горишь. Заболел? Давай я принесу градусник?
— Это все слезы. Я не болен. — Разве что душа болит так сильно, что хоть помирай. Феликс снова отстраняется и недоверчиво сужает глаза, но под уверенным взглядом мокрых покрасневших глаз брата все же сдаётся, кивая. — Давай просто постоим так, пожалуйста…
— Минхо…
—
Пожалуйста, Ликси. — Умоляюще всхлипывает, и тот не отказывает, каким бы странным это ему ни казалось.
Б
ольшего любителя объятий, чем Феликс, найти практически невозможно, это любой человек в его окружении скажет, но… За двадцать лет эти двое обнимались от силы раза четыре, и никогда это не было так же необходимо, как сейчас. Минхо с самого детства не был тактильным, а брат всегда уважал его личные границы, да и по голове получить не хотел. Наверное, ему даже немного страшно сейчас, учитывая то, как неуверенно он прижимает руки к чужой спине и вздрагивает, когда старший кладёт свою ему на затылок и немного поглаживает, пока его плечи подрагивают от снова начинающейся истерики.
— Феликс… — Всхлипывает, сжимая пальцы все крепче и прижимая хрупкое тело брата к себе. — Феликс, я… Блять.
— Чшш-ш, — тот выводит обеими руками круги на его спине и мелко кивает, в знак понимания, — все будет хорошо. Я рядом, хён, слышишь?
— Ф-Феликс… Я не могу…
— Дыши, Минхо. Я рядом, я с тобой.
Ли старший жмурится до чёрных кругов и звёздочек под веками, до боли наполняя легкие воздухом. Он весь дрожит, а ноги подкашиваются, словно силы разом покинули тело. Оно обмякло и бесстыдно навалилось на мальчика, что так терпеливо стоит и ждёт, когда брат хоть чуть-чуть успокоится, не переставая поглаживать спину.
— Эй, мистер морковка. — Издевательским тоном вдруг обращается Феликс, спустя десяток минут. Шатен фыркает и тихо хихикает сквозь слезы. — Если ты и правда собрался вот так реветь в моей квартире, то давай хотя бы не в коридоре.
— Когда ты уже забудешь об этом? — Спрашивает, игнорируя сказанное и выпуская брата из хватки, и делает шаг назад, прочищая горло.
— Никогда. — Пожимает плечами Ликс и широко улыбается. Он делает шаг вперёд, снова оказываясь слишком близко, и аккуратно смахивает кристаллики слез с чужих розовых щёк. — Это было слишком ужасно, чтобы забыть. Ты же реально был как морковка! Бедные твои волосы и моя ванная, которая выглядела как место убийства еще несколько дней. Если не недель.
— Боже… — Минхо протирает глаза, опустив голову, и глупо улыбается. Эта попытка его успокоить и отвлечь такая нелепая, просто ужас. И почему она вообще сработала?
— Эй. Я пойду чайник поставлю, а ты умойся пока, хорошо? — Ли старший слабо кивает и, после того, как брат указывает на нужную дверь, молча заходит в ванную, закрываясь там на щеколду.
В комнате светло, чисто, и как-то даже немного пусто. Совсем не так, как в его собственной, где все заставлено бесконечными баночками и горшками с растениями. Здесь пахнет свежестью и кислой ежевикой, и аромат этот хочется вдыхать полной грудью. Он подходит к большому круглому зеркалу и, опершись руками на раковину, смотрит на отражение, пугаясь собственных стеклянных глаз. Пустых, уставших и снова
немного опухших. Вздыхает разочарованно и открывает кран.
Холодная вода вообще не помогает взбодриться, только неприятно обжигает кожу. Капли медленно стекают по лицу, падая и разбиваясь о белую плитку. Ну и ничтожество, думает про себя парень, борясь с желанием разбить это чертово зеркало. Смотреть на самого себя противно до ужаса.
Что же с ним теперь будет?
— Эй, Минхо-я, все хорошо? — Взволнованно уточняет блондин, легонько стуча по деревянной двери. Минхо и не замечает даже, как проводит в ванной практически десять минут, погрузившись в самобичевание с головой.
— Д-да, Ликси. — Хо шмыгает носом, хватает полотенце и наспех вытирает лицо и руки. Не нужно больше показывать, насколько ему на самом деле плохо. Отягощать младшего брата своими проблемами — последнее, что он собирался когда-либо делать в жизни. — Выхожу. — Он щёлкает замком и опирается на ручку, через секунду оказываясь в коридоре, где его тут же берут за руку, переплетая пальцы, и ведут так до самого входа на кухню.
— Чайник уже закипел. Заварю-ка, наверное, с ромашкой тебе. — Феликс садит гостя за стол, а затем открывает один за одним верхние шкафчики, в поисках нужной коробочки. Сыпет чай в милые кружечки и заливает его кипятком. Пар, смешиваясь с запахом зелени, заполняет уютную кухоньку. В этой квартире практически ничего не изменилось. Минхо окидывает помещение взглядом и где-то внутри невольно улыбается.
— У вас… — Прерывает тишину нерешительно. — У вас с Хенджином все хорошо?
— Более чем. — Стоя спиной тепло отвечает парень. Он помешивает содержимое кружек недолго, а потом разворачивается и ставит их на стол. А следом пиалу с печеньем, зефиром и очень аппетитными на вид шоколадными кексами, которые испёк сегодняшним утром. — Знаю, ты не любишь сладкое, но…
— Я буду. — Перебивает и сразу же тянется за маленьким маффином. — Где он?
— Хван? В студии. — Ликс тяжко вздыхает и присаживается рядом со старшим братом, жующим кекс с несвойственным для него наслаждением, и поворачивает к нему голову, сузив глаза от непонимания его поведения. — Сейчас очень много работы, поэтому он возвращается домой обычно не раньше половины второго. Но сегодня пообещал постараться прийти пораньше, потому что я сказал ему, что ты приехал. Ты, кстати, так и не ответил. Что-то случилось?
Минхо проводит ладонями по лицу сверху вниз и тихо стонет. О произошедшем говорить совсем не хочется. Хочется от этого сбежать. Но Феликс не даст. Да и он, вообще-то, имеет полное право знать. Тем более после того, как его плечо впитало двадцать пять литров слез и соплей.
— Может… — Смотрит на кружку и кривится. — Может, по пиву?
— Эээм… Минхо… Ты уверен, что это хорошая идея?
— Это самая херовая идея из всех, но… — Голос дрожит. — Я не смогу, если…
— Я понял. — Мягко прерывает его блондин. Он встаёт, неспеша подходит к холодильнику и достаёт оттуда две бутылочки холодного напитка. Отставляет чай к раковине, достаёт два стакана из шкафчика, подходит к столу, и поочередно открывает крышки о столешницу, а потом снова плюхается на стул. — Так что? Ты надолго к нам в гости? — Спрашивает, шумно втягивая губами пенку, после того как бутылки оказываются полупустыми.
— На четыре дня. — Повторяет за ним Хо, оставляя забавные пузырьковые усики, и морщит нос. Ну и гадость, как это вообще пить можно, тем более с удовольствием? — Потом улетаю.
— Что? — Ликс отрывается от стакана и непонимающе уставляется на Минхо. — Улетаешь? Куда?
— В Штаты. — Младший округляете глаза, в которых даже со зрением Хо четко читается дикое охреневание от услышанного. Наверное, если чуть присмотреться, в них можно увидеть мигающую табличку «Error 404». — Мне предложили работу еще пару недель назад, — поясняет, — но я все не мог ни согласиться, ни отказать. А теперь вот решился.
— Но… — Парень хмурит брови, пытаясь в голове собрать пазл, половина деталей которого где-то потеряна, и получается это, скорее всего, так себе. — Как же Джисон?
— Он… — Минхо отводит взгляд, пряча глаза, а потом залпом опустошает стакан. Ну вот. Он ещё ведь не успел даже немного напиться, чтобы рассказывать… Но, решив, что лучше уж расковырять рану сейчас, чем когда она начнёт заживать, все же со звоном ставит пустую посудину на стол и выдыхает: — Мы больше не вместе.
— Что? — Лицо искажает тотальное непонимание. — К-как это? Почему?
— Вообще-то, мы… Мы поженились вчера, — кивает на кольцо, все ещё почему-то находящееся на его безымянном пальце, — но-
— Что?! — Вскрикивает так, что аж в ушах звенит, отъезжает на стуле назад, скрипя ножками по кафельному полу, и вскакивает. — Вы сделали
что?!
— Я такой идиот… — Старший, пропуская вопрос мимо ушей, зарывается пальцами в волосы, опуская голову на край стола, и закрывает глаза. — Дебил редкостный.
— Минх-
— Все кончено, Феликс…
— Что? Какого черта ты вообще несёшь? Я не… Я… — Он открывает и закрывает рот пару раз, не в состоянии подобрать слова. — Я не понимаю, Хо. Как это вы больше не вместе, если вчера поженились? Это какой-то прикол?
— Хотел бы я, чтобы это был лишь
«какой-то прикол». — Передразнивает.
— Вы… — Ликс машет головой и неловко потирает шею. — Боже… Я правда не понимаю ни слова. Ладно, подожди. Я… — Он ходит туда-сюда вдоль стены и ерошит пепельные волосы. — Господи, блять, Иисусе, ты сломал мой несчастный мозг. Что за пиздец, Минхо? — Феликс останавливается и начинает пепелить его взглядом. И если уж Феликс матерится, то значит это и правда пиздец. — Так. Стой. — Вытягивает руку в жесте «стоп», а пальцы второй смыкает на переносице, чуть отвернув голову. — И надолго ты туда… уезжаешь?
— Думаю, да. — Под стол мямлит Минхо, даже не глядя, а потом вскидывает голову и, сцепляясь взглядами, смотрит брату в глаза. — Может быть даже навсегда, если мне там понравится.
— Минхо… — Лицо мальчика моментально меняется со злого и непонимающего на шокированно-ахриневающее. Он тянется к плечу старшего, но тот дергает им и отворачивается к окну, за которым уже полностью стемнело. — Не руби с плеча, не совершай того, о чем пожалеешь.
— Я решил, Феликс. Билеты куплены. Я улетаю.
— Хён… — Начинает было Ликс, но сразу же замолкает, зная, что с ним бесполезно спорить о чем-то. Цокает. — Блять. Хорошо, если ты правда этого хочешь. Я… — Вздыхает обречено. — Я ведь при всем желании не смогу тебя остановить.
— Прости меня, Ликси…
— Перестань. — Обрывает тот, вставая со стула, и подходит к холодильнку, чтобы достать оттуда купленное вчера вечером соджу. — Ты ведь не просто так это делаешь. — Минхо поджимает губы, следя взглядом за его руками. — Расскажи мне все, братишка. М?
— Доставай еще. — Кивает он на зеленую бутылочку и вздыхает, смеряемый полным непонимания и волнения взглядом. Но если уж и рассказывать такое, то пьяным в стельку, никак иначе.
***
Минхо с болезненным стоном обессилено заваливается на кровать, скинув на пол покрывало. Немного подташнивает, глаза горят, а голова гудит, как старый двигатель. Мысли путаются, спотыкаясь друг об друга, мозг будто вот-вот расколется пополам. Что он наговорил Феликсу помнится слабо, и это раздражает.
Наверное, Хо и не вспомнит, когда так сильно напивался, потому что подобного не случалось. Он никогда в жизни не нажирался в стельку. Да и в принципе не выпивал больше одного коктейля или бутылочки пива. Потому что Минхо
ненавидит пьяных людей. И завтра будет ненавидеть самого себя за то, что стал одним из таких. А ненависть к самому себе ведь в разы сильнее, чем к кому бы то ни было, но…
Но иногда алкоголь — единственное, что может отвлечь от переживаний и помочь справиться с болью. По крайней мере так многие говорят. Однако вот сам Минхо ничего подобного не почувствовал. Ни на секунду легче не стало.
Феликс заботливо стягивает с него тапочки и накрывает пледом, а после, щёлкнув по выключателю, аккуратно ложится рядом, укладывая руку поперёк живота Хо. Тот сквозь сон слышит, как он вздыхает и ворочается, пытаясь улечься, и это дико раздражает, но язык слушаться уже не хочет, поэтому приходится молча ждать, постепенно проваливаясь в сон и теряя связь с миром.
Спать тепло и спокойно настолько, что опьяневший разум мешает реальность с фантазиями. Минхо даже чувствует такой родной запах Джисона и, зарываясь носом в чужие волосы, придвигается ближе. Обманывается, что все произошедшее — выдумка, этого не было, ведь Джисон прямо здесь, в его объятиях, и глупо улыбается, сам того не осознавая. Они лежат так какое-то время, сопя друг другу на ухо, но потом вдруг становится пусто и холодно.
— Хани, не уходи… — Шепчет Минхо, хмурясь и обхватывая себя руками. — Прошу тебя, Хани… — Он не видит, с каким сожалением смотрит на него Феликс, уходя, и не знает, как сильно тот хочет помочь, совершенно не имея понятия чем.
Минхо комкает одеяло, закидывает на него ногу и ёрзает, но все никак не может улечься удобно. И иллюзия окончательно рушится ровно в тот момент, когда он нехотя открывает глаза и, приподнявшись на локте, пару минут сонно смотрит на пустую половину кровати, пока наконец не понимает, где находится. В комнате темно, но из щели под дверью сочится свет, а в коридоре слышится шуршание верхней одеждой и неразборчивое бормотание, временами переходящее в еле уловимый шёпот.
Хёнджин пришёл, думает парень, закрывая глаза, и падает на подушку, полностью раскрываясь. Голова кружится, словно он все это время безостановочно катается на карусели со скоростью света. По коже бегут мурашки, тело горит, будто его температура под сорок, но Минхо не морозит, скорее наоборот. Сердце бьется неоправданно быстро, отдавая глухим стуком где-то в ушах, а со лба скатывается пот, падая на подушку.
Заснуть снова у Хо не выходит, горло дерёт, а тошнота от алкоголя никуда так и не делась. Спустя долгие десять минут он решает попить воды и садится, пряча холодные ступни в мягких пушистых тапочках с кроличьими ушками, а потом встаёт с кровати и идёт в сторону кухни, негромко шоркая подошвой.
Коридор встречает его не меньшим холодом, чем спальня, и парень, потерев плечи ладонями, уверенным шагом подходит к столешнице, где стоит графин и уже знакомая пиала с печеньем и кексами. Он достаёт из верхнего шкафчика красивый, изумрудного цвета стакан и наполняет его до краев. Смотрит, как касается граней свет уличных фонарей, что украдкой пробирается сквозь неплотно закрытые жалюзи, и пытается собрать мысли в кучу, да вот только совсем не выходит. Стекло, вмиг ставшее таким же ледяным, как и вода, обжигает холодом горячие пальцы, но, совершенно не обращая на это внимания, Минхо опустошает стакан залпом и вытирает тыльной стороной ладони влажные губы. Горло дерёт вдвое сильнее, а на виски вдруг резко давит, и, пошатнувшись, приходится опереться рукой на поверхность стола, чтобы с грохотом не упасть на холодный пол.
Нужно бы вернуться в кровать и попытаться снова уснуть.
Взгляд, с трудом различающий хоть что-то в полумраке, после коридорного яркого света, падает на кухонные часы, указывающие маленькой стрелкой на цифру четыре. Именно столько он и поспал, если это вообще можно назвать сном. Галлюцинации, голосом Хана зовущие его из темноты и просящие крепко обнять, казались Минхо бесконечными.
— Совсем уже крыша поехала. — Шепчет Ли, отходя от стола, и медленно идёт в комнату, придерживаясь рукой за стену.
Проходя мимо двери, ведущей в кабинет, он останавливается, прислушиваясь к тихим голосам за ней. Стоит так пару минут, нахмурив брови, а потом, тяжело вздохнув, плетётся дальше и через пару секунд ложится в постель, накрываясь пледом с головой. По щекам, вопреки уверенности в том, что они закончились, в который раз за день катятся слезы, а по комнате разносятся приглушённые всхлипы и шмыганье носом. Пожалуйста, пусть никто не заходит сюда ещё какое-то время, чтобы он успел успокоиться. Пожалуйста…
Он снова делает Феликсу больно своим поведением.
И это разбивает сердце обоим.
—
Мне дико стыдно, что я пришёл к тебе только сейчас, когда мне плохо. — Всплывают в памяти обрывки недавнего диалога между ними. —
Это так эгоистично, но я правда не знаю, к кому еще мог бы обратиться, кроме тебя… — Он берет бутылку, делает из нее глоток и ставит обратно на стол.
— Глупости. — Качает головой Феликс. — Я рад, что ты пришел ко мне. И рад, что мы помирились, это ведь самое главное, ты согласен? Минхо-я… Давай оставим все то, что случилось, там, где этому самое место — в прошлом. Мы ведь взрослые люди… А что ещё более важно — семья. И в данный момент лучшее, что мы можем сделать, чтобы помочь друг другу — быть рядом.
— Ты прав. — Минхо натянуто улыбается, но виновато опускает глаза. — Но все же… Слишком уж много вещей, за которые я перед тобой виноват. И слишком много было сказано слов, которые ты не должен был никогда в жизни услышать. Прости меня, правда…
— Я давно простил тебя, Хо-я. Ты не виноват в том, что произошло тогда. И в том, что происходит сейчас — тоже. Слышишь?
— Угу. — Мычит в ладони, накрывающие лицо, Минхо. Конечно виноват.
— Я тоже должен извиниться перед тобой, раз уж на то пошло. — Ли старший опускает руки на стол, складывая в замок, и с интересом склоняет голову, закусывая изнутри щёку. Феликсу не за что перед ним извиняться. Он всегда делал все, что мог. Буквально все, что было в его силах. Но, видимо, сам Феликс так не считает, потому что дрожащим голосом продолжает: — За то, что сдался. За то, что перестал приходить, звонить тебе и писать, пытаясь достучаться. За то, что позволил тем ужасным мыслям остаться в твоей голове. — Мальчик шмыгает носом, когда ладонь брата, слушавшего все это молча, накрывает собственную, и слезы начинают катиться по его щекам. — За все это, Минхо. За то, что мы не общались два гребаных года.
— Ликси…
— Минхо, я скучал. — Всхлипывает. — Каждый день по тебе скучал.
— Я тоже скучал по тебе, малыш. — Он встает со стула и, подойдя со спины и нагнувшись, обнимает брата, положив подбородок тому на плечо. — Очень сильно скучал. У меня нет никого роднее тебя. И никогда не будет.
— У меня тоже. — Феликс крепко сжимает руками предплечья Хо, находящиеся в районе его груди, будто боится, что если отпустит, он прямо сейчас снова исчезнет из его жизни, но на этот раз безвозвратно. — Кстати, ты знаешь… Мы с Хенджином обсудили эту тему недавно и… В общем мы собирались приехать к вам в гости на следующей неделе, чтобы помириться и провести время вместе. У него как раз отпуск будет наконец-то. Целых две недели, между прочим.
— Забавно получается… — Шепчет Минхо, сильнее прижимая Ликса к себе. 
