Открытка без обратного адреса

      Но люди никогда ничего не понимают по глазам. Даже если в этих глазах слёзы. 

***

      Самолёт плавно поднимается в воздух, постепенно утопая в темноте ночи. Город, виднеясь в иллюминаторе, сияет россыпью сотен тысяч маленьких ярких звёзд: замерших, плавающих в пространстве, мигающих. Парень косится на них пару секунд, пытаясь наощупь настроить положение кресла, но быстро бросает эту затею. Трясущимися руками мало что можно сделать, тем более не глядя.        Сидение неудобное, места мало, где-то на задних рядах кричит чей-то ребёнок. И как, блять, вытерпеть четырнадцать часов в этом адском котле?        С трудом добившись какого-то более-менее комфортного наклона грёбаной спинки, Минхо откидывается на неё, сжимая пальцами подлокотники. Сердце стучит все быстрее, бьётся где-то в ушах, оглушая. Глаза сами собой прикрываются, дыхание учащается с каждым сантиметром движения вверх этого огромного гроба с крыльями.        — Нервничаешь? — Голос доносится словно из под воды.        — Нисколько. — Выдыхает шатен, вцепляясь в ручки мертвой хваткой, когда воздушное судно начинает потряхивать.       — Ага, оно и видно. — Усмехается Феликс, накрывая ладонь брата своей. — Главное дыши, помнишь?       Конечно он помнит, но лёгкие словно сдавило, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хоть Хо и сидит у прохода, имея, скажем так, не очень хороший обзор из иллюминатора, сам факт того, что самолёт поднимается на высоту десяти тысяч метров, приводит его в полнейший ужас. Ровно как и мысль, что меньше, чем через сутки, он будет в Америке. Америке. Это ведь не другая улица, не другой район и даже не город. Это другая страна, где он будет совсем один. И осознание этого больно бьет хуком слева.        Он действительно улетает.        — Слушай… Почему ты не уедешь отсюда? —  Спрашивает Хан, отправляя ложку с мороженым себе в рот. Еще пару минут назад они обсуждали котят их соседки — милой старушки, что иногда угощает блинчиками и фруктовыми пирожками — а сейчас Джисон вдруг спрашивает такое, явно рассчитывая на серьёзный разговор, потому что по другому Минхо не умеет. Сначала его бесила в Хане эта черта, но со временем даже начала нравится, поэтому теперь Хо всегда готов философствовать или рассказывать что-то личное в самые неожиданные и даже совершенно неподходящие для этого моменты. — Все постепенно разъезжаются, потому что здесь нет возможности реализоваться, а ты будто бы не собираешься.       — Не знаю… — Задумчиво тянет Минхо, отталкиваясь ногами от земли и раскачивая скрипучие деревянные качели. — Я люблю этот город. Тут спокойно, чистый воздух… И слишком много хороших воспоминаний.        — Понимаю. — Облизывая ложечку кивает Хан и следует его примеру, шурша камушками под подошвой.        — Честно, я… Вообще-то, раньше очень хотел уехать отсюда. Когда мама умерла. — Взгляд его немного грустнеет, но разговоры о ней уже не ранят так сильно. —  Но потом передумал. Незадолго до того, как мы встретились, кстати. И… Думаю, после встречи с тобой, я стал по-настоящему счастлив здесь. — Говорит он и слегка улыбается, прикрывая глаза. Шоколадные волосы забавно подлетают в воздухе, а ветерок приятно обдувает лицо, по мере того, как качели раскачиваются все сильнее. Хан понимающе кивает, улыбаясь в ответ.       — Я тоже стал счастливым, когда мы встретились.        — Несмотря на то, —  Продолжает Минхо, одарив Джисона взглядом, полным нежности, — что мне было достаточно… одиноко, уезжать в большой город все равно не хотелось. Не тянет меня все это. Слишком… Не знаю, суматошно? Вся эта беготня, пробки, шум… Не моё.       — Ты бы потерянным щенком себя чувствовал, или что-то типа того, да?       — М-м. Я бы и был потерянным щенком там. — Ухмыляется. — Да и к тому же… Мне ведь присылают фотографии и книги со всех уголков Кореи, так что не думаю, что вопрос реализации где-то вне этого города должен меня как-то сильно тревожить, разве нет?       — Тоже верно. А знаешь почему? Потому что ты лучший реставратор из всех, кого я встречал. — Он горделиво вскидывает голову, окидывая Хо взглядом, мол «Да, и это мой парень, завидуйте».        — Боже… — Минхо слишком очевидно пытается подавить смешок. — Да ты ведь не встречал ни одного, кроме меня. — Хан обиженно дует губы, словно дитя малое.        — Это не важно! — Ложка летит в ведёрко с характерным глухим стуком пластмассы о пластмассу. — Ничего не отменяет того факта, что ты лучший, понял? — Тихое хихиканье разносится по площадке, заглушаемое скрипом поржавевших цепей.        — Понял, бельчонок, понял. Что насчёт тебя? Что ты думаешь о переезде?       — Думаю, я чувствую то же самое, о чем ты говорил. Тишина, покой… моя тема. К тому же, я не смогу оставить родителей. По крайней мере сейчас. В Сеул, например, можно ведь всегда смотаться, верно? Потусить, отдохнуть, развлечься. Но жить комфортно именно здесь.        — Верно. — Соглашается Минхо, опуская глаза на свои кроссовки. Он очерчивает взглядом шнуровку, белоснежную подошву и звезду, красующуюся на внутренней стороне обуви.        — Знаешь, — так же неожиданно, как и в прошлый раз, начинает Джисон, помолчав, и снова принимается за своё лакомство, уже начавшее подтаивать, — я давно хотел спросить об этом, но боялся. Думал, ты скажешь, что хочешь уехать.        — Ты бы уехал со мной? — Глаза в глаза и вскинутые брови.        — Ммм… — Хан поджимает губы и отводит взгляд, размышляя. Минхо даже успевает расстроиться за этот десяток секунд, но звучащий далее ответ утихомиривает уже начинающийся шторм в его сердце. — Да. Как бы ни было тяжело на это решиться, но я бы сделал это ради тебя. Ради нас.        — А в другую страну смог бы? — Зачем-то спрашивает Хо, провожая глазами каплю растаявшего мороженого, которая падает в миллиметре от чужого кроссовка.        — Не знаю, честно говоря. — Следит за его взглядом Джисон и облегченно выдыхает, замечая кляксу, расплывшуюся по земле. Он только вчера купил эти кеды, и заляпать их на следующий же день (как у него это обычно и бывает) было бы полнейшим фиаско. — Это уже немного сложнее и требует времени взвесить все «за» и «против». Может, однажды и смог бы. А ты бы хотел?        — Не знаю, — пожимает плечами, вторя парню на соседней качели, — это просто мысли. Иногда задумываешься о подобном волей-неволей, даже если нравится то, как живешь. Просто интересно, насколько широко можешь свои рамки раздвинуть, и можешь ли вообще.        — Наверное, я слишком труслив для этого.        — Я так не думаю. Неизвестность страшит, но твоё любопытство победило бы, уверен на девяносто девять процентов. О, Хани! — Он хватается за запястье Джисона, пока тот улыбается его словам, и задерживает его над землей, но предательски огромная капля все же падает вниз.        — Твою ж… — Минхо заливается смехом, пока Хан наклоняется, роняя ложку, и суетливо копошится в портфеле, валяющемся у подножья качелей, в поиске пачки влажных салфеток.        — Я все ещё не хочу уезжать… — Шепчет Минхо, жмуря глаза. — Не хочу.        В целом, перелёт проходит лучше, чем ожидали все трое. Хо вырубает от стресса буквально через двадцать минут и он спит до самого Нью-Йорка, открыв глаза лишь единожды, и то, чтобы сходить в уборную; Хван и Ликс пол пути смотрят какие-то туповатые шоу и тихо посмеиваются, чтобы его не разбудить; ребёнок перестаёт драть горло, раздражая абсолютно всех пассажиров; а мужичок, раскинувшийся на сидении в соседнем ряду по диагонали, наконец прекращает храпеть, булькая и вздыхая, как закипающий суп. В общем, почти что предел мечтаний, если не учитывать несколько моментов, которые происходят позднее.        С трапа Минхо буквально сползает, чувствуя себя безногой амёбой, и тащится до машины, растекаясь по асфальту, как таящее желе. Потом всю дорогу (по бесконечным пробкам, куда же без них) до забронированной квартиры пытается не умереть от головной боли и давления, которое неожиданно подскочило так высоко, что чуть не пробило крышу. А так же, всеми возможными силами и молитвами Господу Богу, старается удержать скудное содержимое его желудка там, где ему самое место.        В квартире воздух немного спёртый — хозяева забыли открыть окно перед их приездом, поэтому первым делом, пройдя в глубь помещения, Минхо открывает его настежь, впуская в комнату свежесть. Невесомый тюль сразу же начинает кружить в воздухе, очерчивая призрачные силуэты. Хо прислушивается к незнакомому шуму улицы и вдыхает полной грудью, скрещивая на груди руки. Голова начинает кружиться.       Место шатен выбрал прекрасное — светлая двушка почти в центре города. Чистые белые стены, огромный диван цвета индиго в гостиной, молочный мраморный фартук на кухне, с такой же столешницей и барной стойкой на двух человек. Мягкие ковры, свисающие с полок растения, окна на запад, из которых можно наблюдать самые красивые в мире закаты. Все это в стиле Минхо. И ему, наверное, даже нравилось бы, если бы не одиночество. И отнюдь не гордое. Жалкое одиночество.        Ли подходит к своему чемодану. Расстёгивает молнию неспеша, сидя на корточках, и достаёт из маленького кармашка на «крышке» багажа фотографию в рамочке. Мама, Феликс и он. Счастливые, только что прокатившиеся на американских горках, с мороженым в рожке и улыбками во все тридцать два. Хотя у Ликса там поменьше будет, смешной такой.       Похрустев коленками и поднявшись, парень идёт в спальню и ставит рамку на тумбочку возле кровати. Смотрит на нее, вздыхает и улыбается самыми уголками губ.       — Видишь, мама, мы в Нью-Йорке, как ты и мечтала когда-то. Надеюсь, тебя это порадует, несмотря на то, что наш приезд сюда — просто вынужденная мера.       Пальцы касаются глянцевого покрытия защитного стекла, проводя женщине по щеке. Прости меня, мамочка, проносится в голове, и Минхо заваливается в бок, утыкаясь носом в подушку, накрытую красивым расписным покрывалом. Он так надеется, что она не считает его самым великим в ее жизни разочарованием. Что она не презирает его и все еще любит, присматривая откуда-то сверху. Вообще, во всю эту чушь, что умершие люди смотрят на нас с небес, он не верит, но временами от подобных мыслей становится легче.       Чуть погодя, парни дружно заваливаются спать, решив, что полностью разберут вещи позднее — когда организм хоть капельку привыкнет к смене часовых поясов. К слову, ни до вечера, ни до утра следующего дня этого не происходит. По крайне мере у Минхо.        Но, спустя ещё некоторое время — ближе к шести часам второго дня — мигрень все же немного сбавляет свои обороты, и позволяет парню мыслить более-менее прямо, не плутая в лабиринтах своего сознания, поэтому он, приняв душ и приведя себя в (если это можно назвать так) порядок и оставляя уже прогулявшихся голубков готовить «праздничный» ужин, собирается выйти на улицу, дабы тоже чуть прогуляться и осмотреть район, в котором будет жить ближайшие пару месяцев точно. Хёнджин, уже режущий мясо на кухне, кричит ему вслед что-то по типу «наконец-то ты вышел из своего эмо-уголка в люди», а потом взвизгивает и шипит от боли — видимо получил от Феликса подзатыльник. Минхо хихикает, даже не думая обижаться (потому что на правду не обижаются), и, слегка хлопнув дверью, выходит. Но проблема в том, что из того уголка он так и не вышел.        Закатное солнце заливает уютную улочку, бликами ложась на шершавые кирпичи зданий. Где-то вдалеке просматривается одна из центральных дорог города, оглушая воем сирен и сигналами легковушек. Боже, ну и шум, уши практически в трубочку скручиваются.        Он суёт руки в карманы джинс и задирает голову к небу, наполняя легкие воздухом. Здесь даже дышится по-другому.        Всё не то.       И Хо никак не может этого осознать. Осознать, что он реально прилетел в США. Что он уехал. Он надеется, что вот-вот откроет глаза и окажется в их огромной мягкой постели, со спящим Ханом в обнимку. Поцелует его в висок, улыбнётся тому, что всё это лишь какой-то кошмар, и снова уснёт, слушая ровное дыхание мужа и его такое родное биение сердца.        Но надежды надеждами, а реальность сурова. Да, он сейчас действительно за шесть с половиной тысяч километров от любимой Кореи. Да, он действительно сбежал. Да, он трус.        Трус.        Ли мотает головой, отгоняя тревожные мысли, и упрямо шагает вперёд, бегая взглядом по домам, укрывающим в своих стенах пекарни, маленькие магазинчики, цветочные ларьки и даже несколько турбюро. Люди, встречающиеся на пути, к удивлению Хо вовсе не хмурые, как он думал. Да, некоторые просто проходят мимо, но так же есть те, кто приветливо ему улыбается, словно старому знакомому. И, чёрт побери, в лице каждого из них он видит Джисона: похожий стиль, смольные пряди волос, тот же парфюм. Крыша едет неумолимо быстро, и он натурально сходит с ума.        В голове снова один лишь Джисон. Мысль о нем словно подсвечивается прожектором, разрезающим холодную пустоту сознания. Минхо не может перестать думать о Хане хотя бы потому, что привык, что тот всегда рядом. Потому что они, черт возьми, соулмэйты. Клишированные половины целого, и без него Хо чувствует себя каким-то… Неполноценным.        Это неправильно. Всё это.        — Хан Джисон, — говорит тихо, невесело усмехаясь, — почему ты позволил нам стать ебучим клише?        Так не должно быть, не должно. «Не должно быть кого-то, кого ты ставишь выше себя». — Настойчиво твердит голос Феликса в голове. «Ты — приоритет». И он прав. Прав во всем. Джи ведь… Он ведь просто очередной человек в его жизни, а людям свойственно уходить, да? Ничего удивительного. Люди часто так делают: просто уходят без какой-то причины, оставляя тебя теряться в догадках, что же ты сделал не так. А самое забавное в этом то, что ты, зачастую, не виноват абсолютно ни в чём. И Минхо не виноват, но он в это не верит.        Через пару кварталов, на пересечении очередных улиц, виднеется угол здания почты. Минхо останавливается, ловя в своём сознании мысль, точнее ее призрачную полупрозрачную тень, и слепо ей повинуется, даже толком не осознавая, что делает. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он направляется в обратную сторону — к ларьку с сувенирами. Подходит, осматривается, задумчиво чешет предплечье. Хорошая ли это идея? Непонятно. Хотя… Какая, вообще, к чёрту разница? Пофиг, почему бы не сделать, если он этого хочет?        Юноша ненавязчиво привлекает внимание девушки лет двадцати пяти за прилавком, что увлечённо читает новостную ленту в своём телефоне, и, с явным корейским акцентом, указывает на привлёкшую его внимание открытку с видами Дэнвера. Он ведь не дурак, чтобы выдавать своё реальное местоположение, правда?        Сжимая купленную картонку в руке, он идёт снова в сторону почты, думая лишь о том, как это, наверное, сделает больно Джисону. Минхо, по правде говоря, вовсе не хочет быть подонком, не хочет играть на чужих чувствах, не хочет оставлять все вот так. Он не хочет ломать Хана так, как сломался сам. То ли из-за горящей чёрным пламенем где-то в груди любви к нему, то ли человек он просто хороший. Хороший… Хороший ли?        Он уже не уверен. Все твердит себе, как в бреду, что по-другому не может. Должен отомстить ему. Должен. Но какой ценой? И будет ли эта месть так сладка? Вряд ли.        Мысли делятся в голове на два лагеря.        Что ты, черт возьми, делаешь, Минхо? — Кричит ему голос разума. Зачем опускаться так низко? Ты думаешь, что будешь чувствовать себя лучше? Думаешь, это снимет груз с твоих плеч? Правда думаешь, что выйдешь из этой игры победителем? В любви победителей нет.        Хочется ударить себя по голове так сильно, чтобы больше не слышать эти нотации.        Внутренний маленький дьявол, тем временем, назойливо шепчет: «Давай, сделай ему так же больно, как он тебе. Добей. Пусть он почувствует хоть каплю того, что почувствовал ты».  А ангел на плече тихо плачет, поражено отступая назад.        Дотопав до входа в почтовое отделение, Хо вдруг останавливается, словно кто-то резко схватил его за запястье. Нет, правда, что он делает? Ему кажется, будто он стоит на краю пропасти, глядя в бесконечную тьму где-то внизу, и все никак не может решиться разбежаться и прыгнуть. Мнётся с ноги на ногу, думая, может все-таки отступить? Необязательно кому-то что-то доказывать. Ни Хану, ни самому себе. Только вот… Как же быть, если он хочет? До смерти хочет вступить в это ёбаное соревнование «кто сможет сделать другому больнее»?         И Минхо тянет ручку двери на себя. Та поддаётся, немного поскрипывая, и пропускает парня в душное помещение. Места мало, людей — толпы. Их тысячи. Ломятся в окошки, как звери, будто там раздают огромные кейсы с деньгами или ключи от квартир на Манхеттене.        Скривившись и смерив очередь насмешливым взглядом, шатен подходит к столу. Берет ручку, валяющуюся среди сотни бланков с примерами заполнения, плюхается на стул, обтянутый какой-то искусственной кожей, и расчищает себе место для написания сочинения. Упирается локтями в столешницу, путая пальцы в своих волосах, и пялится не моргая в белую стену напротив.        Ну и что? — Посмеивается про себя, оголяя клыки. — Что ты хочешь сказать ему?        Он не знает. Ответа нет. В голове пустота.       Накрыв глаза ладонями и зажмурившись, Ли раздраженно откидывает ручку куда-то в сторону, и та падает, ударяясь о поверхность стола. Люди галдят, отвлекая. Работница отделения — полноватая женщина с тугим пучком на затылке, синяками под глазами, цвета среднего между синим и темно-зелёным, и на вид уставшая до мозга костей — говорит что-то, пытаясь переорать посетителей, и голос ее будто бы разрывает перепонки в ушах. Голова раскалывается, мозг сейчас словно взорвется. Сердце снова заходится в бешеном темпе. Минхо тысячу раз уже пожалел, что вышел сегодня из дома.       Сколько в итоге он сидит там — неясно. Время — иллюзия. Абстракция. Его нет. Кажется, будто за эти пару часов пролетает пол жизни. И все же, пальцы снова хватаются за почтовую ручку, а слова подбираются сами. 

Восемь лет спустя.

      Минхо разворачивается в обратную сторону от той, в которую убежал Хан, и неспеша бредёт в сторону бара, в котором они с Сынмином договорились встретиться. Они не виделись целый год, потому что ни у одного из них не было возможности прилететь в гости. Но вот сейчас все складывается как нельзя лучше: у Хо, наконец, отпуск; Хенджин, по наставлению Ликса, взял отгул на работе; смена Чана закончилась, а Сынмин и вовсе недавно уволился, решив, что поднакопил достаточно, чтобы чуть отдохнуть от пилящего мозг начальства и работы в общем и целом, так что парни решили собраться в знакомом всем месте, выпить, поговорить, отдохнуть.       Лично Минхо выпивать не планировал, хотел просто хорошо провести время, но эта внезапная встреча… Что-то щёлкнуло в мозгах, включая желание «напиться до потери памяти и забыть последние тринадцать лет как самый страшный кошмар».       Будет ложью сказать, что Ли ни разу не представлял себе их встречу спустя много лет, потому что, если посчитать разы, когда это происходило, то лицо моментально зальёт от стыда краской и щеки станут пунцовыми. Он правда много думал об этом, но никогда не был уверен, что будет больнее: увидеть Джисона счастливым, или таким же разбитым, как и он сам. И сейчас, понимая, что тот получил ножом в сердце, собственное снова рвётся на части.       Дорога занимает от силы минут двадцать, может чуть больше — он не засёк, и вот, перед глазами престают до боли знакомые двери. В груди что-то трепещет. Хо входит внутрь, бегло окидывая помещение взглядом. Ничего не изменилось практически, это даже странно и немного пугающе. Сцена все так же обшарпанная, как и полы со стенами; барные стулья все те же, обивку только, кажется, кое-где поменяли; диванчики, столы, лампы — все то же самое. Но, тем не менее, кажется, что изменилось здесь абсолютно все. Всё не так.       Такое странное чувство — приезжать в родные края после стольких лет и ощущать себя чужаком, понимая, как сильно изменился ты сам.       Сынмин сидит за стойкой в самом углу, освещаемый приглушённым светом из висящей прямо над ним, словно нимб, лампы. Он держит в руках стакан с каким-то коктейлем, игриво помахивая им и склонив голову на бок, пока болтает с парнем за баром. Минхо, даже не видя его лица, знает, какое именно у него выражение. Кривится, представляя это, наверное, чересчур чётко, и, прыснув, шагает вперёд.       Слишком увлёкшись заигрываниями, Ким выпал из реальности, даже не услышав подходящего со спины друга, поэтому, когда Хо похлопал его по плечу, подскочил, вскинув от испуга руки, от чего жидкость из бокала беспощадно расплескалась на светлые брюки. Он прошипел что-то, резко оборачиваясь, и встретился своим разъярённым взглядом со смеющимся взглядом Минхо. Тот залился смехом.       — Ну ты и сволочь. — Осуждающе цедит Мин, отряхивая руками ткань, будто это чем-то спасёт ситуацию. Бармен тихо хихикает в кулак, отворачиваясь.       — Я тоже рад тебя видеть. — Шатен ехидно улыбается в ответ, переводя взгляд на огромное пятно, красующееся теперь на чужих штанах. — Знаешь… Даже собака Хенджина, которая меня обожает, не писается, когда я прихожу.       — Завались нахер.       — Ладно, молчу. Извини. — Он опускает голову, стараясь прекратить смеяться, но плечи предательски подрагивают. Сынмин бьет его по руке, не переставая прожигать глазами. — Да всё, всё.       — Говнюк. — Он обиженно дует губы, но в итоге тоже начинает смеяться. — И как мне с таким форс-мажором на самом выигрышном месте заигрывать с красавчиками сегодняшним вечером?       — Даже не пытайся сделать вид, что тебя это остановит.       — Ладно, не буду. — Сдаётся. — Пойду замою, а ты пока садись, закажи что-нибудь.       — Окей. — Хо кивает, падая на соседний барный стул от того, на котором сидел друг.       Он тоже любил это место раньше — самое дальнее у стены — и всегда, когда проводил время здесь, садился именно сюда. Именно здесь он допивал коктейль, когда Джисон набрался смелости с ним познакомиться, именно здесь произошёл их первый диалог и именно здесь в дальнейшем сидел и Джисон, приходя послушать своего, уже, парня.       Минхо тяжко вздыхает. Ну вот, и что за мысли опять в его голове?       Столько лет, столько попыток забыть, столько страданий. И все ради чего? Чтобы встретиться снова и пережить все это заново? Чтобы снова влюбиться в омут бездонных глаз? Утонуть в таком родном аромате парфюма?       Хотя чего он еще ожидал, вернувшись сюда?       — Чего завис? — Сынмин шумно приземляется рядом, вальяжно закидывая ногу на ногу.       — Все в порядке, просто задумался. — Он медленно моргает пару раз, приходя в чувства. — Давай… Я заплачу за твой коктейль, закажи новый. — Ли тянется к карману своей поясной сумки, закинутой на плечо, и достаёт оттуда бумажник.              Но Сынмин не любит, когда за него платят. И поэтому резко машет рукой, выбивая портмоне из рук, и тот отлетает на пару метров, чуть не приземлившись кому-то на голову. Парень сразу же вскакивает со стула, чтобы его поднять, пока Хо виновато кланяется мужчине за ближайшим столикого пару раз, извиняясь.       — Ты что творишь блин? — Цокает Минхо, закатывая глаза. — Мог бы просто отказаться, зачем деньгами-то разбрасываться? Буквально.       — Не рассчитал силу просто. Забей, никто же не умер.       — Тебе повезло, что он просто на пол упал. — Вскидывает брови, глядя максимально укоризненно. — А то бы уже через пол часа во всех соцсетях было бы скандальное заявление, что какой-то пьянчуга в баре чуть насмерть не зашиб человека.       — Ты прав. — Усмехается Мин, опуская взгляд на раскрывшийся от удара об пол кошелёк. — Ты все ещё хранишь ее? — Скорее утверждает, чем спрашивает, указывая на фотографию с рваным краем, виднеющуюся в прозрачном кармашке. — Зачем?       — Мм… Не знаю? — Минхо пожимает плечами. Знал бы Сынмини ещё о том, что под фотографией лежит потёртый билет на третьего «Железного человека», на премьеру которого Джисон потащил его, прикрывшись свиданием, точно засмеял бы. — Как напоминание, что выдержал это, наверное.        — Врешь и не краснеешь. — Хмыкает, отворачиваясь, чтобы сделать заказ очередного коктейля (и естественно потом заплатить за него самостоятельно). Слишком уж ты проницательный, кривится Хо, облокачиваясь на руку щекой, и устремляет свой взор в меню алкогольных напитков. «Jack Daniel’s Honey» скользит взгляд по строкам. Honey… Даже здесь ты, Джисон.        — Ты чего так смотришь? — Спрашивает Минхо почти шёпотом, и слова его заглушаются шлепками кожи о кожу и нежными стонами парня, лежащего на кровати и сжимающего в кулаках и без того мятую простынь.       — Я просто… Я… — Пытается сказать Хан, но никак не может сосредоточиться, потому что шатен беспощадно проезжается по простате с каждым толчком. — Дай… Дай ответить, сам же спросил. — И Хо замедляется. Джисон выдыхает. — Просто… Я так счастлив, что ты достался именно мне, знаешь?       Чёрт… Это почти что удар в челюсть. Минхо поджимает губы.       — М-м.       — Самый лучший человек на всем белом свете теперь официально мой муж. — Брюнет смотрит на него своими глазами-щёлочками, впиваясь короткими ноготками в бицепсы, и улыбается самой влюблённой улыбкой из всех, что Ли когда-либо видел. Да только вот веры ей нет.       Он смущенно (смущенно ли?) отводит глаза, улыбаясь в ответ, а внутри от этих слов все рвётся на части. И боль эта такая дикая, что кажется, будто он прямо сейчас умрет. И как Джисон смеет так смотреть на него, после того, что вытворял буквально пару часов назад? Как смеет говорить такие слова? Как он, черт возьми, смеет?       Хочется ударить его так сильно, чтобы аж искры из глаз посыпались. Но он так не может.       — Детка? — Хан, когда Хо замедляется еще сильнее, аккуратно касается его подбородка, поворачивая к себе. — Что случилось? Ты плачешь.       И правда. Горячие слезы катятся по розовым щекам, собираясь на подбородке.       — Все в порядке, Хани, я просто очень счастлив быть здесь. Быть с тобой. — Он наклоняется и целует мужа в лоб, ненадолго прислоняясь к нему своим, смешивая дыхания. — Просто я очень сильно люблю тебя.       — Эй, Минхо? Приём-приём. — Сынмин щёлкает пальцами у него прямо перед глазами, привлекая в очередной раз внимание. — Ты вообще слушаешь?       — М?       — Да что с тобой? Ты где витаешь-то? — Заигрывающе подмигивая бармену, он забирает свой очередной напиток и поворачивается обратно к другу, припадая к соломинке губами.       — Не знаю. — Выдыхает Минхо, зачесывая падающую на глаза челку. — Извини.       — Что-то случилось?       — Я… — Отводит взгляд. Стыдоба, блин, какая. Он снова чувствует себя пятнадцатилетним подростком, стесняющимся рассказать другу о мальчике, который очень-приочень нравится.       — Давай выкладывай. Живо. — Но когда Мин настаивает, глядя исподлобья, отказать ему трудно.       — Я- — Рука плавно скользит по лицу, по которому расползается туповатая ухмылка. — Я видел Джисона.        — Чего? — Парень чуть ли не плюёт оранжево-розоватую жидкость обратно в бокал. — Тебя что, одного даже на пол часа оставить нельзя?        — Да я сам не ожидал, что так выйдет. Он просто окликнул меня, и… По правде говоря, я растерялся слегка.        — Растерялся? Ну да, я вижу, как ты растерялся. Точнее мозги последние растерял, и теперь в кучу собраться не можешь. — Снова в точку. Трехочковый, Сынминни.       — Тоже мне, психолог. — Язвит, морща нос.       — И? — Игнорируя слова Минхо, Ким выгибает брови, по-смешному наклоняя голову вниз. В глазах прозрачно читается угроза, что-то в плане «только попробуй сказать мне, что ты сделал очередную глупость, придурок».        — Что «и»? — Прыскает Минхо с его выражения лица. — Всё как и планировалось сделал. Ни больше, ни меньше.        — Точно?       — Даже если я скажу «нет», ты все равно никак не проверишь. — Снова язвит, нарочно раздражая Сынмина. Был бы он немного более своенравный, то, может даже, показал бы язык.       — Ладно. — Снова хватает губами соломинку, подозрительно быстро сдаваясь, но перед этим как бы невзначай спрашивает: — А он что?        — Он… — Что «он»? — Кажется, я видел в его глазах слёзы.        — Может, это были твои? — Усмехается Мин, оголяя клыки.               — Поэтому я и сказал «кажется», умник. — Фыркает в ответ Минхо и наконец берет в руки свой бокал. — Не знаю даже. Это было немного…       — Больно? — Ли кивает. — Это неудивительно. Но в целом все норм?        — Надеюсь. — Шатен растягивает губы, поджимая, и, сделав глоток своего ‘Манхэттена’, кривится. Нет, все-таки алкоголь — не его тема. — А я смотрю, ты нашёл себе развлечение на вечер? — Пытается направить разговор в другое, более интересное русло.       Сынмин следит за его взглядом, останавливаясь своим на бармене, что старательно протирает и так чистый бокал, время от времени поглядывая в их с Минхо сторону.        — Нуу-у… — Тянет он неуверенно. — Не знаю. Может быть. А может и нет. Как пойдёт короче.        — Он ничего. — Одобриетельно подмечает Хо, будто Ким в этом нуждается. — Не в моем вкусе, конечно, но вот тебе в самый раз.        — Спасибо, великая сваха. — Цокает тот в ответ, выпивая коктейль до конца, и начинает пожёвывать трубочку под испепеляющий взгляд Минхо. — А где остальные?        — Ликс и Хёнджин решили сначала разложить вещи, поэтому будут, я думаю, минут через тридцать. А Чан недавно написал, что подъезжает, так что… Скоро будем все в сборе.        — Кстати, Чан… — Неоднозначно начинает Сынмин. — Тебе не кажется, что это немного… Странно? Ну то, что он тусуется с нами?       — Есть немного, но… — Ли не хочет говорить об этом. Ему не нравится обсуждение чужих жизней и копание в прошлом. Нога под стойкой начинает немного подёргиваться. — Он ведь все ещё лучший друг Феликса, что я могу поделать. Тем более, мы с ним тоже хорошо общаемся, ты же знаешь.        — Знаю я, просто… Бля, ну, он лучший друг не только ведь Ликса, а ещё и Джисона. — И пусть Сынмин молчит об этом, отшучивается, вечно подкалывает его, но Минхо знает, что он ужасно переживает. Сынмин понимает, как наверняка сильно задела Хо эта встреча и точно уверен в том, что он чувствует себя гораздо паршивее, чем пытается показать. И ещё Минхо знает, что этот разговор о Чане лишь очередное прощупывание почвы. Но это не отменяет того факта, что это, почему-то, конкретно так бесит.       — Был. Они не общаются уже пару лет.        — Чего? Серьезно? — Глаза Мина буквально лезут на лоб, как у последней сплетницы, которой не рассказали самый главный секрет в ее жизни. — Ты мне не говорил.        — Потому что мне как-то насрать. — Раздраженно кидает Хо. — Я не знаю причины. Ликс сказал они поссорились сильно, и потом всё. — Он снова пожимает плечами. — Это не наше дело.        — Ой блять. Тоже мне, праведник. — Минхо косится на него, многозначительно приподняв бровь, и Сынмин отступает. Опять. — Ладно, ладно. Пусть так. Если тебе норм — значит мне тоже. — Он задумчиво тянет воздух, вперемешку с остатками коктейля, распластавшимися сейчас жалкой лужей на дне стакана, а потом, усмехнувшись, говорит: — Но фотку все-таки надо выкинуть. Это кринж.        — Завались, а, умоляю. — Хо шуточно замахивается на него, и Мин начинает смеяться, подняв руки в жесте «сдаюсь». За восемь лет он расслабился и немного оброс жирком, в отличие от Минхо, который все это время, наоборот, держал себя в форме, так что теперь их боевые ранги поменялись местами. — Я тебе ща жопу надеру, говнюк, и вот это будет реальный кринж.