Красный шторм

      Это все еще был Суледин, похожий одновременно на себя и на десятки крепостей, разбросанных по континенту; фигуры статуй менялись, стоило отвести от них глаза, волки превращались в ферелденских псов, совы — в тевинтерских драконов. Самсон не стал касаться стены, чтобы узнать, встретит ли его ладонь камень или пустоту — сны не любили, когда он проверял их на прочность.       Хорошо было бы еще и проснуться от снов, наведенных духом. Обычные чары, погружающие жертву в сон, можно было прервать «очищением», но магия Имшаэля была другой. Совсем другой. Мир просто опрокинулся в Тень в одно мгновение, и он даже не успел заметить, как.       — Имшаэль, — не слишком уверенно позвал Самсон, оглядываясь, но выцветший зеленоватый туман, размывающий образы и очертания, съел его слова и ничего не ответил. Как выглядят духи в Тени? Маги из Круга, те, что прошли Истязания, рассказывали разное — то о странных зверях, то о безликих людях, то о вовсе непонятной дряни. Зависть был похож на Люциуса, но Зависть намеренно притворялся лордом-искателем; какой облик принял бы Недозволенный? Может, в Тени он размером с весь Суледин.       Самсон тихо выругался — он был храмовником, Бездна его побери, а не сновидцем — и побрел вперед по каменным плитам, меняющим узор у него под ногами. Корифей мог бы заставить теневые дороги соткаться из пустоты, но сейчас приходилось выбирать, куда ступить, чтобы не соскользнуть в бескрайнее изумрудное марево: в каркасе крепости повсюду зияли проеденные Тенью дыры. Коридоры смешались в бесконечный лабиринт — они разветвлялись и сходились снова в безумных узлах, путая верх и низ, замыкаясь безвыходными петлями или обрываясь в пустоте. Очертания текли, как подтаявший снег; стоило отвернуться, и на месте прежних проходов появлялись новые развилки и лестницы, порой целые, порой дырявые, как решето.       Самсон остановился у одного разлома — широкого, обнажившего половину коридора — и всмотрелся в бездну призрачной хмари. Он едва уже видел обычные сны, всё забирали лириумные видения, а без лириума снились только кошмары — но ни в тех, ни других Тень не показывала своей настоящей сути.       Здесь было все так же тихо. Пусто. Если где-то в Тени и поджидали сновидцев демоны, здесь не было ничего, что напомнило бы о них; как будто он стоял один посреди плавающих в пустоте развалин крепости, и только черные шпили Города неизменно высились в небе. В зыбком мареве поблескивали огни — не факелов, а будто магических светляков — но так далеко, что ничего, кроме этих огней, было не разглядеть.       Чужое присутствие он ощутил раньше, чем увидел. Что-то изменилось вокруг — тверже стал камень под ногами, отчетливей стали очертания, и дохнуло уже давно знакомой магией.       — Если так выглядят Истязания, — пробормотал Самсон, обернувшись на всякий случай, — не знаю, как маги умудряются превратить их в гребаную катастрофу.       — Лишенные дара практически невидимы для духов и демонов, — отозвался Корифей. — Если бы того хотел Имшаэль, ты бы видел совсем другие сны.       Сложив руки на груди, он подошел ближе; в его голосе едва заметно, но все же проскользнула усталость. Самсон давно не видел его — с тех самых пор, как Корифей впервые сказал ему о Недозволенном; венатори по-прежнему рыскали по эльфийским руинам, пытаясь отыскать способ проникнуть в Город без якоря сомнабории. Даже если телу, пропитанному скверной, не нужен был сон, непрекращающийся поиск постепенно брал своё.       — Где он? Имшаэль?       Магистр покачал головой.       — Духа невозможно отыскать в Тени, пока он сам того не пожелает; только позвать или призвать силой. Я чувствую его присутствие рядом с этой областью снов — он позвал меня сюда — но это всё.       Значит, Имшаэль не был связан его магией. Не то чтобы это стало откровением — Самсон не знал, какой маг сумел бы подчинить Недозволенного — но знание о том, что по Тедасу бродит древний дух, для которого не существует ни запретов, ни приказов, не вселяло уверенности.       — Если он никому не подчиняется, — снова заговорил Самсон, глядя в мигающую далекими огнями серо-зеленую пропасть, — зачем он пришел к нам?       — Он помнит меня, — ответил Сетий Амладарис. — Тысячу лет назад я сделал выбор, который пришелся ему по нраву.       Дело было не в могуществе их магии — в Магистериуме хватало талантливых и сильных магов, у которых были знания и опыт, и незримые помощники по другую сторону Завесы, и причины, и идеалы. Неужели ты думаешь, спросила память Корифея Тишины, мы были единственными, кто истово верил в своих богов? Неужели ты думаешь, что не было других — достойных, и может, достойней, чем мы?       Но другие, достойные, мудрые и сильные, не посмели.       По блестящим шипам черных статуй струилась кровь, семь человек стояли в центре ритуального круга, залитого алым и синим. Они не были больше облачены в свет. Время стерло их лица, но они были людьми, их руки дрожали от напряжения, удерживая рвущиеся на волю чары; их сомнения, страх, любовь, долг, — всё было брошено на жертвенные алтари, в пылающее горнило смерти и лириума.       Неужели ты думаешь, спросила память Сетия Амладариса, мы не знали, как высока цена?       Я отдал жизнь своей стране, и она горела у меня под ногами.       Мы сделали свой выбор, каждый из семерых, и он был там и смотрел на нас, клянусь, он смотрел на нас до самых врат Города. Так смотрят на сгорающие звезды; так смотрят на идущих на смерть. Когда-то он шептал нам из теней, накрывших сны: такова природа человека, никто не в силах противиться ей. Он знал больше, чем мы, но природа выбора — свобода, и он смотрел, как мы сгорим в этом золотом свете, оставив после себя только тьму и кровь.       Он пришел, сказал Сетий Амладарис, некогда носивший титул Корифея Тишины, потому что он хочет посмотреть еще раз.       Чужая память осыпалась хлопьями пепла, жирными, черными; забилась в глотку ядовитой горечью. Самсон закашлялся, сплюнул то ли пепел, то ли скверну на обгоревшую землю — кровь и лириум вскипели на ней, застыли уродливой коркой, вчера или тысячу лет назад.       Очертания плыли, не узнать было ни города, ни ритуального круга, ни черных жертвенных шипов-статуй. Только запах был знакомым: кровь и лириум, да ветер отдавал слабым привкусом соли. Самсон вырос, дыша этим красно-синим ветром.       В блеклом тумане проступали статуи рабов, и он уже не сумел бы сказать наверняка, какой земле и чьей памяти они принадлежат. Корифей протянул к ним руку, и образы застыли, безликие и изъеденные Тенью, как морской водой, с черными нитями сковавших их цепей; застыли — и преобразились вновь, из рабов превратившись в правителей, гордых и властных. Теперь они были похожи на статуи из Долов, изображавших эльфийских владык, вместо камня облаченных в летящее золото. Дорога легла меж ними, соткавшись из пустоты снов — выложенная непривычными плитами, сохранившими почти стеклянный блеск, а клубящийся туман Тени вокруг расчертили кроны деревьев причудливо изогнутой формы, будто их вылепила чья-то невидимая рука. Они ветвились и множились, словно коридоры крепости, похожей и непохожей на Суледин.       — Древние элвен хорошо хранили свои тайны, — негромко сказал Корифей, без страха ступив на мягко сияющую дорогу. — Те знания, что они доверили Тени, давно растворились в ней, а книги и священные скрижали были не в почете у их народа. Единственное, что мы сумели отыскать — упоминание об Источнике, магическом хранилище памяти.       Дорога оканчивалась у резервуара, окаймленного низким порогом и светящегося ярче, чем могли бы сиять десятки галлонов чистого лириума. Самсон заглянул внутрь и не увидел дна — только пропасть света.       — Ты хочешь отыскать в нем способ попасть в Город.       — Великие тайны, — отрешенно произнес Корифей. — Те, что элвен не смели доверить ни духам, ни лириуму, ни храмовым артефактам. Тот, кто разделит силу Источника, навсегда окажется с ним связан — его память сольется с памятью тех, кто пришел раньше.       Самсон бросил на него быстрый взгляд, прежде чем снова вглядеться в сияющую пропасть. Казалось, даже у света в ней можно было уловить очертания, но те зарождались и исчезали слишком быстро, чтобы успеть рассмотреть их как следует.       Слишком просто. Он не произнес вслух ни слова, но для того, чтобы испить из источника памяти, не нужен был Недозволенный.       — Элвен были бессмертны, — ровно напомнил магистр. — Знания, которыми владел бы даже один из посвященных в тайны Источника, стали бы испытанием для разума обычного человека, а здесь могут быть собраны жизни десятков верховных жрецов эванурис. Но да, я знаю, о чем ты думаешь. Это было бы слишком просто.       Тень неуловимо сгустилась, мазнула по волосам знакомым соленым ветром с привкусом крови и лириума.       Золотые дороги поблекли, смялись высокими лестницами — из камней, сложенных куда грубее и обточенных морским бризом. Плеснули красным в пустоте флаги, похожие на крылья или паруса; вытянулись из темноты медные клювы статуй, и в тихом, едва слышном шелесте Тени почудились отголоски чужих голосов.       Самсон помнил этот день.       Он перевел взгляд на человека, которому было не место в киркволльских Казематах.       Имшаэль оставил себе тот же облик, в котором пришел в Эмприз-дю-Лион; разве что серо-зеленая хмарь слегка размывала его силуэт, и черные перья на его накидке будто бы росли друг из друга. Он казался похож на человека. Издалека.       Вблизи было видно, как тени, что отбрасывала человеческая фигура, ползли в разные стороны и врастали в каменную брусчатку. Будто Имшаэль сам был частью Казематов, частью того проклятого дня; но так видел это человеческий разум, слишком привыкший к незыблемой реальности настоящего мира. Самсон понимал: на самом деле было наоборот; то, что он видел, было частью Имшаэля. Едва ли даже тот создавал иллюзии намеренно. Колоссальная сила Недозволенного сминала Тень, та искажалась, менялась согласно сути Выбора, показывала ему его собственные отражения в кривом зеркале духа.       Может быть, Корифей сейчас видел тот выжженный ритуальный круг.       — Источник, — коротко напомнил лорд Амладарис. Самсон, опомнившись, кивнул и взглянул снова на колодец, наполненный чистым светом. Имшаэль подошел ближе, легко зачерпнул свет рукой; сияющие капли стекли по пальцам, сорвались к его ногам и бесследно растаяли, едва коснувшись подрагивающих теней.       — Видишь ли, — мягко сказал он, — Источник был привилегией верховных жрецов эванурис. Богов древних элвен, если тебе так угодно. А эванурис… скажем так, они не любили спускать своих ручных псов с поводка.       Сравнение тоже было слишком знакомым.       — Магия крови? — спросил Самсон. — Лириум?       — И то, и другое, и чары, которые люди еще не изобрели, — засмеялся Имшаэль. — Контроль разума, которым хвалятся современные малефикары — площадные фокусы по сравнению с тем, что вытворяли во времена элвен. Отчего, ты думаешь, долийские эльфы до сих пор вырезают на собственных лицах старые клейма, не зная даже, для чего они нужны? Память смертных коротка. Но контроль вписывали в кровь, и кровь помнит.       Самсон вгляделся снова в безупречно чистый свет.       Он не напоминал магию крови — уродливую, пугающую своей первородной и почти всемогущей силой; не пел, как лириум, звенящей прекрасной музыкой на грани сознания. Если эльфийские боги связывали своих слуг или рабов кровью — так, что память об этом прошла через сотни поколений долийских родов — то на какой цепи они держали своих жрецов?       — Усмирение?       — Попробуй наоборот, — усмехнулся Имшаэль. — Каждый из эванурис воплощал определенную цель, подобно духам; цель, которая определяла и их самих, подобно духам… но, в отличие от большинства духов, эванурис сохраняли собственную волю, пусть та и была сплавлена воедино с их целью. И помни о том, что они не зря назвались богами. Сила, которой они владели, превращала их волю в реальность, поскольку в те времена было не так уж много различий между тем и этим. Их воля творила мир.       Он легко постучал носком сапога о низкий порог, обрамляющий Источник.       — Это — цепь, что связывала служителя элвен с волей эванурис.       — Но эти, — осторожно сказал Самсон в шелестящей тишине, — эльфийские боги, духи или кто они там были. Эванурис. Они же давным-давно умерли. Иначе бы… ну, иначе бы о них все знали?       Корифей взмахнул рукой — резко и твердо; летучие иллюзии Тени испуганно прянули в стороны, уступая воле магистра. Медная статуя из Казематов, клювастый ворон, преобразилась в статную фигуру, похожую на человека, но увенчанную нечеловеческой головой и распахнувшую драконьи крылья.       — Дракон Митал, эванурис, — сухо сказал Сетий Амладарис. Статуя преобразилась вновь: человеческий бюст стал телом дракона, похожего на Архидемона, каким тот был изображен на старых гобеленах; венценосная корона из волшебного света сверкнула на изогнутых рогах. — Дракон Тишины, Думат. Возьми любого из Древних и вглядись повнимательней.       Два образа перетекали один в другой, человек и дракон, дракон и нечеловек. Слишком похожие, чтобы оказаться случайностью.       «Вся моя жизнь была ложью».       — Никто не знает, где они, — ровно продолжил Корифей. Взглянул на духа, молча ожидавшего рядом. — Из смертных, конечно же.       — Я назвал свою цену, — беспечно отозвался Имшаэль.       На миг показалось: привычная незаметная усмешка на его лице прятала голодный оскал, не звериный и не человечий. Самсон вздрогнул, моргнул; мгновение прошло и затерялось в Тени, словно еще одна из иллюзий, навеянных зыбким туманом снов.       — Ты спрашивал, зачем дух выбора пришел к нам, — не ответив Недозволенному, вновь заговорил Корифей. — Теперь ты понимаешь?       Самсон кивнул.       Только безумец или отчаявшийся мог бы добровольно согласиться связать себя силой Источника, но Сетий Амладарис нес в себе и то, и другое. Может, он в самом деле был готов бросить вызов богам, когда-то не ответившим на его молитвы; может, с Недозволенным на его стороне он мог бы даже…       Имшаэль едва сдерживал смех.       — Милорд Амладарис, — мягко сказал он, — не собирается пить из Источника.       Самсон непонимающе взглянул на него. Потом на Корифея. Они смотрели на него, дух и магистр, как будто чего-то ждали, и он никак не мог понять, чего именно.       Бездонный свет сиял у его ног. Можно было наклониться и зачерпнуть в ладонь.       — Это шутка такая? — искренне спросил Самсон. Хотелось засмеяться, но смех так и застрял в глотке, слишком уж жестким был взгляд у Сетия Амладариса, Голоса Тишины, всю жизнь служившего чужому богу. Слишком уж острыми были края у незаметной полуулыбки древнего духа, стоявшего рядом с ним.       Тени Имшаэля вздрогнули в последний раз и замерли, неподвижные.       — Это выбор, — ответил он.       Его голос остался человеческим, таким же, как и всегда, но даже магистр из Звездного Синода едва заметно склонил голову, соглашаясь. Не было среди смертных тех, кто посмел бы заступить дорогу Недозволенному, что был в своем праве.       Вздрогнули под морским ветром туго натянутые флаги-паруса за его спиной, красные флаги Казематов.

***

      Каменная стена кабинета в Суледине небольно ударила его по спине, когда он очнулся, вынырнув из снов Тени. Казалось, он провел там целые часы, но за окном по-прежнему было светло — то ли прошли минуты, то ли один вдох. Никого больше не было рядом.       Лириум горячо зашумел в голове, когда Самсон воззвал к силе внутри, вычищая отголоски Тени. Песнь чуть притихла, звеня на самой грани сознания, когда он распахнул окно и жадно вдохнул ледяной ветер; холод помогал, успокаивал красный. Теперь всем было уже наплевать, дело в морозной погоде или в том, что творилось здесь с Завесой.       Самсон замер, ровно дыша заснеженной тишиной, вслушался. Лириум тонко пел с разных концов крепости — биение десятков сердец сливалось в единый гул.       Когда он спросил: почему я, Корифей ответил — чтобы противостоять воле Источника, понадобится красный лириум. Во всей армии Ордена нет больше никого с подобной сопротивляемостью; никого, кто научился бы управлять им как ты.       Им нужен был храмовник, переполненный красным до краев и сохранивший при этом разум. Тот, на кого можно было бы повесить десятки защитных чар на крови, удержать через скверну в лириуме и силу Недозволенного. Тот, кто сумел бы остаться в своем уме, раздираемый на части чужой волей, и выудить из бездонной пропасти света знания, что провели бы их в Город.       Корифей не мог быть тем, кто выпьет из Источника — он был единственным, кто мог контролировать скверну; случись ему стать марионеткой неизвестных богов, это могло окончиться катастрофой для всего Тедаса, новым Мором или чем похуже. К тому же, его магия могла страховать другого через связь со скверной в красном лириуме — как это делали направляющие песнь в армии Ордена. Может, Корифей сумел бы удержать его на краю безумия, как Самсон удерживал тех храмовников, что были уже готовы сорваться.       Я не хотел для тебя такой судьбы, сказал Сетий Амладарис. Но лучшего выхода не было.       Венатори потратили на поиски прорву золота тевинтерских родов, он призвал в мир духов, с которыми опасались заключать сделки даже имперские магистры, и время, отмеренное Ордену храмовников, неумолимо заканчивалось. Красный лириум рано или поздно забирал всех; Самсон знал — однажды заберет и его. Всё ещё продолжалась грызня орлесианской знати, всё ещё высились шпили Великого Собора, и их время выходило с каждым упущенным месяцем.       Сила, что хранилась в Городе, могла бы окончить все войны в Тедасе разом. Так говорил Корифей; так говорила его память, отраженная иллюзиями Тени.       Орден для тебя — разменная монета, спросил Самсон, но лучшего выхода просто не было.       Осталась бы армия без генерала, солдаты, потерявшиеся в лириумном шепоте — без направляющего, что сумел бы взять обезумевшую песнь под контроль. Алое море захлестнуло бы их с головой, они захлебнулись бы бушующим гневом, вцепились бы друг другу в глотки, как бешеные псы; и тогда Корифей призвал бы еще одного могущественного демона, или воззвал бы к скверне, или обрушил на них смертоносную магию — чтобы остановить безумцев, убивающих все живое на своем пути. Может, к этому времени его бы уже называли богом. Может, Самсон стоял бы за его плечом: марионетка на нитях древних чар.       За ним был долг перед Корифеем, мучительный долг за силу, дарованную Ордену, за право выбрать свою смерть, за последний шанс. Он знал, что однажды придет время платить по счетам, но не так. Видят боги, не так.       Может, Орден мог бы спасти компромисс, предложил Имшаэль; может, другой смертный мог бы принять знания Источника.       Если отдать Источнику другого рыцаря, с повышенной сопротивляемостью лириуму, если дать Маддоксу время выковать защитные руны, если добавить к ним магию Корифея и силу Недозволенного, если… Самсон заставил себя произнести это в собственных мыслях: если отдать Источнику Кэррола из Кинлоха, он сохранит жизни своих людей.       Сотни жизней.       Но у Кэррола из Кинлоха не было зачарованного доспеха, отлаженного под него одного. Не было лириумного клинка, чтобы направить силу. В нём всё ещё не было достаточно красного, несмотря на повышенную дозировку — Самсону пришлось принимать вдвое больше обычного, чтобы уравновесить силу лириумной брони; Кэррол мог не выдержать такие дозы.       Лучшего выхода просто…       Самсон устало зажмурился в прозрачную, оглушительно шепчущую белизну.       Красные знамена Ордена, поднятые над Суледином, нещадно хлестал ледяной ветер.