Доктор Вася.

Новый год на военной базе «Гидры» был поводом только лишь перевернуть страницу календаря. Негоже устраивать детский утренник вокруг превосходной армии ада. Никакого смысла праздновать всего одну ночь во всем году, когда по плану у тебя долгие десятилетия службы проекту «Зимний солдат». Но не стоит отбирать у советского человека возможность ненадолго вспомнить далёкое от войны детство. Ёлку Василиса выпрашивала ещё с ноября. Подходила к капитанам, уговаривала, мешалась под ногами, лишь бы ей только разрешили. И с глубоким вздохом, вояки махнули рукой, офицерским тоном пообещав: — Будет тебе, кхм… Ёлочка. И в самом деле. Ночью с тридцатого на тридцать первое декабря завалились в морг два курсант с большущим грязным холщовым мешком, волочащимся по полу. Со стороны можно даже подумать, что они тащат очередное тело. — Василиса Аркадьевна, — торжественно улыбнулся молодой, рябой парнишка немец, так поверивший в свои силы, что аж по-русски заговорил. — ёлочка! Второй — коренастый и носатый, спустил шнурки и высунул хвойную веточку. — Ай, какие молодцы! — прихлопнула в ладоши Вася, забрызгав курсантиков содержимым желудка, рассеченного в гнездышке тряпья на столе. Рябой поморщился. Носатого и вовсе чуть не стошнило в собственную шапку. — Нежные-то, — язвительно сказала Василиса. — а поставить вы мне её сможете? Во-он у меня местечко есть, как раз под ёлочку. Она указала скальпелем, измазанным чем-то скользким и бурым, как собачьи консервы, в единственный не занятый оборудованием или каталками угол. Курсанты помедлили. — Вы её к стеночке прислоните и ведёрком подоприте. В ведро они старались не заглядывать, но запашок тянулся сладковатый, гнилостный. Едва ли можно было подумать, что местный обитатель давно не сжигал мусор. Наверняка свалила сюда все два метра толстой кишки, распуская, как вязальную строчку и оставила до поры до времени. — Ну чего там? — она бросила перчатки в провал разорванного автоматной очередью брюха. — Помогать? Василиса проследила за тем, как колючие иголки хлестко ударились о стену и зашуршали, покачиваясь. — Красота какая, — это была та самая улыбка, с которой маленькие дети получают от Деда Мороза такие желанные мячики и коробки шоколадных конфет. «Зима пришла — Летят с горы салазки. Зима пришла — Горят ребячьи глазки. Зима пришла — Совсем как в детской сказке, Пришла сама — красавица зима!» Курсанты отошли на расстояние, достаточное, чтобы рассмотреть ёлку, но при том не врезаться поясницей в холодные ноги здешних трупов. Высокое, пышное деревце с редкими шишечками, стояло особняком от мертвецов. Оно вообще казалось единственным искренне-живым среди всех, кто был на базе. Но весь день был завален горой трупов. Агенты гибли на подрывных операциях. Их привозили в морг по два, а то и три на одну каталку. Василиса разбиралась с тем, что от них осталось, не утруждая себя сшиванием. Всё равно после извлечения пуль, оставшихся органов, тела придётся сжечь. Здесь был и один суперсолдат. Сначала ему выстрелили в голову — в глаз, пуля прошила его, как виноградину и вошла в мозг, но финал настал тогда, когда лопасти вертолёта отсекли наискосок нижнюю половину тела. Маска все ещё держалась на его послушном, пластиковом лице, и Василиса совсем не хотела её снимать. Ей было страшно увидеть по-настоящему искривленный в агонии рот. «В двенадцать часов по ночам Из гроба встает барабанщик; И ходит он взад и вперед, И бьет он проворно тревогу. И в темных гробах барабан Могучую будит пехоту.» По приказу свыше, она слила столько крови, сколько только смогла выжать из останков некогда превосходного биоробота. За пакетами подскочили трое с чемоданами-рефрижераторами и унеслись на этаж ниже — зону работы «настоящих» учёных. Сыворотку необходимо было извлечь как можно скорее. «Встают молодцы егеря, Встают старики гренадеры, Встают из-под русских снегов, С роскошных полей италийских, Встают с африканских степей, С горючих песков Палестины.» В камеру крематория увезли последнюю каталку. Василиса захлопнула за ней дверь и со всей силы ударила кулаком. Это не закончится никогда. Люди будут умирать, задыхаться, истекать, захлебываться кровью, тонуть, сгорать заживо, будут падать и больше никогда не будут вставать. А она… Станет последним, кого увидят плавающие льдинки глаз. Кто коснётся закоченевшего, изуродованного тела, самого уязвимого и жалкого. Вася сползла на пол. Марионетка. Ещё один кукла, ниточки которой затягивались на шее, изо дня в день теснее и теснее, и, когда уже отсеченная голова спадёт с уставших плеч, на её лице будет улыбка избавления. Этим холодным декабрьским днем никто не накроет на стол, не достанет красивой посуды, не потреплет по голове, вручая подарок или просто дивясь тому, как Василиска подросла с прошлого года. Но слез не было. Только горькое сожаление, от которого сводило скулы и начинало колоть где-то под лопаткой. Перед лицом просторное помещение морга, сегодня пахнущее хвоей, грязной от крови половой тряпкой и хлоркой. Руки жжёт от чистящих средств. Пустые каталки, стеклянные шкафы и истерично моргающая лампа. А в глазах небьющееся сердце на своей, не очень-то большой ладони. — Ну и ладно, — вздохнула Василиса. Зубы стукнулись друг о друга, но она плотно их стиснула. Все что-то терпят. И она не из числа особенных. Едва коробка ёлочных игрушек сдвинулась с полки, входная дверь ударилась о стену. Стеклянные шарики рассыпались по колючему одеялу на крохотной кровати в спальном чуланчике, прямо внутри морга. Вася положила руку на рукоять пистолета, совсем медленно выходя из укрытия. Это был раненый майор Богданов и, ведущий его Зимний Солдат. Капля за каплей о пол разбивалась кровь брызгами цветного стекла, соскочившего с сочной, зелёной веточки. — Сюда! — Василиса толкнула каталку, Богданов лишь упал сверху, скрипнув колесиками. Он хватался за сердце, скалился и пыхтел. — Ничего, — прогундосил он — ничего… — Да как ничего-то, Григорий? — она промокнула вышитым узорами из крестиков платком его разбитый, уже почти полностью покрытый коркой нос, майор прошипел сквозь зубы и задергался. — По сравнению с другими — ничего, — говорил он тяжело, дышал только через рот. — Кляйн с машинами провалился под лёд… Вертолёты Нойманна… — Знаю, — она хмурилась. Тяжело было работать с тем, кто так отчаянно хочет жить. — У Золо с командой… И так много забот сейчас. Столько офицеров, столько… Ты же и сама мне… Поправишь? — Всё равно, что отправить лошадь вместо фермы на живодерню, — все лицо Богданова продернуло холодом рук Василисы. — глубоко вдыхай через рот и не ори. От настенной плитки отразился отчаянный крик боли вперемешку с хлюпаньем заново брызнувшей крови и хрустом хрящей. Когда ледяное дуло коснулось затылка Васи, майор резко, ещё больше брызжа кровью, скомандовал: — Солдат, нет! Как раскаленная, кровь затекала под рукава халата, пропитывая свитер, почти оставляя щупальца ожогов до локтей. Вася замерла, задержав дыхание. Сердце колотилось так быстро, будто и само стремилось прийти на помощь, продираясь через ребра. Спину покрыл холодный пот. Когтями хищника тишину разрывали шмыганья и плевки майора Богданова. — Чтоб я сдох! — Не торопись, — ответила Василиса. Солдат стоял слишком близко. В своих очках, маске, замерший, как каменное изваяние. — И такое умеешь, — майор сглотнул затекшую в глотку слизь и заулыбался. — Я умею все, только никому это больше не надо, — она отмахнулась, а затем грубо впихнула ватные тампоны в обе его ноздри. — голову не запрокидывай, тошнить будет. — Всё тело ломит, — пожаловался Богданов, забираясь глубже на каталку. — но я его хотя бы чувствую. — Большое дело, — пожала плечами Вася. Компания майора её нисколько не прельщала, а его молчаливый спутник и вовсе до мурашек пробирал одним своим присутствием. Даже стало жаль того времени, когда Вася одна одинешенька резала трупы под «Ночной смотр», бьющий с пластинки. — Это чего у тебя? — кивнул майора сторону. — Не вертись, — Василиса своими силами отвернула его голову и задержала в таком положении. — Елка что-ли? — Баобаб, — она поморщилась. От этой дерготни вата почти выскользнула из носа. Пришлось, косясь на вооружённого солдата, скручивать новый жгутик и запихивать в нос Богданова, зажимая тому рот, чтобы не вякал. — Баба-что? — Книжки не читаешь? — ей даже самой стало смешно. — Дерево такое. Большое-пребольшое, толстое-претолстое. Где-то… Три или четыре слона в обхвате. — Сказки мне уже какие-то рассказываешь. — Сегодня можно. Майор опирался руками позади себя и смотрел на мигающую под потолком кварцевую лампу, теряясь в ряби, когда закрывает глаза. Василиса не хотела больше терять времени. Не так много его осталось, как бы то ни было. И очень глупо тратить его на созерцание опухшей, как гнилое яблоко, чумазой рожи. Она запихнула в коробку рассыпавшиеся игрушки и перетащила их под ёлочку. — Баобаб, — усмехался Богданов. — не те ты книжки читаешь. — Уж какие есть, — Василиса просунула в петельку рыжей стеклянной шишки три пальца, схватилась ими за ветку и пропихнула узелок на середину. Между хвоинками летали дирижаблики «СССР», плыли парусники, играли в чехарду забавные медвежата, хватаясь за шуршание фантики конфет, а зайчата прыгали меж разноцветных, блестящих шариков. Всё казалось таким наивным. Самым детским из возможных и самым желанным, волшебным, переливающимся друг меж другом. Только звездочку Вася ещё не водрузила. Всё не могла добраться до верхушки, как ни гнула бедный стволик, не истязала молодые веточки. — Сиди! — приказала она Богданову, привставшему с каталки. — Мучаешься же. — Ничего, мне полезно. Майор покачал головой и остановился, глядя на окаменевшего в тёмном углу призрака с винтовкой за плечом. — Солдат, — прочистив горло, обратился к нему Богданов. — помоги Василисе Аркадьевне надеть звезду на ёлку. — Ещё что удумал, — хмыкнула Вася, прицеливаясь для прыжка. — чтоб щелкунчик мне ёлку наряжал! Подхватив в полете, солдат поднял её на руки. От такого маневра Василиса едва звезду из рук не выронила, но крепко за неё схватилась. Только малость задела ёлку носком ботинка. Игрушки зазвенели, как колокольчики, пятнами света оседая на противоположной стене. — Сама и нарядишь, — сказал майор. Чувства были необычные. Эйфорическая радость откуда-то из дальнего детства, когда папа относил её, спящую, в кровать. Недоумение от странности положения, в котором её ноги свешивались с одной, титановой руки, а спина держалась за другую — человеческую. Едва окрыленное, кисейно-девичье: «Ах!» не сорвалось с её губ. Василиса опасливо обняла одной рукой его шею, чтобы удержаться. Старалась не давить, уж очень ярко почувствовала, как бы её саму взяла за горло эта железная хватка. Волосы были длинными и сальными, касались её пальцев. Сердце его билось раненой пичужкой. Вася подняла звезду. Почему-то она решила выразить свою команду похлопыванием по плечу — солдат её понял и сделал шаг вперёд. Елочная макушка практически сама загнулась и влезла в звезду, брякнув маленькими шариками ярусом пониже. Мокрый от крови рукав тоже трепыхнулся и задрался. — Вот спасибо! — на радостях Василиса даже чмокнула его в неприкрытый маской с очками участок на лице и сама спрыгнула на пол. Солдат не сделал и шагу. — А отмечать-то как собираешься? — Богданов тоже удостоился поцелуя в колючую, истерзанную падением с высоты щеку. — Пока не знаю, — она поставила руки в боки и с улыбкой посмотрела на свою ёлочку. — само придумается, когда такая красота рядом. — Оно и ясно, — майор сполз, встал и одернул форму. — только как эту красоту выкидывать потом? — А есть у меня два помощничка… Слон и Моська. Как заволокли, так и выволокут. Ребята толковые. Ты к ним присмотрись. — Присмотрюсь, — он встал напротив солдата, заложив руки за спину, уставился на него, долго фокусируясь куда-то в центр очков, будто искал глаза. — солдат. Мы идём в лабораторию. — Чего вы там мудрите? — Вася скорбно посмотрела на свой мятный, багровый платочек. — Запишем отчёт о задании, память подчистим и заморозим, — говорил Богданов будничным тоном. — до следующего задания. Будто этот человек был всего лишь куском мяса, от которого отрезали понемногу и снова кидали в холодильник. Им пользовались. Жрали, как стая голодных шакалов, рвали на куски, увечили, натравливали и подавляли все в нем. А он молчал. Стоял, как по струнке, ходил, как заводной ровно столько сколько прикажут, как прикажут и куда прикажут. Его покорность, преданность, запертые в чёрные латы, его скованная цепями душа. — Гриш? — такой робости Василиса от себя отродясь не слыхала. — все то время, в криокамере… Он в сознании? — Бог его знает, — пожал плечами майор, о чем тут же пожалел — мышцы по-новому схватило жгучей болью. — на свет, на голос не реагирует… — Это ещё ничего не значит, — отрезала она. — Я откуда знать могу? Меня там ставят на случай ЧП, чтобы обезвредить его, защитить учёных и технику. Мне обо всех тонкостях знать не положено. — Криостаз — дело хитрое, — Вася поджала губы. Она собиралась сказать что-то ещё, но не решилась. Только с сожалением взглянула на возвышающуюся в блике лампы черную фигуру и отвела глаза. Ей было стыдно. — Солдат, — загрохотал военный. — на выход, шаго-ом… Марш! И тяжёлые чёрные сапоги ритмично ударились о плитку. «… Пушистый снег, Проворный бег, Лицо горит огнём, И зимний лес-страна чудес- Раскинулся кругом!» А праздник стал больше напоминать поминки. Наступал новый, тысяча девятьсот пятидесятый год.