Доктор Вася.

Самым благодарным слушателем был тот, кто безропотно внимал обо всем, что рассказывают ему часами напролёт, пока сшивают очередное ранение от пули под лопаткой или ножевое в грудине. Зимний Солдат стал одним из тех, кому можно раскрыть душу. Не потому, что его стеклянный взгляд и кукольное лицо вселяли доверие. Потому, что он не скажет. Никому. И ничего. А глубокий голос Фёдора Ивановича Шаляпина закроет собой каждый секрет. Василиса сидела на краю своего стола, свесив вниз ноги и ковыряя горбушкой белого хлеба крышку баночки с патокой. Солдат стоял смирно. Его вот-вот должны были увести. Наверняка в заморозку, на счёт вылазок и операций никто в столовой не болтал, а иных источников информации о жизни штаба вне царства мёртвых, у Васи не было. Сегодня днем его привезли одного. Пострадал несильно, всего-то вывихнул ногу, но, кажется, обстоятельства, при которых это произошло, заставили недалеких вояк сплавить его на «ремонт». Так и сидели. Вася, мыча в такт проигрывателю с хлебом в зубах и Зимний Солдат, за последние полчаса не сдвинувшийся с места ни на миллиметр. — Я больше сгущёнку люблю, — она задумчиво посмотрела внутрь банки. — но что же теперь поделаешь? Хоть это дают, и слава богу. Кончик бледно-розового языка скользнул в опасной близости к острому краю, варварски вскрытой скальпелем жестянки. «Вспомни, вспомни майский день, Мы купаться с милой шли. И садились на песочек, На желтый, на мелкой песок…» — У меня раньше был младший брат. Вот это мы кашеварили, конечно… Сгущёнку сначала варили, потом запихивали в орешки. Знаешь, что такое орешки? — Василиса свела друг с другом большой и указательный палец, чуть надвинув их друг на друга. — Вот такие печенюшки. Посудина для них есть специальная. Я, как узнала об арахисовом масле, всё думаю, что хорошо бы его в орешек положить. Как думаешь, получится? Она застыла, держа банку обеими руками. Её улыбка часто была грустной, часто по щекам катились слезы. Но Вася мастерски сгоняла тоску. Будто и не было ничего. Не вспоминала никого, не скорбила. Только прятала печаль в воротник белого халата и тяжко вздыхала. — А ещё я блины вкусные печь умею, — заметила Василиса. — бабушка научила. Они такие получаются… Тоненькие, пористые, румяные. И самое то в них тертое яблочко заворачивать. Знаешь как вкусно? Папка мой очень любил. Придёт так с работы, а я ему блинчик поджарю и сметанки положу. Патока густела от, по-настоящему, мертвецкого холода. Василиса грела её в ладошах, вытирая о штанину испарину со стеклянного донышка. — Ты такого, наверное, и не пробовал, — хихикнула она. — а хочется же иногда? Сладенького чего-нибудь? Мне вот хочется. Какой-нибудь бублик с вареньем. Пробовал варенье из грецких орехов? Зря. Интересная штука. Вася странно прищурилась, глядя в лицо солдата. Она встала, держа банку, достала из мешочка ещё один кусок хлеба, отломила половину и макнула в остатки патоки. Рядом с ним Василиса чувствовала себя очень маленькой. Как собачонка передо, брошенная в клетку со львами людям на потеху. Она потянулась к его рту. Страшно, конечно, ведь это действительно опасная зверюга, способная убить во мгновение ока. Но интересно. Вася провела хлебушком по его нижней губе, оставляя сладкий, янтарно-рыжий след. — Солдат? — он, казалось, даже ушами шевельнул, отойдя от анабиоза. — Облизни губы. Он послушался. Медленно слизал липкую полосу с нижней губы, проверил верхнюю, сомкнул их и перестал как-либо шевелиться. Ничто не выдавало того, что он только что сделал. Такого глупого, ребяческого приказа. С ещё более хитрым, лисьим прищуром, она макнула мизинец в патоку. — Солдат? Дотянись языком до кончика носа. Блестящая капелька медово сияла в свете мигающей лампы. Солдат пытался запрокидывать голову, чтобы найти нужный угол, морщился, но ничего не получалось. А Вася смеялась. Ей было забавно видеть, как машина, запрограммированная на уничтожение цели, вертится и крутится, стараясь выполнить её дурацкую просьбу. Даже казалось, что в его глазах загорается смешинка от абсурдности своих действий. Но, если она и появлялась хоть на секунду, её, как грозовыми тучами, заволокли и сожрали все девять голов безжалостной, голодной твари. Васе не хотелось мучать солдата слишком уж долго. — Всё-все, отбой. Он снова встал по стойке смирно. Руки по швам, взгляд и краем не коснулся стоящего прямо перед ним человека. А Василиса улыбнулась. Она положила руку ему на щеку, большим пальцем снимая патоку с кончика носа. И в то же мгновение он вытянул язык, чтобы слизать все дочиста. — Ух ты! — Василиса от удивления даже приложила чуть влажный палец к его губам, словно призывая молчать. Ей захотелось повторить попытку. Патока завязла на кончиках указательного и среднего. Вася протянула два пальца солдату, и тот, быстро сориентировавшись, облизал их. — Уточню сколько глюкозы содержится в растворах, которые тебе вводят для кормешки… Она думала совсем не об этом, любому другому стало бы очевидно, но мыслей было слишком много. Откуда знать, что этой там не было? — Нелегко тебе в жизни придётся, если продолжишь так делать. Солдата забрали. А Вася ещё долго пыталась сосредоточиться на отчётах. На некоторое время Гидра залегла на дно. Они хотели расслабить противника, подрустить ближе, чтобы, когда упевающиеся своим «превосходством» агенты восторжествуют, захлопнуть зубастые пасти. Что значило для Василисы звёздный час скетаний по доступным ей этажам базы и совсем кратковременные вылазки за её пределы раз в неделю — лишь до ближайшего города и обратно. Но, как бы забавно ей самой это ни казалось, Вася скучала по трупам. Все эти люди с их «великими» замыслами, ощущением собственной важности, наполовину русскими и наполовину немецкими речами. Гораздо приятнее было бы видеть их лица не лоснящимися от грушевого шнапса, а бледными, холодными, бессмысленными. Она уже сама, своими руками готова была всадить скальпель кому-нибудь в шею и выпотрошить, чтобы хоть как-то занять себя. С пластинок звучали военные песни. Единственные, что лежали в то время на прилавке магазина под трясущейся рукой молодого продавца, стыдливо отводящего глаза, когда деньги ложатся в эмалированную миску напротив. «По танку вдарила болванка, Прощай, родимый экипаж, Четыре трупа возле танка, Дополнят утренний пейзаж.» Она сидела на одной из каталок, чувствуя, как с каждым новым куплетом умирает что-то внутри. Вспоминая, что не так давно ни о чем подобном люди даже не думали, даже в самых страшных снах не видели. Но теперь она здесь. В основанном краснорожим психом лагере пыток, уходящем на десять этажей под землю. И погребенные рабочие — черви, копашатся в гнили, что день за днем густеет и въедается в собственное тело. От резкого толчка в дверь лапка проигрывателя поднялась вверх, и песня оборвалась. — Василиса Аркадьевна, — голос властно развевался над головой подобно флагу. — плановая проверка. У вас есть пятнадцать минут на то, чтобы подготовить свое личное оружие и пройти на стрельбище для подтверждения ваших новыков попадания по движущимся и недвижущимся мишеням. — А что, на слово не поверите? — вошедший одарил Васю холодным, уничтожающим взглядом и, в отличие от неё, расправил плечи. — Поняла. Буду. Можете уходить, в сопровождении не нуждаюсь. Явно удивлённый такой дерзостью, военный промолчал, развернулся на пятках и удалился из морга по направлению лифта. А Василиса вынула из кобуры «Тульский Токарев», протерла девственно-чистый корпус и проверила магазин. Ни один из восьми патронов так и не выстрелил. Перед ней два немецких офицера увели обратно на базу группу учёных с красными, раздраженными лицами. Проверка велась «дозировано», на стрельбище приводили по пять человек и по пять уводили. Но Василиса была одна. Видно, осталась последняя из всего штата. У выхода её встретил тот же вояка, что и предупредил об учениях, кивнул и пригласил в кузов машины. Довольно разумно со стороны главнокомандующих оборудовать стрельбище подальше от населённых пунктов и самой базы. Залпы здесь производилась не только из обычного оружия. Но, вопреки ожиданиям, пистолет держала не только Вася. Ширенга суперсолдат тянулась справа от неё, выступая за чёрные линии на полу и с глупыми лицами пялясь на «слоёные» мишени в дальнем конце пуленепробиваемого, звукоизолированного бокса. — Не волнуйтесь, Василиса Аркадьевна, они вам не помешают, — появился из-за её спины лейтенант Баранов. — ваше оружие исправно и заряжено? — Как новенькое, — пожала плечами Василиса. — проверять будете? — Нет нужды. Цель на сегодня — красная точка на фигуре слева, одна банка и несколько подвижных элементов. Вы должны справиться не более, чем за шестьдесят секунд. — Сколько-сколько? — удивилась она. — Я же не из тех, я в печенках ковыряюсь! — Группа перед вами справилась, — с нажимом сказал Баранов. — нам необходимо знать сможете ли вы защитить себя в случае нападения на штаб. К тому же вы часто имеете дело с, — он кивнул в сторону солдат, нарочно не назвав их, будто брезгуя. — вам нужно уметь постоять за себя. Вася опустила голову. Под её ногами, словно медная галька на пляже, сгрудились пустые гильзы. Каждая из них — один отсроченный приговор. — Отлично, — явно приняв молчание, как знак покорности, лейтенант кивнул. — Солдаты! — рявкнул кто-то сзади. — Огонь! Защелкали курки, засвистели пули. Десяток пистолетов произвёл достаточно выстрелов, легли на железный стол с характерным звуком, и вслед за ним поднялись ещё десять винтовок. — По моей команде вы можете начать, — игнорируя гул пальбы, Баранов достал карманные часы, заложил свободную руку за спину и принялся считать про себя, а затем и в слух. — пять… Один солдат выпустил столько снарядов, что деревянная модель человека с зияющей дырой в голове, свалилась на землю и даже там, облаком опилок вздымалась раз за разом. — Четыре… Другой, меткими попаданиями ровно в центр каждой, пригвоздил к стене все пять, поставленных друг на друга банок. — Три… Было что-то пробирающее до дрожи в положении их закостеневших на рукоятях пальцев. — Два… Вася мотнула головой, будто это смогло бы заглушить весь окружавший её гомон. Руки подняли перед лицом пистолет, глаз закрылся, под скулами защипало. — Один! Первое попадание — и точно в цель! Пуля пробила красную точку в голове манекена, выйдя из пластикового затылка. Но Василиса не радовалась, она всячески игнорировала пройденную задачу, нацеливаясь на банку. И попала. Пуля влетела внутрь, пошарила по стенкам с металлическим звоном и легла, будто брошенная в копилку монета. Баранов махнул рукой. С потолка свесились два набитых соломой мешка, перемещающихся на толстых проводах совершенно хаотично и несуразно. — Двадцать восемь секунд! Дыхание Василисы становилось все тише. Она заставляла себя схватить воздух как можно крепче и не выпускать из лёгких, пока не прогремит выстрел. Пистолет прицелился к одной из подушек. Вася примерно отследила и подобрала правильный угол и… — Мимо! Жуткий рык, упустившего добычу дикого зверя, вырвался из глотки, а следом новая пуля вылетела из ТТ. В цель. Мешок прошило насквозь. Не теряя сноровки, Василиса прищурилась и подстрелила сразу второй. В запасе осталось три патрона. — Перебейте провода. — Такого в мою задачу не входило! — Четырнадцать секунд! Кровь шумела в ушах громче треска, с которым мишени суперсолдат раскалывались в щепки. Громче, чем винтовки падали на стол и на плечах звенели ленты пулемётов. Василиса тесно сжала зубы. — Мимо! Два провода. Два патрона. Меньше десяти секунд. Она была зла. На мир, что допустил несправедливость происходящего. Когда совсем молодая, юная девушка, стоит в одном «загоне» с десятью первоклассными убийцами, вдыхая пот, порох и одеколон лейтенанта Баранова. Реальность, где вместо букета, сорванных у местного ДК наивным поклонником цветов, в её руках заряженный пистолет модели «Тульский Токарев» и на ногах не девичьи туфельки, а потертые кирзовые сапоги, прихваченные узлами трубок капельниц, чтоб не свалились. Одним выстрелом, за мгновение до щелчка карманных часов лейтенанта, она угодила в оба провода и подушки, вздуваясь сеном и пылью, свалились на пол. — Хорошо, — кашлянул лейтенант. — с поставленной на сегодня задачей вы справились. — А предыдущие тоже стреляли по проводам? — она едва заставила себя опустить оружие, не угостив военного последней пулей. Баранов ничего не ответил. Он сунул концы золотистой цепочки в карман брюк и поправил китель. — Солдаты! — прогремели сзади. Все десять оцепенели, держа в руках пулемёты. — Перезарядить пистолет, стрельба по движущейся цели! — Вы свободны, Василиса Аркадьевна, — сказал лейтенант под щелчки выпавших в ладони магазинов. — Уж, пожалуй, — Вася сунула пистолет в кобуру. — вот спасибо… Она запахнула пальто и зашагала на выход. За ней и сам Баранов. Он как-то странно переглянулся с командиром солдат и слегка отстал. Почти у самой двери стояла высокая, обтянутая чёрным, позвякивающая титановыми пластинами фигура. Она выбивалась из общего строя: стандартные костюмы наёмников были черно-голубыми, из спандекса с примесью кожи и пластика. Только один из них — белая ворона в аспидной расцветке, носил маску на поллица. От потолка отделились маленькие летающие зонды с красными огнями. — Стрелять! Задергались курки. Магазины пустели в секунду, но солдаты ловко били ими о костяшки и засыпали новые патроны. Василиса не смотрела. Она боролась с яростью внутри себя, всей злобой, которую готова была выместить на любом, кто попадётся под руку, но сдерживала, подавляла, словно и у неё в голове роились только коды и команды. Липкие щупальца хтонической твари опоясали её череп, зажав рот и закрыв глаза. И вдруг её толкнули. Ноги дрогнули, плечо ударилось между лопаток его — Зимнего солдата. Дуло пистолета оказалось на уровне её живота. Вася ударила сверху, но оружие не выпало, лишь опустилось и все равно выстрелило. Пуля попала выше голенища сапога. — Солдаты, отбой! Тело свалилось на пол, на гильзы и металлические пластины, прибитые друг к другу внахлест. Баранов стоял над ней, смотря только на мокнущую от горячей крови штанину. — Юр, чего стоишь, понесли в машину! — Зачем? — он невозмутимо, даже невинно поднял глаза в обратный конец ангара. — Зачем нам это делать? Пусть виновник ответит. Василиса закусила рукав, приглушенно скуля и воя. Неповрежденная нога конвульсивно дергалась, задевая каблуком сапога зазор между пластин. Она медленно теряла рассудок, мечтая о том, чтобы мучения прекратились, пусть для этого ей хоть ногу отрежут, хоть обе. Мысленно умоляя ещё об одном выстреле — в голову. Из милосердия. — Солдат, — Баранов встал напротив него, спиной к Васе, затмевая ту своей широкой тенью. — отнесите Василису Аркадьевну в машину и сопроводи в лабораторию. Солдат сделал шаг в сторону, вперёд и присел, чтобы поднять Василису. Она отползла, руками царапаясь о гвозди, поскальзываясь ладонями на гильзах и падая на локти с пронизывающей каждый нерв болью. — Доверьтесь ему, доктор, — лейтенант медленно подступал. — ведь только в его руках ваша жизнь. Как думаете, сколько времени пройдёт прежде, чем вы истечете кровью? Он сунул ладонь в карман за часами, а солдат наконец изловил Васю и поднял её, обрушив сверху вниз алый водопад. Не дожидаясь дальнейших реплик лейтенанта или командующего, он вынес её на улицу — в холодный осенний вечер. Зимний Солдат не усадил Василису рядом. Так и держал на себе, глядя пустым, не выражающим никакого, даже самого хлипкого, притворного сочувствия, взглядом. Как и всегда, был полым изнутри и далёким от всего мирского. Вася стонала, прижавшись к его груди и роняла столько слез, что из них вылилось бы море. Сердце солдата билось быстрее, чем в прошлые разы, когда, как думала Василиса, он сам испытывал боль. Она не винила его. Не было необходимость искать крайнего, когда все твоё нутро молит о помощи кого угодно, хоть черта рогатого. Пистолет глумливо мотался на бедре, елозя в кобуре по тонкому ремешку. У входа на базу, перепуганные учёные кричали, подзывая каталки, но солдат не опустил ее ни на одну из предложенных. Он всего раз, очень твёрдо, по-английски сказал одному из старых докторов: — Это приказ. Держал Василису в своих руках, совсем не брезгуя кровью и паническим хныканьем, рвущим её душу. Не пугал ни стук зубов, ни хриплые стенания под ухом. Она готова была на месте провалиться, лишь бы не чувствовать, как пульсируют разодранные мышцы. В лаборатории были всего двое, они приказали оставить Васю под слепящей глаза лампой и выметаться поскорее. Солдат опустил её, как можно бережнее. Дрожащие руки соскользнули с его шеи, спустились с плеч, у самых кистей зацепились пальцами, но свалились. Василису уложили на застеленный клеенкой стол, придушив маской и трубкой поступающего из баллона наркоза. В голове зазвенели сбруи наполеоновской конницы. А дальше, как в тумане. Покалывание в кончиках пальцев обеих ног, как, когда очень долго сидишь на одном месте. Дрожь в совсем ослабевших коленях. И холод. Отвратительный, липнущий к коже холод от тонкой простыни с печатью, которой принято укрывать труп. Но труп не мучает голод и жажда. Труп не может продрогнуть до костей, не может шевельнуться и зашипеть, промокнув аж до затылка в своих слезах. Не может почувствовать прикушенный до крови язык и пожеванную изнутри щеку. Василиса была жива, вопреки свербящему испугу. Её лопатки касались гармошка грубой ткани, губы не хотели разлепляться, будто их сшили друг с другом толстой иглой, руки сводило от хватки, которой они впились в металлические рамки каталки. А справа фортепианный табурет, на котором подогнутый мешочек белого хлеба и пиала абрикосового варенья.