Доктор Вася.

— Мне тут попалась книжка… В удушливо-жарком лесу, расстелившемся изумрудным ковром внутри черепной коробки, зашугались крохотные светлячки. Мшистые топи горели. Он находил себе дорогу, роняя с плеч резиновые латы. Прощался со схватившим грудь жилетом, отбрасывая за собой, в глубины болот. — Сказки «Тысячи и одной ночи». Ты как, слышал о таком? В лесу было тихо. Ни один возглас дикой птицы не добрался до уха. — Позволишь немного побыть твой Шахерезадой? И над высокими, острыми, как пики деревьями, разлился раскаленный свет солнца. Путь теперь лежал через бескрайнюю степь. — «Жил-был когда-то давно один рыбак. У него были жена и трое детей. Целый день он ловил рыбу, а вечером продавал её на рынке и покупал хлеб и мясо для своей семьи. И каждый день закидывал сеть три раза — не больше…» Изъеденная пеклом тропа уводила в неощутимые дали. Казалось, что путь от начала и до конца бесконечен. — «И когда дым весь вышел из кувшина, дым этот превратился в огромное чудовище, у которого ноги были на земле, а голова — в небе…» И впереди блеснула златоглавая башня дворца. Сочные пальмы, как вспыхнули, выросли над пустынной землёй, раскинув лопастями вертолёта, листья. — " — Я сброшу тебя на дно моря и сяду на берегу. А когда кто-нибудь придёт сюда с сетями, я скажу: «Не ловите рыбу в этом месте. Здесь — ифрит. Всякому, кто его вытащит, он предлагает выбрать, какой смертью умереть.» — Выпусти меня, я окажу тебе милость! — просил ифрит…» Босые ноги чувствовали раскаленный, чистые пески всех оттенков золота, перетекающих с пальца на палец, как парное молоко. — " — Так и ты, о ифрит, хотел меня убить, хотя я оказал тебе услугу и вытащил тебя со дна моря. А теперь я опять брошу тебя туда.» Медовый запах спелых фиников забился в ноздри. Маслянистый, тягучий, сладкий-пресладкий. — «И рыбак закинул сеть в пруд и вытащил её и видит — в сети четыре рыбы: белая, красная, голубая и жёлтая…» Порыв удушливого ветра схватил за волосы. Идти становилось труднее, тяжелее, ноги вязли и тонули в песках по колено. Но он смотрел вперёд — на белокаменные стены, неся тяжёлую голову на изнывающих от боли плечах. И, как жадный зверь, пускал слюни в два ручья. — «А колдунья вернулась к царю и сказала: — О Господин, я исполнила твою волю. Встань же теперь, если ты здоров, и выйди из этой могилы. — Подойди ко мне ближе и дай мне руку…» Он протянул вверх руку, но под тяжестью другой, все равно падал. Колено упиралось в остатки твёрдой почвы, и в них терялось, как в горячем тумане. Испарина на лбу, на шее, на груди, лопатках. Он карабкался в песках, пока дворец уплывал в омуте слезящихся от мелкой крошки глаз. — «И, как только женщина подала ему руку, он ударил её мечом и убил…» Охотничий нож, висящий на поясе у бедра, пришёл на помощь тогда, когда губы почувствовали колкую горечь пустынной западни. Он вонзил лезвие не глядя, схватился обеими ладонями и подтянулся, обрушив на себя поток ледяной воды. — " — Значит, мне уже не придётся носить тебе рыбу? — Нет, не придётся, — сказал царь. — Но не горюй. Я дам тебе столько золота, что тебе хватит до конца жизни.» Щеки коснулось прохладное и ласковое. Он впервые почувствовал покой. — «И он приказал своему визирю щедро наградить рыбака, и рыбак ушёл домой счастливый и довольный.» Больше ему не было больно. По рёбрам мягко, как тающий лёд, скатились тяжёлые капли, а мурашки догнали их целым табуном. — Я думала, что будет джинн. О них ты точно знаешь, ни за что не поверю, что ты не читал «Аладдина». Что бы ты загадал, если бы нашёл лампу? Он почувствовал что-то, что отдалённо, из каких-то глубин памяти, совершенно забытое, утерянное, но похожее на счастье. Хоть и не мог пошевелиться или сказать об этом. — Будешь смеяться, но я в первую очередь попросила бы тапочки. И так неудобно в сапогах ходить, ещё и повязку на ноге задевают. И вдруг сердце заклеймили, как скот. Но в отличие от быка с инициалом хозяина, на нем было выжжено «убийца». — Но ничего. Заживает. К весне обещают, что, как раньше, бегать буду. Странные они, конечно, будто бы видели, как я бегаю. Он открыл глаза. Перед ними, за голубоватой мутью, предстала Василиса. Она опиралась о костыль, шатко стоя и поглядывая на тоненькую книгу на полу. — Потом поднимет кто-нибудь, — буркнула Вася себе под нос. Солдат лежал на каталке. Под головой свернутый в рулон свитер. На ребрах тугие бинты. Справа и слева, на высоких койках, совершенно ничем не прикрытые, лежали изуродованные трупы с отдалённо-знакомыми лицами. — Уже проснулся? — Василиса подпрыгнула на одной ноге, косо подставив костыль и хихикнула. — Поломали тебя знатно… Разве можно так? Он молчал. Дышал ровно, глубоко, и Вася, глядя на его вздымающуюся грудь, широко улыбалась. — Ещё часик и совсем молодец. Знаешь, как сильно ты мне помогаешь? Ого-го! Интонация её напоминала нежный ропот воспитателя в детском саду. Было ли за что его хвалить? Ведь солдат чувствовал, как где-то внутри него разгоралось пламя инквизиции. Карающее, неумолимое. Второй костыль лежал на каталке. Он заметил это, когда Василиса, стараясь устоять на месте, потянулась вперёд. Она едва не упала, но помощи так и не попросила. И не приказала. Выпрямившись уже на двух, Вася заковыляла к столу. Солдат видел, как ловко она выбрасывает вперёд мысок сапога, упирается им в землю и подтягивает все тело. Он не знал сколько времени прошло с того инцидента, сколько он прожил, сколько провел в отключке. Ему никогда не сообщали сверх того, что стоит знать перед началом задания. — Второе желание, — продолжила рассуждение о джинне Василиса, падая на стул. Солдат дёрнулся, как лягушка на столе учёного. Желваки щупальцами проступили под кожей. — Болит что-то? — Вася вскочила на ноги, сразу пожалев об этом. Она едва устоял, схватившись за угол стола и выдохнул. Чувство было такое, будто пол проваливается, но кафель остался невредим. — Видишь, как тебе повезло, — Вася хихикнула, запрокинув голову, чтобы унять слезы. — люди… Очень хрупкие. Легко поломать. Дрожь отступала. Василиса подобрала костыли. Резиновые концы шмякнулись на плитку. — Стойкий оловянный солдатик, — она улыбнулась. — таких сказок тоже не знаешь? Что же вы, бедные американцы, читаете в детстве? Вася села на край каталки. Солдат узнал это чувство, ему показалось, что именно из этого положения его неудавшаяся Шахерезада уронила книгу восточных сказок. — Ты мне уж очень его напоминаешь, — её лицо едва угадывалось между перекладин костыля, за нижнюю из которых Василиса держалась обеими руками, вися на них, как мартышка. — на него же олова не хватило тогда, только одна ножка получилась. Истерично-мигающая лампа все ещё горела с другого конца морга, делая его ещё холоднее. — Грустная у него история… Тебе я такого не пожелаю. Хотя никакой рыбине тебя проглотить не удастся, да и в печку ты не поместиться. Ну, в обычную печку, не ту, которая в конце коридора. А вот, что ты все с честью стерпишь… Я не сомневаюсь Вася вздохнула и отвела глаза. Солдат заставляли бросаться на людей по команде, пытать, жечь и уходить, оставляя после себя лишь легенды о невидимых воинах. Она прекрасно знала это. Знала с самого начала. И с самого начала убеждала себя, что там, где учёные видят безграничный потенциал превосходного наёмника, находится сердце. — Я так боюсь, — прошептала Вася, закрыв глаза. Молчал солдат. Молчала и Василиса. До января следующего года Зимний Солдат не попадал в морг. Вася этому очень радовалась. Она по уши увязла в крови, обвешавшись кишками и сухожилиями погибших при выполнении операций агентов. Все они умирали от отравлений капсулами с ядом, оболочек которых собралось столько, что их можно было бы переплавить в теннисный мяч. Василиса покачивалась на своих костылях в такт песне с проигрывателя — позитивной, жизнерадостной, раздвигая пальцами стенки вскрытого желудка и вытряхивая непереваренное содержимое в ведро, движением, похожим на разбитие яйца перед приготовлением яичницы. «Когда простым и тёплым взором Ласкаешь ты меня, мой друг, Необычайным и цветным узором Земля и небо вспыхивает вдруг!» Василиса набила пустое, выпотрошенное, как рыба тело тряпицей, зашила торопливым от неудобства сидения у согнутых в коленях ногах мертвеца швами и накрыла его только что выстиранной простынью. «Мы так близки, что слов не нужно, Чтоб повторять друг другу вновь, Что наша нежность и наша дружба Сильнее страсти, больше, чем любовь!» Ей никогда не нравился этот немец. Очень много из себя строит, по-русски говорит невозможно-медленно и только, когда пытается пристыдить. Ему Василиса специально взлохматила залаченные назад волосы и показала язык. А затем по форме буквы «У» — именно с крючочком, потому что не могла ровно устоять, вскрыла его грудь. «Ну что ж, пожмем друг другу руки И в дальний путь на долгие года.» Очередное тело сильным толчком костыля, откатилось на свое место в ряду. Эти люди при жизни были очень уважаемы, вели двойную жизнь, имели несколько «себя» и вполне ожидаемо, что хоронить их решили по-старинке. Только, как сделать противные рожи пригляднее хотя бы для родственников, Василиса совершенно понятия не имела. Один труп даже разомкнул губы, будто собирался что-то сказать. Но по щеке, капая на клеенку каталки, только стекли остатки осевшей пены. Вася выдернула из пачки чистую салфетку, пихнула немцу в рот и тщательно его протерла, погружая руку так, что зубы мертвеца зацепились за перчатку. — Всегда мечтала промыть тебе рот, — будничным тоном сообщила Василиса. — жаль мыла нет под рукой, так бы засверкал у меня, как бачок унитаза. А ночью, когда Васе доставили непойми где валандавшегося, избитого и изрешеченного всевозможными ранениями Зимнего Солдата, она как-то не по случаю радостно и задорно запела: — «Ах ты, гадкий, ах ты, грязный, Неумытый поросёнок! Ты чернее трубочиста, Полюбуйся на себя: У тебя на шее вакса, У тебя под носом клякса, У тебя такие руки, Что сбежали даже брюки, Даже брюки, даже брюки Убежали от тебя! " Но позже тон сменила. — Не ценят тебя совсем, постоянно по грязи мотаешься! Да ещё по какой! Вон, смотри какую каменюку из плеча вытащила. Ты их коллекционируешь? Может я зря все выбрасывают? Или это они про грязевые ванны узнали? Черти, вот же черти! Она вынула пинцетом обломок ветки из-под натертой портупеей ключицы. При ходьбе ремни задевал ветку и, в конечном итоге, на месте «занозы» осталось кровоточащее воспаленное дупло. Василиса залила его дезинфицирующим средством так обильно, что эффект дошел бы до самых пят. Сверху, не жалея, положила новенький, чистенький носовой платок и терпеливо ждала, когда тот забагровеет. Пены поднялось больше, чем от шампанского, традиционно разливающегося сперва на люстру и стены, а потом уже по бокалам. — А мне вчера швы сняли, — улыбнулась Василиса солдату. — шрам останется, но я не переживаю. Нога-то тоже осталась! А это уже многого стоит. Я… Поблагодарить хотела. На самом-то деле. Она присела рядом, очень аккуратно взяв в свою руку живые, но очень холодные, мозолистые пальцы. — Ты все равно мог бы вывернуться и выстрелить прям сюда, — она постучала по своему лбу его костяшками. — я так думаю. А ещё… Ты ведь принёс меня сюда. Доктор Верехмэн сказал, что чуть ли не с боем забрал меня у тебя. Или я неправильно поняла. Плохо по-английски говорю, надо бы подучить. Вася гладила указательный и средний пальцы солдата своим — большим и с сожалением смотрела в кукольное, но грязное, избитое лицо. Ей вспомнился фарфоровый ангел прабабушки, которого брат вытащил из подполья. Бабкин дом раскулачили, когда Василиса ещё только-только родилась. А Василия тогда и в планах не было. Только ангелок с тех пор и сохранился. — Ты — хороший человек, — сказала Василиса совсем тихо. Ей показалось, что о таких вещах не стоит кричать. — это я уже не думаю. Я знаю. Спасибо большое. И, собравшись уже встать, Вася заметила, как его живая рука немного дернулась. Она заново знакомилась с Зимним Солдатом. Когда следующим летом ему снова пришлось оказаться в морге, Василиса справилась со своей работой потрясающе-быстро, — видно, приловчилась уже, и попросила солдата сесть на середину каталки. Удивительным образом непослушные, сальные патлы завернулись в косы; сначала строгие, как для царскосельского училища, а затем все интереснее. — Ты совсем становишься моей игрушкой, — хихикнула ему на ухо Василиса. Загорелое плечо зарябило мурашками, но она смотрела только на жирно-блестящие пряди, схваченные друг с другом. — сейчас покажу, как в детстве ходил, когда октябренком была. Она слабо подергала концы двух его опрятных кос и подняла, свернув в петли. — Ещё бантики вот сюда. У меня беленький были в красный горошек. Такие нарядные! Идём мы с девчатами, а все смотрят и завидуют. Вася залилась громким смехом и в чувствах прижалась лбом между лопаток солдата. Банты, должно быть, все ещё хранятся где-то под обломками разбитого бомбёжками дома. — Не легче ли так тебя на миссии и посылать? — ей удалось даже не дрогнуть от нахлынувших воспоминаний. — Приводили бы ко мне, а я уж что-нибудь да изобрету. Знают же, поганцы, что я от скуки маюсь. Единая, расхлябанная коса упала через левое — титановое плечо и так и повисла. — Ещё бы маки, — мечтательно вздохнула Василиса. — пышные, красные. Как бы было красиво… Она грезила об алых цветах, вплетенных гибким стеблями в вымытые, вычесанные волосы солдата. Оттенок их сейчас походил на затвердевшую от летнего пекла землю. И это даже больше навеивало мысли о том, чтобы взять мелкие-мелкие ромашки и понатыкать их вдоль всей косы. Чтобы дивные черты лица не скрывались больше за тёмной завесой. А проигрыватель чуть скрипнул и заново завёл давно любимую пластинку. «Алло-алло, Джеймс, какие вести? Давно я дома не была — Пятнадцать дней, как я в отъезде, Ну как идут у нас дела?» Вася сунула руку за голову и стянула с волос резинку. Она прихватил ей собранные в хиленький узор волосы и ещё больше расслабила плетение. Выглядело нарочито-неряшливо, по-хулигански. «Всё хорошо, прекрасная маркиза, дела идут и жизнь легка. Ни одного печального сюрприза, За исключеньем пустяка.» — Так больше похоже на твой стиль, — объяснила Василиса. — сестрица Алёнушка, которую гуси-лебеди поклевали. Тут уж и топиться есть зачем, не то, что в сказке. Братец у неё козленочком стал. Да мой братец, как родился козленочком, так и.! «Так, ерунда, пустое дело — Кобыла ваша околела, А в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо!» И горькие слезы полились градом из глаз — ясных и смешливых. Буря спазмом поднималась от желудка и снова падала на дно, разлетаясь осколками. Один из таких угодил Василисе прямо в сердце. Будучи медиком, она знала, что ничего подобного в её груди нет. Но, будучи человеком, чувствовала, как трещит и ломается стекло. Вася ударила себя кулаком между рёбер, согнулась и заскулила. Боль снаружи показалась даже приятной в сравнении с тем, что крылось под оболочкой слабой людской плоти. Ни слова не вымолвила до конца дня Василиса. Только страшно колотилась всем телом, когда ложилась спать.