Доктор Вася.

— Мамочка? На тяжёлых веках поблескивали огни переломанных надвое свеч. Она сидела за круглым столом посреди спальни. Её длинные, кучерявые волосы, чуть влажные от пота, касались аккуратной строчки на лацкане недошитого пальто. Женщина не полностью распрямила спину и нахмурилась, уставив строгий взгляд на приоткрытую дверь. — Тс! — резко зашипела она. В комнату вошла девочка в длинной, но не прикрывающей тощих, искусанных комарами лодыжек сорочке. Она шмыгнула в дверь, как маленькая мышка. — Ты чего не спишь? — проворчала женщина, искоса погладывая на кровать в тени. — Не спится мне, — девочка пожала худыми плечиками. — Спится-спится, это ты дурью маешься, вот тебе и не спится. — Ничем не маюсь, — босая нога приподнялась, чтобы встать накрест второй. — просто… Не спится. Можно я с тобой посижу? Хоть немножечко? — Ещё чего придумаешь? Отца разбудишь. Его широкая спина, взмокшая жаром июньской ночи, медленно поднималась и опускалась в такт глухого храпа. Он упирался лбом в узор настенного ковра. Было удивительно, как папа вообще дышать может. — Не разбужу! — шёпотом объявила девочка. — Я же тихая! Честное пионерское, тихая! — Ну, конечно, — устало улыбнулась женщина. — эх, что же с тобой поделать… Садись, раз пришла. Только дверь поплотнее прикрой, ещё Васьки здесь не хватало. Весь дом на уши поставишь. Девочка живо закивала и метнулась в сторону. Над облупившимся косяком, в компании двух крохотных икон Иоакима и Анны — родителей Божьей Матери, висела горизонтальная грамота: «За трудовые успехи и заслуги перед швейным заводом номер пять, торжественно награждается старшая швея-мотористка — Медведева Марта Захарьевна», выданная семнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года — в двенадцатый день рождения её дочери, Василисы. Папа лично выпилил красивую раму, промазав сосновой смолой каждый уголок и прибил грамоту к стене. Девочка подтащила круглый табурет с зелёной подушкой, встала на него коленями и сложила локти на стол. Свеча оказалась к её лицу очень близко. — Волосы не подпали, — сказала Марта, примеряясь лапкой машинки к строке. То она брала сильно крутой угол, то сборилась ткань, то непослушная иголка выпускала из ушка облизанную сантиметров на десять нитку. Никак дело не шло. — Да тьфу на тебя, всё мне сбила! Марта Захарьевна откинулась на спинку стула, зажмурилась — это же сделала и дочка, — а затем опасливо посмотрела на мужа. Он по-прежнему спал. Обе выдохнули, хихикнув одинаковым, тоненьким смехом. — А это, — девочка кивнула на пальто. — кому такое? — Да, бог его знает. На неделе квитанцию под нос сунули, мол, изготовить к воскресенью. Выдали ткани, пуговиц, — она взяла одну — блестящую, с выпуклой буквой «Б». — подклад расшитый заказали. Его теть Таня делает. — Она меня научила розочки красивые из лент делать, — девочка улыбнулась. — А листики хочешь к ним? — спросила мама устало, но ласково. — Хочу! — Это ты мне с утреца напомни, на платочек пришьем. Сейчас вообще глаза не глядят. Дочка смотрела в голубые, материнские глаза, мелькающие в колыхании огня свечи. Нежно и любяще они мигали дочери из-под полуопущенных век, а загрубевшая, мозолистая рука, потянулась к пшенично-русой макушке, уняв творившееся на ней безобразие. Девочка была взъерошенная, совсем, как воробушек. Видно, долго крутилась в постели, стараясь приткнуться в прохладный угол. — Нет, — прищелкнула языком Марта. — не в меня ты. — В тебя! — возразила дочь. — Не-а, — женщина подняла одну порядку с девичьей головы и накрутила на длинный палец. — я вон, курчавая, как баран, восточная кровь. А ты в папу пошла. — И что хорошего? — она подставила под подбородок руки. — Васька вообще рыжий! — Вася в бабушку, — терпеливо объяснила мама. — и глаза у него бабкины, и нос, и губы. Того и гляди — копия станет! А ты в Медвежью породу. Девочка аккуратно, чтобы не потревожить маминой руки, повернула голову к кровати. Большой, грозный отец, даже во сне выглядящий суровым, спал, вцепившись пальцами в светлые, торчащие мокрыми пиками, волосы. Над головой у него, прям поверх ковра, висели жёлтые и розоватые фотокарточки. В большинстве своём — озорного вида девчонка с щербатой улыбкой и мальчишка на голову ниже, с оттопыренными ушами. — А нам в школе говорили, что медведи в спячку надолго впадают. — Впадают, — кивнула Марта. — это у нас такой топтыга непутевый, вскакивает по чем зря. Дочка рассмеялась, закрыв рот ладонью. — Так ведь скучно столько спать! — Вот поработаешь с моё — поймёшь. Из-под сорочки выпростался мамин маленький золотой крестик на грязной верёвочке с неряшливым узлом. Он блестел в свете свечи, как звезда на ночном небе, даже, как, мама верила, подобно звезде, указывал ей путь. Когда крестик выправлялся днём, Марта Захарьевна подносила его к губам, крестилась и только потом прятала обратно. Сейчас же ей и это было лениво. — И в выходные не отдохнуть, — вздохнула дочь. — я тебе помогать тогда буду. Авось закончим пораньше, успеем на речку сходить. — Всё тебе эта речка покоя не дает, — улыбнулась мама. — надрызгаешься да заболеешь, а возиться с тобой мне придётся. — Вода же горячая! — Это она первое время горячая, а потом у тебя губы синие и зубы стучат. Но не было у Марты сил ругаться. Она потянулась, приспустив рукава и с блаженным вздохом поднялась со своего маленького стула. Дочка смотрела, как кудри свалились на потную спину и растрепались. Косынка её лежала на колене и сейчас с него свалилась. Но Марта этого не заметила. — Вот что. Иди-к ты спать, голубушка, — зевнула она. — часа два мне перед работой осталось, не буду я тут с тобой языком чесать. Чего сидишь? Сказали иди — значит иди. Папа заворочался, сбивая тяжёлое одеяло, присвистнул носом и хрюкнул. — Уже чего-то не нравится, — хмыкнула в его сторону мама. — небось снится ерунда какая-то. Она не стала продолжать. Медленно подошла к табурету, взялась обеими ладонями за лицо дочери и смачно чмокнула ту сначала в макушку, а затем в нос. — Это за Ваську, — добавила она, касаясь прохладным губами мокрого лба. — давай. В кровать. Сейчас же. Марта нетерпеливо похлопала себя по бедру и засеменила к кровати. Тело её заметно устало от положения за машинкой, все скособочило и осело. Она свалилась на кровать, нашарила ногами на полу пару тапок и махнула на них рукой. Дочка осторожно встала на подушечку сначала на обеими ногами, затем спрыгнула — очень тихо, под ногами был ковёр, — и повисла на дверной ручке. Она бросила взгляд на собственное отражение в лакированной дверце шкафа и показала язык. — Ой, дурында, — усмехнулась мама. — свечи-то хоть погаси. Девочка дунула на фитили. Маленькие капли воска брызнули ей на щеки и ободок банки, но ничего страшного в этом не было; вся скатерть и так была уляпана клеем, краской и жирными пятнами. — Спокойной ночи, — прошептала дочка. И это было последнее, что сказал несчастный ребёнок своей матери. В коридоре, за спиной, загрохотал невыносимый ужас. Дверь разбило в мелкие щепки, пол сломался, как картонные, сложились стены, окна задрожали и лопнули колючими подобиями воздушных шаров. Не было больше ничего. Коленки больно упирались в осколки разбитой люстры, под ладонями захрустело, зашелестело. В ушах стоял гул. От уха до шеи что-то щекотало, как, если бы по ней ползла гусеница, но девочка отняла руку. Кровь. И везде была кровь. Она вообще никогда столько крови не видела. В пыльном, разрушенном коридоре, девочка барахталась в горячей лужей, придавленная тяжёлым обломком на спине. Она чувствовала, как трещат гнилые доски пола. Вот-вот он совсем разломится. Хрипы и сип создавали её дыхание. Девочка плевалась, кашляла и отчаянно рвалась вперёд. Руки с ногами немели под завалами. Ей становилось страшно-холодно, сопли и слюни пузырились, серея от осевшей пыли. И никого нет рядом. Её ударило в пот, слезы, злость. Разразившаяся по всей базе сирена била под дых. Нападение. Тревога. Паника. Но Василиса думала о том, как несправедливо у неё отняли жизнь. Она схватила пистолет — неизменный «Тульский Токарев», вскочила с кровати и накинула мятый халат. Глаза горели животной яростью. На базу напали. Это была никакая не проверка, не репетиция, даже не ошибка системы. Все в большом организме девятиглавой твари работало исправнее Биг Бэна. Всё дальнейшее происходило в тумане. Василиса очнулась, сжимая пистолет до белеющих костяшек над тремя телами с одинаковыми дырами во лбах. Сухожилия середины запястий натянулись толстыми, зеленоватыми струнами. Десны заболели от напряжения, занемело нёбо. И больше всего хотелось заново научиться дышать. Спина выгнулась обратно, лопатки почти касались друг друга и все заледеневшее тело раздирало. Она упала на колени, поднимая лицо к тусклой лампе. Ещё тёплые американцы лежали на полу. Последние гримасы недоумения застыли на их лицах. — Мамочка...? По коридорам и кабинетам носились агенты Гидры, прочищая от захватчиков каждый шкаф и закуток. — Мамочка… Они бежали мимо Василисы, даже краем глаза не обращая на неё внимания. Агенты пинали руки и ноги мёртвых тел, Вася кидалась, поправляя их, будто бы мертвеца было до этого дела. — Мама! Мамочка! Она задыхалась, не в силах выдавить и слезинку. Всё чего сейчас хотелось — уткнуться матери в колени, рыдая до тошноты, пока её юбка не промокнет насквозь, а тёплая ладонь не коснется головы. И тогда нежный, ласковый голос, замурлычет неторопливой песней. Вместо того, в ушах гулял аварийный сигнал — утробный рык хтонической твари, в желудке которой Василиса гниёт изнутри и пропадает в бездне. Это Харибда. Бесконечный водоворот острых, как лезвия зубов. Это чёрный песок, тина на дне чрева чудовища, в котором каждый становится своим персональным кошмаром. Безжалостным монстром во тьме — в клокочащем мраке черепной коробки. Василиса направила пистолет под подбородок, пустым взглядом вперившись в железный плинтус. Выстрел ушёл в потолок: за шиворот её поднял местный офицер и толкнул в поток бегущих учёных. — Мамочка. Когда ближе к ночи, на отмытой от крови базе все улеглось, Вася завернула в исследовательское крыло. Она не стучала. Дверь в кабинет не представлялась ей чем-то твёрдым, Василиса даже подумала, что прошла прямо сквозь неё. — Доктор Зола? Я готова принять участие в испытании формулы. Люб… Любой. Арним Зола — маленький, нескладный швед в очках с толстыми линзами, складывал препараты в деревянный чемоданчик. Он вздрогнул и поднял воспаленные глаза. — Простите...? — Я доброволец, — она едва вспомнила как это звучит на немецком. — Боюсь, что вы не понимаете о чем говорите. — Вы работаете над созданием формулы, вам всегда требуются испытания. Я готова… Проверить. Зола остановил всякие действия. Он выпрямил спину, поджав руки, как большая крыса и скорчил лицо, полное недоумения. — Зачем вам это? Доктор Медведефф, я не думаю… — Я доброволец, — Василиса выступила из тьмы. Абажур желтоватой лампы выхватывал каждую морщину Золы. — что-то ещё нужно? Я подпишу все документы, напишу двадцать форм, я не имею никаких претензий и готова к любым последствиям. Никого из близких у меня не осталось, никто даже не станет искать меня. — Искать в случае чего.? — В случае провала. — Я правильно понимаю, доктор, вы готовы… Погибнуть? Василиса поджала губы и кивнула. На язык упало что-то тёплое, как растаявшее сливочное масло, солёное, как море. — Напомните, сколько вам лет? — Это имеет значение? — ответила она через чур резко, опустила глаза и выдохнул. — Мне двадцать четыре. — Вы столь юны… Безрассудны. — У безрассудства нет возраста. Я готова к любым испытаниям. Заметно в глазах Золы блеснул интерес и уважение. Он задумчиво почесал подбородок и усмехнулся. — Что ж, я думаю у нас найдётся один образец… Уже почти готовый к введению. Это даст вам время на подумать. — Я все решила. — Вы нездоровы, — доктор жестом указал себе под нос, прочертив короткую вертикальную полосу от правой ноздри вниз. Василиса поднесла пальцы к верхней губе, а когда отняла, поняла, что во рту у неё все это время была кровь. — Тяжёлый денёк. — Прекрасно вас понимаю, — вздохнул Зола. — в Гидре, как вы знаете, добровольцев мало, кощунством с моей стороны было бы запретить вам принять участие в разработке. Такое рвение. Ради науки, естественно. Я надеюсь. Однако я не могу отнять у вас работу… — Не беспокойтесь об этом. — Не беспокоиться? — он снова усмехнулся. — В сегодняшней заварушке пострадал один из суперсолдата, да что там, лучший из них. Я лично видел, как одна из пуль прошла насквозь в области… — Он быстро восстановится, вашими стараниями, доктор, серьёзно навредить таким, как он почти невозможно, убить — тем более. — Но я не знаю сколько пуль застряли внутри, проблема именно в этом. Их ткани срастаются быстро, но жить с пулей в груди — не лучшее занятие для мощнейшего супер оружия. Все равно, что биться погнутым мечом. Недопустимая ошибка, зная какой щит подставит враг. Василиса смотрела на него в упор. Догадывалась, что все эти речи только тянут драгоценное время. Но спорить не смела. Этот человек был единственным, кто мог решить что будет с ней в дальнейшем. Она утерла нос рукавом и сглотнула. — Если я сейчас решу проблему с солдатом, вы сможете принять моё предложение, доктор Зола? — Я так же должен знать, что это, — он указал на свой нос. — не является последствием перелома или сотрясения. Поймите, если формула сработает, нам нужен чистый результат. Чистый. На этой базе ничего не было чистым. Она в прямом и переносном смысле залита кровью. — Проверю, — ответила Василиса. — я сейчас же отправлюсь в морг, если вам больше нечего мне сказать. — Только, если вам нечего сказать мне. Зимний Солдат прибыл раньше. Он стоял, подпирая дверь в спальню каморку. Всю его живую руку покрывала перчатка крови, маску побили пули, но ни одна не зашла дальше чёрного корпуса. Призрак в истерзанных доспехах капкана мысли дьявольского творца. Василиса шмыгнула носом. Он не был разбит или ещё каким-то образом повреждён. Она даже не стала останавливать кровотечение. Это последнее, что её сейчас заботило. — Солдат. — Я жду приказаний. — Сядь на стул. Металлическая рука лязгала сбитыми пластинами, ботинки скрипели в подтаявшем снеге и грязи. После всего этого его ещё и выводили на улицу. Наверняка прочищал территорию на наличие засады. — Черти. Василиса села на стол, грубо — должно быть ещё и очень больно, — взяла руку солдата и положила себе на колено ладонью вверх. Привычным рывком ножа для писем она раскроила рукав, пропитанный кровью настолько, что тяжёлые капли гроздьями валились вниз. — Это я не про тебя. Хотя… — она закусила губу. — Ты так же себя чувствуешь? Когда убиваешь. Или это уже вошло в привычку? Что ты, палишь, как дышишь? Пуля застряла выше сгиба локтя. Вася вынула её в считанные минуты. Ей уже не составляло никакого труда чинить подобные поломки на очень ценных игрушках. Края раны она соединила внутрикожным швом, концы которого перекусила прямо зубами. Все в ней вертелось, как юла, звенело и булькало. Пустые гильзы. Предсмертные стоны. Взрыв первой в её жизни и последней в жизни её семьи бомбы. Жужжание идиотской лампы. — Я же не часто рассказывала тебе о доме, да? — она выдыхала долго, будто канат от лёгких до глоткой выскальзывал в небытие. — Всего-то раз двести. Василиса вдруг подумала, что, если бы мог, он бы уже усмехнулся или закатил глаза. Вместо того улыбнулась она. Так же тоскливо и вяло. — Они мне снились сегодня. Я так бы хотела… Не знаю. Увидеть их, что-ли? Но стали бы они смотреть на меня теперь? Вася повесила голову. Рука солдата лежала на колене, совсем не шевелясь. — Гляди, солдатик… Я ведь монстр. Работаю на людей… Да что уж людей, на змеюку, которая все жрёт и жрёт, никак нажраться не может. Я одна из них. Ты знаешь, что я сделала сегодня? Она толкнулась лбом ему в висок. Солдат пах потом, резиной и кровью. — Я убила троих, — прошептала Василиса над его ухом. — трех людей. Которых ждали и до сих пор ждут дома, у которых есть жены, дети, они хотели вернуться, жить! И я убила их… Он молчал, буравя взглядом стену. Вася почувствовала его осуждение, пусть солдат и был всегда скуп на признаки жизни. Она почувствовала, как сходит с ума. — Почему они не выстрелили первыми? Девчонка с вершок ростом, меня и прикладом переломишь пополам, они могли просто убить меня и ничего этого бы не было! Свистящий вздох, как изо рта утопленника. Василиса предельно запрокинула голову, сглотнула и продолжила. — Моих родных тоже было трое. И не стало их втроём. Отмыла ли я… Их смерть кровью невинных? Я только повесила себе на шею новую петлю, — Вася облизала нижнюю губу. — может даже и к лучшему, что ты ничего не чувствуешь. Может я даже тебе завидую. Она знала, что умрёт после введения сыворотки. Исправная формула убивала каждого пятого из числа здоровых, крепких подопытных. Что до неё, — хрупкой девочки, безвылазно сидящей в подвале, шансов совсем нет. Вместо слов она коснулась губами щеки солдата и спрыгнула на пол. — Я как-то думала о том, что было с тобой, — Василиса наклонилась. — ну… Раньше. До войны… Ты же жил все это время, не в инкубаторе вырос. Вон, даже шрамы остались какие-то. О них я тоже думала. Про драки, велосипеды, собаку… Всяко разно. Ты же наверняка не по своей воле сюда пришёл, да? Знаю, что да. Она виновато опустила глаза в пол. — Всё ты слышишь. Просто не знаешь об этом. И такое теперь бывает. Когда все это порушится… Ты обязательно вспомнишь все. И вспомнишь меня. Какой я была, солдатик? Какой я была для тебя? Вася покачала головой, мол, можешь не отвечать, прыснула и подняла голову. — Заживешь ещё. Здоровье-то богатырское. Ей было жаль отпускать его. За пять лет Василиса здорово привязалась к своему дуболому и единственное, что её волновало на этом свете — он. Потому что не было ей больше света. — Полежи со мной? — спросила она бесцветный голосом. — Хоть пять минуточек. А потом иди на все четыре стороны. Ты только… Побудь рядом. Совсем мне одной тошно. Вася встала ровно. Не хотелось ей давать приказания, тем более такие. Но засыпать одной означало не спать вообще. Сегодняшними спутниками Василисы были застывшие лица убитых ею агентов, громкий смех младшего брата и грохот рассыпающегося от бомбёжки потолка. — Солдат. Он задрал подбородок и поймал взглядом Васю. — Ляг на кровать. Солдат быстро дошёл до чуланчика, забрался на колючее клетчатое одеяло, глядя в потолок. Василиса тяжко вздохнула. Слезы проступили на глазах. Ей всего-то хотелось человеческого тепла, последний раз в жизни почувствовать, как бьётся в груди живое сердце, прислушаться к чужому дыханию. Вспомнить то славное время, когда она засыпала на папином плече, когда тот, важно надвинув очки на нос, заполнял карандашом кроссворды. Вася устроилась на маленьком участке под рукой солдата, обняла его поперёк груди и шмыгнула. — Солдат? Когда на часах будет ровно четыре… Ты должен встать и вернуться в лабораторию. — Будет сделано, — отозвался солдат. Это был первый раз, когда Вася слышала что-то кроме заученного: «Я жду приказаний». Его русский язык показался ей очень умилительно-смешным. Он не смог твёрдо произнести «т», но хотя бы попытался. Прибитый к стене кругляшок наручных часов с порванным ремешком, находился как раз на нужном уровне. Треснувшее стекло слабо поблескивало. Под боком солдата было тепло и удобно. Василису разморило, как на дедовой печи. И то ли это стресс, то ли действительно хорошо ей лежится с первоклассным убийцей, но сон накрыл, как покрывалом. Не таким колючим, как здешнее, а домашним. Пуховым, мягким. Ей отчаянно хотелось вернуться. Отворить тяжёлую входную дверь, вдохнуть запах щей с кислой капустой и кинуться в объятья к младшему брату. Вася прижалась плотнее. Да, её кровать наверняка останется после солдата сырой и грязной, но разве же это плата за долгожданные минуты спокойствия?