Доктор Вася.

Он нечасто был в том месте. В холодном, бездушном, глухом, тоскливом. Но несмотря на то, один только запах препаратов расцветал в лёгких подобно яблоням Эдема. Его обуял трепет. Немыслимо чувство, когда сердце молоточком бьет совсем в разные стороны, а к горлу подступает, медленно, но подступает ком размером с бейсбольный мяч. И прикосновение тёплых, шершавых рук. Ему казалось, что он дрожит. Но каждая мышца натянута до предела и закостеневшие пальцы сжаты в кулаки, кажется даже, что кожа у костяшек вот-вот лопнет, расцветая кровавым розами на изодранных в бою руках. — У-у… С добрым утром, — он уже слышал этот голос. Этот голос заставляет подчиняться без команд, слушаться, как верная псина. — чем удивишь меня сегодня? Влажная тряпица нагревается от тепла его тела, вбирает в себя кровь, как губка. Со свистящим звуком горячие капли валятся в чашу. Он видит её руки. Она закатывает рубашку до локтей, полощет тканевый лоскут в чистой воде, на славу отжимает и кладёт обратно — ему на грудь. Боль это не снимает, однако затирает угол её остроты. И лёгкие покалывания бегут от кончиков пальцев ног выше и выше. Гниль и формалин. Запах смерти, въевшийся до костей. Тьма отступает. Чёрная виньетка растворяется вокруг затуманенных глаз, он видит больше, но не замечает ничего. Он обязан не чувствовать, не смотреть, не говорить, не слушать, обязан молча исполнять приказ и сдохнуть только, когда велят. - …мама хотела, чтобы я на швею отучилась, пристроили бы меня в сменщицы на заводе, да забот не знала б. А оно видишь… Как вышло. Он хочет убрать с лица то, что так и лезет в глаз, но не может. И она будто бы видит все его мысли наперед. Холодной, влажной рукой оглаживает лоб, висок, щеку, но делает это так быстро, легко, так обыденно… Как и всегда. Кожа отзывается, она помнит эти касания и рябит мурашками, будто каждая клеточка напоминает себе, что должна заледенеть, хоть обуглиться, но не поддаться. - …а дед мне и говорит: «Тебе, Васька, только животину на живодерне резать, никак не людей». Это сейчас я понимаю, что он в самом деле прав — ну чего мне, девке малолетний, там забылось? — а тогда обижалась страшно. Ему кажется, что она улыбается. Правда. Он не помнит лица, не видит, не чувствует, даже задуматься не может какая она. Тяжело даже глотать, не то что размышлять о том, кого не знаешь. Зато ему кажется, что она его знает. — Подвинься чутка. Это не прямая команда. Его ноги перекладывают, очень бережно и осторожно; видно, что тяжело. А на их место садится она. Запрокидывает голову, слепит кварцевым светом. Собой она заслоняет все. Будто… Прячет. Как от ребёнка. Заботливый родитель, который убирает пачку сигарет подальше. Скрывает диагнозы, фотографии, целые истории, не сообщает страшных новостей, угощая лишь сказками и мыслью о далёком. — Чего? Я не понимаю тебя, мужик. Она оборачивается. Ореол света вокруг её головы, острота воротника, прямые плечи. Её фигура остаётся куклой в театре теней. — Эй, Бак! И он в густой темноте, высвеченной клочками — разноцветными мерцание, как звездами, как камнями… Бесконечности. Стоит прикоснуться к одному, как ты получишь его власть: вернёшь время, пространство, дотронешься до осколка души… — Так не пойдёт. Редвинг, будь добр… Слетевший со стоянки коптер зажужжал, сканируя приборные панели, щёлкнул и опрокинул столпы света в конец джетта. Сэм сильно надавливал на закрытые глаза большим с указательным пальцами. Всё его тело, покрытое испариной, отсвечивающее бронзой на шее и плечах, вытянулось единым вздохом. Одеяло смялось, изображая «Сотворение Адама» в самом современном прочтении, из какого-то бродвейского мюзикла. — Чувак, просто, какого хрена… ? Баки схватил свой пыльный рюкзак, чуть не выдрав молнию. Он вытащил блокнот и стал водить по страницам обломком карандаша, отвлекаясь, чтобы изобразить простецкие фигуры на полях или обвести под ними цифры. — Черт… Сэм наконец успокоился. Но спать больше не мог. Не мог, однако очень хотел. Он подтянул к себе футболку, кое-как надел и поплелся к ближней панели, почесывая зад. В потемках экран горел зелёным пламенем, Сэм опалял в нем пальцы и сквозь зубы шипел — не от боли, от усталости, — пока новейший механизм заводил встроенную в борт кофемашину и защелкал раздавленными капсулами «Латте». — Что на этот раз? — он явно хотел показаться заинтересованным, сложив на груди руки и сощурив сонные глаза. В белом шуме джетта выделялся мягкий шорох затупившегося грифеля. Баки сгорбился, вцепившись железной хваткой в корешок блокнота. — Я что-то говорил? — спросил он таким резким тоном, будто разбудили его именно Сэм. — Кажется. Я ни черта не понял. Это опять был…? — Русский. И он бы отдал все на свете, чтобы вспомнить. Но штрих за штрихом описывал то, что видит год за годом. Белые стены. Белый потолок. Зелёная лампа. Виниловый проигрыватель. Он описал бы это кистью и с закрытыми глазами, будь хоть доля искусства в его жилах. — И все же? В прошлый раз ты говорил, что у неё был брат. — Василий, — Баки отложил карандаш, бегло осмотрел записи и провел рукой по лицу. — их так назвали: Василиса и Василий. Сэм поднял обе руки в жесте капитуляции. — Сегодня… Она снова рассказывала мне о своём дедушке. — Что-нибудь интересное? Есть за что зацепиться? Словно предчувствуя он коснулся иконки на экране и прямо перед носом Баки возникла голограмма испещренной яркими значками карты. Он вдумчиво рассмотрел самый расписанный участок, покачал головой и выдохнул. — Нашёл тут деревни России, находящихся у рек, — Сэм вынул кружку из пластикового контейнера, сунул под струю кофе и оперся рукой о стену. — отсеил те, что были основаны после войны, союзные республики в счет не брал. Число вышло трехзначное, но я сохранил полный список на ноутбуке. Тебе это не понравится. Я внёс и те, что пали под бомбежками, так будет надёжнее. Если бы ты вспомнил… Ну, не знаю. Лес? Или какой-нибудь памятник? Это значительно сократило бы варианты. Где-то в половину. Она говорила тебе о ярмарках или типа того? Фермах? Ранчо? — Нет, Сэм… — Но что-то же ты вспомнил. Я сам слышал, это не похоже на то, что было на прошлой неделе. Сэм наполнил другую кружку — пенки получилось больше, он оставил её для себя, — и поставил на пол возле Баки горячий кофе. — Её мать работала швеей на заводе, хотела, чтобы дочь в будущем пошла по её стопам… — А стала тем, кем стала, — Сэм кивнул. — Она с детства хотела быть медиком. Рассказывала об этом деду, но он говорил, что это занятие не для неё, смеялся. — Кажется, так и получаются злодеи. Баки сделал беззвучный глоток и облизал губы. — Этого недостаточно. — Конечно. Нужен ещё тиран-отец и странный дворецкий с бакенбардами. — Я не про злодеев, — на шее звякнула цепь жетонов. — всего этого недостаточно, чтобы найти её. — Я верю, брат, что в конечном итоге все получится, — Сэм присел рядом, тщательно подбирая слова, будто пробуя их на вкус вместе со сливочной пенкой. — но почему ты так уверен, что ей… Удалось сбежать? — Смог я — смогла и она, — отрезал Баки. — Знаю-знаю, — кивнул Сэм. — и ты… Никогда не допускал обратного? Баки помрачнел куда больше обычного. Придавало ли ему холодности освещение или хроническая усталость, но он только подёргал желваками и сглотнул. — Ясно, — Сэм пихнул свою кружку кофе ему в грудь. — допивай и валим отсюда, потратим время с пользой. Ночные перелёты — самое то в нашей ситуации. Романтично пролетим над Аляской, я спою тебе песенку из «Аладдина». У нас не осталось турецких сластей? Он дошёл до панели, высоко поднимая руки, чтобы вывести дисплей кондиционера. — Допускал, — тихо сказал Баки. Сэм не спешил оборачиваться. Сделал вид, что очень заинтересован в цифровом изображении щита, убранного под кресло пилота. — Допускал, что выдумал её в бреду веществ, которыми подавляли мою волю, что она — побочное действие извлечения кода. Допускал, что сам убил её… — Это бред, Бак, — перебил Сэм. — Я стрелял в неё, душил, черт знает что ещё я вспомню. Пусть не сегодня и не завтра. — Опять завёл старую шарманку? Я думал, что встречи с доктором идут тебе на пользу. — Я давно не хожу на них. — Скучаю по времени, когда за непосещение тебя могли арестовать, — Сэм нажал нужную кнопку. — послушай, не мог же ты все это выдумать, в самом деле, у тебя не такая богатая фантазия. Мы не нашли её в базах Гидры не потому, что её там никогда не было. А потому, что она сбежала. И Карпов решил быстренько стереть все сведения о предателе в своих рядах, а Пирс это грамотно подчистил. Сам знаешь, он был хорош в двойной игре. Баки надевал толстовку, постукивая железкой на шнурке о металлические пальцы. Он свернул свое одеяло и убрал во встроенный шкаф, который тут же опустил створку. Осталось только гнездо серых пледов, в котором спал Сэм. — Забудь. — Серьёзно? Это ты мне говоришь? Отлично замаскированный джетт поднялся из дебрей таежного леса, задевая крыльями вековые стволы и скрылся в ночном небе по направлению к югу. Дорога до Нью-Йорка займёт не больше двух часов. — Ты как-то упоминал, что она очень любила музыку, — Сэм уже сидел в одном из просторных кресел, поставив на него одну ногу и придерживая на колене другой банку рисового пудинга. — раз десять примерно. Баки сидел за его спиной — на месте пилота, умело лавируя в морозном воздухе. Услышав слова друга он напрягся всем телом. — Здесь мы вряд-ли возьмём след, я это понимаю, но если ты вспомнишь какой-нибудь мотив… И мы отыщем песню… Ты можешь вспомнить что происходило в тот момент, когда эта песня звучала. Типа рефлекса. — Сэм… — Не спеши, — он облизнул десертную ложку и положил её на подлокотник. — ты уже пробовал что-ли? Прояви каплю сообразительности, брат, ведь… — Хватит! Баки едва успел перевести управление в автоматический режим и выбрался из кресла. Он заставил себя отойти в сторону и попытаться выдохнуть, но бестолку — ярость только хлеще колола под ребрами. Это не то, от чего можно сбежать, не то, что можно проигнорировать. Его, как штормовыми волнами, ударило по щекам, и пальцы сжались на металлических подлокотниках. Ничего хорошего этот взгляд не предвещал. — Я бежал восемь лет назад, на пять из которых пропал к чёртовой матери. Ты бился со мной, Сэм, я не отступлюсь не перед чем. Каждый день на Ваканде, в медитациях, я видел смерть, столько крови, что я чувствовал запах. Но вновь и вновь я возвращался, потому что видел её. Переживал одно убийство за другим, но затем возвращался, я был среди трупов, и был счастлив! Каждый гребаный день я вспоминаю Гидру, чтобы хоть на миг оказаться с ней. Думаешь я не сделал все возможное? Гипноз, проекция мозга, я умолял принцессу Шури бить меня током, как тогда, чтобы вспомнить. Когда мы со Стивом попали на базу, я рвался в морг с такой силой, будто она все ещё была там, хотел отыскать её в обломках, ты понимаешь? И я искал эту музыку. Я неделями листал песни шести столетий, но слышал только собственные крики в момент, когда её выжигали из моей головы. Даже не смей говорить, что я не пробовал… Баки успел приблизиться к Сэму настолько, что разглядел остатки пудинга на подбородке. Он с силой оттолкнулся от подлокотников. Кресло дрогнуло, а ложка и вовсе свалилась на пол. Сэм едва не упал следом. Лицо застыло, как от удара. Он уже думал о том, что происходило с его напарником в прошлом столетии. О экспериментах, пытках, но в эти минуты будто бы прочувствовал на своей шкуре не менее тысячи электрических разрядов. Столько боли было в этом голосе, вечно властном, как будто все заранее схвачено. Сколько скорби и слепой печали. Этой животной, разрушительной злобе позавидовал бы сам Беннер. — Бог мой, Бак… — Проехали, — Баки поднял створку и выдернул одеяло. — до сближения где-то час. Кто-то должен следить за дорогой. — Я справлюсь, но… — Славно, — он не стал раздеваться. Лёг на пол и подложил рюкзак под голову, повернувшись спиной к носовой части джетта. Если Баки невосприимчив к алкоголю, был ли смысл думать, что две чашки кофе взбодрят его? Следуя указаниям едва-живого разума, Сэм тихонько подтянул к себе консоль управления и установил звуковую запись всего, что происходит на корабле. Свет везде, кроме приборной панели погас, щёлкнул ремень пилота, и в наушниках зазвучал голос Джимми Хендрикса. «Ура! — я пришел в себя после вчерашнего; Я жив… но война до сих пор не окончилась.» Под крылом несутся бесконечные лесные чащи. «Неужели вы не видите, что за безумие творится в мире? За каждый дюйм нашей Земли ведется борьба.» Сэм обещает себе никогда больше не сомневаться в нем. В Баки Барнсе — живой легенде, которая заслуживает бесконечного уважения. Человек, который не отступит и перед лицом самой смерти. «До чего же печально, что наши близкие Не с нами теперь.»