Летние. Жаркие. Они...

      Однообразный изумрудный пейзаж надоел уже до чертиков, Кирк от окна отворачивается, переводит взгляд на Мёрдока: хоть какое-то разнообразие. Хотя тот тоже так себе объект для внимания, молчит, курит одну за одной, пялится, не отрываясь, на бесконечную ленту пустого шоссе. Крутит руль, сам как машина, ни единой эмоции на лице.              Иногда, правда, скребет рыжую бороду, и Кирк тогда хватается за телефон, чтобы руки, что чешутся потрогать — жесткая или нет, занять. Разблокирует, бездумно листает меню, потом снова ставит блокировку. Отворачивается к окну.              Через окно в машину влетает холодный сырой осенний ветер, вымораживает, выстужает все до самого нутра. Не только машинного, но и их, но закрыть — сразу уснуть. А спать нельзя, никак нельзя. Кирк ежится, закутывается плотнее в толстовку, глядит на Мёрдока: у того рубашка расстегнута чуть ли не до середины, тонкая куртка поверх. Нипочем ему все. Об него бы погреться, но… Кирк опять снимает блок с телефона, запускает тупую игрушку с шариками, проваливается наполовину в нее, наполовину в дрему.              Вздрагивает от ощущения чьей-то близости, распахивает глаза — уснул. Мёрдок к нему склонившись, дыхание его горячее на шее, скуле, не так чтобы выговорить за нарушение границ, но уже не очень-то приятно. Кирк чуть отодвигается, почти вжимается в дверцу, вздергивает бровь: «что?». Мёрдок принюхивается, словно дикий зверь, ноздри трепещут. Потом облизывается, выдает:              — Ты пахнешь.              Кирк мысленно матерится, кривится. Конечно, он пахнет: они в дороге уже больше тридцати шести часов, без душа, без смены одежды, спали ночью в машине, жрали какую-то дрянь на заправке под Би, та еще дыра. Но кто в этом виноват?..              — Потерпишь, — огрызается он на Мёрдока, тот тоже не фиалками благоухает, а потом, табаком и еще черт-те чем опасным, горячим, будто диким зверем каким-то. Не то чтобы Кирку не нравился этот запах, наоборот, он будоражит ноздри и нутро, но… — Сам нас в это втянул! — По его милости они вынуждены вдвоем, словно беглецы, через всю Ирландию без передышки. И неизвестно что там, в финале, их ждет. Может, лучше бы затеряться в этом зеленом море сейчас и не находиться никогда.              Мёрдок замирает, почти касаясь губами щеки Кирка, потом выпрямляется, вновь принюхивается, растягивает губы в какой-то гримасе: не то улыбке, не то оскале, становясь еще больше похожим на дикого кота. Фыркает:              — Сам, — тянется за сигаретами, но, едва берет их в руки, кидает обратно на приборную панель. — Но я не об этом. Ты просто…              «Просто»? Кирк еще больше вздергивает бровь. Мёрдок барабанит пальцами по рулю, кидает на Кирка быстрый взгляд, внимательный и… смущенный? Кирк думает, что ему бы не помешало сейчас действительно под холодный душ, кажется уже всякая хрень.              — Я пиздюком чем-то болел, — Мёрдока вдруг прорывает на откровенность, раньше с Кирком он никогда не упоминал детство, родной город и вот это все щенячество. — И после этого у меня нюх почти пропал. Я чувствую запахи, но только очень яркие, острые. И то не всегда, а часто просто отголоски, да и больше догадываюсь, чем действительно слышу.              Кирк опять кривится, принюхивается сам к себе. Да не так и смердит от него! И вообще, не нравится — пусть выметается, это вообще-то авто Кирка, несмотря на то, что Мёрдок в водителях. Запоздало осознает что да, а ведь похоже, что Мёрдок действительно плохо чует: как-то на складе, где все было залито кровью и воняло хуже, чем на скотобойне, Кирк держался из последних сил, а Мёрдок даже не поморщился. Кирк тогда думал, что Мёрдоку просто плевать, а оно вот что. А еще он иногда перебарщивает с одеколоном и не кривится при виде кошачьего лотка. Теперь понятно, почему.              — А тут вот… — Мёрдок облизывается опять, притормаживает, наклоняется к Кирку, с шумом втягивает воздух у виска. Кирк замирает, чувствуя, как по спине проходит дрожь, волоски на загривке становятся дыбком и почему-то поджимается в паху. — Слышу. Тебя. От тебя чем-то пахнет таким… странным. Будто полынью. А еще — перцем. И озоном, морем. Это у тебя одеколон такой?              Кирк чувствует лишь запах пота, машины и табака. И никакого моря. А еще он чувствует, что Мёрдок крышей поехал от навалившихся на них проблем.              — Н-нет, — дергает плечом, выбитый из привычного равнодушия таким откровением, нервно сглатывает: Мёрдок все еще близко, слишком близко. — Я вообще одеколоном не пользуюсь. Да это с улицы, наверное.              Они посреди Ирландии, а Ирландия как раз и должна пахнуть так, как Мёрдок сказал: морем, полынью. Уж никак не Кирк и…              — Нет, — Мёрдок качает головой, жмет на тормоз, останавливается посредине шоссе, ну да других машин на долгие километры среди зеленых полей нет. Придвигается на сиденье к Кирку почти вплотную, ручник только мешает, и рычаг переключения передач, чтобы бедром к бедру, склоняется, зарывается носом в волосы Кирка, обжигает дыханием. — Это не улица… — вдыхает опять глубоко, потом стонет. Стонет! Глухо, едва различимо, но у Кирка внутри словно разворачивается шторм: все закручивается, набирает силу. — Это ты…              В номере отеля, где они, наконец, останавливаются, Кирк принюхивается к себе, уже вымытому до скрипа, свежему, пытается найти отголоски того, о чем Мёрдок говорил, но не находит. Падает на постель, думает: «какая все же хрень!». Мёрдок валится на кровать рядом, Кирк непроизвольно подкатывается к нему, попадает в плен сильных рук, замирает. Мёрдок опять дышит им, урчит довольно…       

***

      — … я учуял тебя тогда. Ничего не слышал кроме запаха крови все эти месяцы. А потом, однажды, я вдруг уловил полынь. И море. Я не понимал, что это — ты. Но помню это ощущение… человека внутри, какой-то ясности. Оно сразу почти угасло, но я уже нащупал его и потом, когда меня водили на опыты, когда приходили ко мне, чтобы проконтролировать состояние, я уже искал его специально, этот запах, запах надежды. А потом ты пришел… — Мёрдок рисует на теле Кирка узоры, Кирк ежится. То ли от щекотных прикосновений, то ли от прохладного воздуха, что влетает в спальню через открытое настежь окно, то ли от слов Мёрдока: больно это все вспоминать. — И это было как взрыв! Я начал приходить в себя, вспоминать, осознавать несмотря на то, что еще был зверем. И знаешь… Конечно, обратила меня Мико, но если бы не твой запах, ничего бы не вышло.              Кирк молча обнимает Мёрдока, целует его в ключицу. Он Мёрдоку не говорил, но Кирк его тоже чует, немного странный, но потрясающий букет: тепло, перец, немного мех. Дом. Счастье.