Летние. Жаркие. Они...

      Открытую одежду Кирк теперь не надевает. Никаких маек, шорт или чего-то подобного, благо здешний климат позволяет триста шестьдесят дней в году ходить в штанах, толстовках с капюшоном, низко надвинутым на лицо, и не выглядеть при этом идиотом. Пять, так и быть, Кирк посидит и дома.              В зеркало он тоже не смотрится. Да и зачем? Причесывать коротким ежиком подстриженные не пепельные, а почти совсем седые теперь волосы необязательно, грим Кирк не наносит, а больше зачем туда и заглядывать? Он и так знает, как выглядит: худой, бледный, жуткий. Весь в шрамах.              На правой ноге криво наложенный шов, на пластину собирали раздробленную при взрыве голень. На бедре — след от ножевого. И на животе тоже, немного глубже — Кирк был бы трупом еще десять лет назад. На другом бедре переходящий на бок и живот жуткий розовый ожог, куда страшнее остальных, мелких и почти неразличимых. Чешется ужасно, но Кирк уже не обращает на постоянный зуд внимания, есть дерьмо и похуже в его жизни.              Под ключицей цветет хризантемка пулевого, едва заметная, но все же есть. На затылке под волосами тоже шрам, выпуклый, ноет на непогоду. И это только то, что снаружи. Внутри у Кирка тоже нет целого места или органа: поломанные ребра, разорванная селезенка, отбитые почки.              Все эти шрамы Кирк помнит, ровно как и в каких обстоятельствах их получил: все эти шрамы он заработал за и из-за Мёрдока. Работая на ДСП, работая на Хольта, потом — отбивая Мёрдока у Хольта. И уже после, когда… Он мог бы их не иметь, мог бы еще после первого раза просто послать Мёрдока нахрен и остаться целым. И внутри, и снаружи. Но…              Кирк входит в дом, проходит на кухню, ставит полные пакеты с провизией на стол, выдыхает облегченно — руки болят, стягивает капюшон, прислушивается: далекое ворчание, словно рокот грома, доносится со стороны подвала. Одновременно и радует, и вгоняет в уже ставшую частью обыденности тоску. Кирк берет в руки бутылку воды, идет по коридору.              Ноет нога, ноют руки, ноет сердце. Кирк идет. Доходит до металлической двери, запертой на огромный навесной замок, отпирает его, но не спешит входить. Лишь когда слышит не рык, а оглушающее мурчание, распахивает дверь, стремительно влетает внутрь, запирает за собой. Не хватало еще выпустить пленника, а потом ловить его по всему дому, Кирк и так за сегодня уже набегался…              Рыжий монстр, не то огромный кот, не то гиена, не то творение безумного обкурившегося бога, урчит, припадая к полу, подбирается ближе, играя налитыми мышцами, вывалив из раздвоенной пасти огромный розовый язык. Слюна капает на пол, блестит на клыках. Когти, что зверь так и не научился толком втягивать, скребут по бетону. Кирк присаживается на корточки около полупустой металлической миски, выливает воду из бутылки.              — Вода. Ужин будет чуть позже… — говорит глухо, глядя единственным, зеленым глазом на подкрадывающегося к нему зверя. Кривит губы в подобие улыбки, настоящей уже не выходит: через щеку проходят кривые зажившие шрамы от царапин, оставленных тяжелой когтистой лапой, задет нерв, и эта сторона лица почти не двигается.              Зверь подходит, бодает лобастой головой в плечо — Кирк падает назад, садится на пол, вытягивает гудящие ноги. Обнимает монстра за шею, утыкается лицом в загривок. Жесткая, вонючая шерсть лезет в нос, в рот. Кирк отплевывается, бубнит глухо:              — Я тоже скучал...              Зверь ворчит, устраивается удобнее, подставляет пузо, переваливаясь на спину, довольно скалится, когда Кирк начинает скрести его мощную грудь, лапы. Потом фырчит, видимо, щекотно, брыкается, Кирк ловит лохматую башку ладонями, заставляет посмотреть на себя, шепчет срывающимся шепотом:              — Я найду способ вернуть тебя. Я обещаю. Потому что я знаю, что ты еще там!              Монстр лижет руки Кирка, тихонько ворчит. В самой глубине зеленых звериных глаз плещется что-то вроде любви. Ради этих глаз Кирк сделает все. Даже умрет, если понадобится…