Летние. Жаркие. Они...

      Кирку девять. Он пишет сочинение на тему «Моя семья», кривится, хмурит брови. От пластика ручки, что он разгрыз в раздумьях, неприятный привкус во рту, Кирк запивает его горьким холодным чаем.               «У меня есть мама. И отчим. Мой отец умер, когда мне было три. А еще у меня две сестры: Эйрин, старшая, ей уже пятнадцать. И Морин, ей три...»              Кирк выводит буквы аккуратно, старательно: если поставит кляксу или опечатку, отчим заставит переписывать всю тетрадь. А это не то, как Кирк хотел бы провести этот вечер, ведь сегодня старшаки будут на школьном стадионе играть в футбол с командой из Карридаффа. Матч века!               Кирк дописывает предложение, откладывает вконец превращенную с колпачка в мочалку ручку, закрывает тетрадь, прихватывает куртку, бегом по ступенькам слетает вниз. Пока не остановили, пока не заставили делать что-нибудь вроде мытья посуды или слежки за мелкой. Он не против с ней сидеть, но не сегодня!              — Кирк! — Лиам, школьный приятель, уже машет с краю дороги, нетерпеливо подпрыгивая. Кирк припускает за ним: до начала осталось немного.               На стадионе они садятся в первом ряду, это потому, что Мёрдок, брат Лиама, в команде. Запасной, но он может выйти и на замену. Кирк смотрит на рыжего детину и думает: вот бы ему такого брата! И почему у него только одни девчонки в семье?..       

***

      Мёрдоку восемнадцать. И от его семьи осталась ровно половина. Мать и отец погибли, и теперь всех МакАлистеров — он и его брат Лиам.               Семья… Мёрдок гладит брата по волосам, делая вид, что не слышит тихих всхлипов себе в подмышку. Автобус везет их куда-то, Мёрдок сам не очень в курсе куда, билет покупал почти наобум, лишь бы просто убраться подальше от места, где все рухнуло.               Мёрдоку самому впору зареветь, но он держится, кусает губы, глядит в окно, думает, с кем можно связаться, чтобы перекантоваться хотя бы первое время, пока он не найдет работу. И что делать потом. Теперь он глава семьи, нельзя раскисать.        

***

      Девятнадцатилетний Кирк заполняет стажерскую анкету в гарда, матерится: строчки слишком узкие, а ему надо вписать в список семьи целую кучу народу. И ладно бы они были ему семьей, но… Даже если он оставит их данные, как контактные, на случай если, кто из них на самом деле захочет выйти на контакт?               Кирк по привычке сует в рот кончик ручки, прикусывает его, но тут же тушуется под взглядом методистки. Блядь!              «Мать, имя и фамилия. Отчим. Имя и фамилия. Сестра Морин О’Райли, возраст двенадцать лет. Сестра Эйрин Франк, в разводе. Дочь Памела Франк».               Кирк радуется, что Эйрин не рожала как кошка каждый год, а то он бы задолбался записывать ее детей. И вот зачем это все? Они же ему не семья! Никто ему не семья.               У него нет того, кого можно назвать семьей...       

***

      Мёрдоку тридцать пять. В ресторане шумно, людно. Это сумасшествие: праздновать его день рождения вот так, во всеувидение, не таясь, даже напоказ. Но ему плевать. К тому же ресторан его. Официальный. Не подкопаешься.               Гостей около сотни: «деловые партнеры», нужные люди, даже высокопоставленные шишки, что знают другую его, чистую сторону. Они все то и дело оказываются рядом с ним, поздравляют, жмут руки, желают долгие лета. Хотя хотели бы отчаянно, чтобы он прямо сейчас куда-нибудь исчез!              Мёрдок улыбается им, кивает, предлагает выпить. Он бы лично выпустил половине из них пулю в правый глаз, но держится. Они нужны ему. Пока — нужны.              Гости расходятся за полночь, и остаются только те, кого Мёрдок на самом деле хочет видеть — его семья. Не все они связаны родственными или кровными узами, но он называет их семьей.               Лиам — дорогой брат. Его жена Марта. Ее бы Мёрдок хорошенько бы высек, но терпит из-за брата, а еще из-за Криса — маленького сокровища МакАлистеров. Крису давно пора спать, да ему бы вообще не стоило тут быть, но он все же здесь, забирается на руки Мёрдоку, как маленькая обезьянка, обвивает ручонками за шею, что-то жарко шепчет, Мёрдок не понимает, что именно. Кивает наобум, усмехается в усы.               С другого конца зала, глядя на эту картину, улыбается Марина, его правая рука. И Финн, ушедший в тень, но еще не растерявший хватку совсем, консультант, кивает, салютует бокалом с виски. Марина смеется, наверное, ей хорошо от выпитого шампанского.               А вот сидящий рядом с нею еще один гость не улыбнулся ни разу за вечер. Пристально глядел на всех из-под нахмуренных бровей, кусал губы. То и дело куда-то исчезал… Кирк. Тот, кто очень и очень дорог Мёрдоку, но кому Мёрдок так и не придумал названия, а кто он для него. Но Мёрдок точно знает, что этот человек — тоже семья. Или даже большее…       

***

      Кирку недавно стукнуло… А хрен знает, он забыл, в поддельных документах указано тридцать семь, настоящие он не видел уже очень давно. По ощущениям же — старик. Глубокий старикашка. Он встает с кресла, пошатывается: кружится голова. Когда он в последний раз отдыхал? Тоже хрен знает. Некогда…              Некогда: гудит сирена тревоги, и Кирк несется вместе со всеми туда, где заперты монстры. Быстрее всех, обгоняя коллег, грохая ботинками по металлу полов. Надо успеть первым, чтобы… Чтобы защитить в случае чего.               В одной из капсул — его семья. То, что он называет семьей. Тот. Несмотря на.               Мёрдок...       

***

      Мёрдоку сорок семь. По поддельным документам — сорок пять. И Кирк ржет, говоря, что вот же МакАлистер, вернее, теперь Тортон — жучара. Себе скостил пару годков, а вот мужу наоборот — приписал. Кирку по новому паспорту сорок два против настоящих тридцати девяти. Впрочем, плевать.               — В школе у Мэри-Энн в субботу веселые старты, и должна присутствовать вся семья. Я уже договорился насчет кафе, что Лорен подменит меня. А ты не вздумай брать себе смену! Понял?              Кирк кивает. Разве может он отказаться? Разве может он отказать Мёрдоку? Разве может он отказать дочери? Расстроить ее, свою малышку, что не оба папы будут с нею бегать, прыгать, кидать мяч и делать всякую хрень за приз в виде какой-нибудь другой хрени. Конечно, нет.               — Понял, принял. В субботу — старты, — Кирк кивает, поднимается на цыпочки, чтобы привычно чмокнуть Мёрдока в висок прежде чем уйти на работу. Мёрдок жмурится как кот, поворачивается, прихватывает Кирка за талию, целует уже по-настоящему, засовывая язык почти в глотку. Словно между ними электрическая дуга — искрит и не оторваться никак.               — Мы ничего не видим. И мы ушли. До вечера!               На улице уже гудит школьный автобус, мимо замерших на кухне, словно пойманные на горячем школьники, Мёрдока и Кирка пробегают Крис с Мэри-Энн, которую он крепко держит за руку, в другой сжимая ее рюкзачок.               Кирк прижимается к мужу, глядя уже через окно, как дочь и племянник запрыгивают в автобус, устраиваются на передних сиденьях, машут им, пока автобус не скрывается за поворотом.               Семья… У Кирка лучшая на свете семья!