Летние. Жаркие. Они...

      Пришлось перейти на нож — последнее лезвие сломалось, буквально раскрошилось в руках, несколько недель назад. Нож резал совсем не так, как бритва: слишком грубо, слишком толсто. Порезы были не порезы, а рваные, огромные раны, что потом долго заживали, саднили, прилипая к ткани, кровили, воспалялись, оставляли после видимые некрасивые следы.              Но это было даже к лучшему: Кирк для того и резал себя, чтобы болью физической хоть немного заглушить боль в груди, в самом нутре. Чтобы хоть на недолго забыться, отвлечься, заглушить постоянно терзающие мысли.              Он достал нож, приспустил брюки. Чертова форма намертво прилипла к мокрому телу, пришлось отрывать чуть ли не с кожей. Хотя почему не — да: оторвал корку с недавней раны, кровь потекла по бедру к колену. Кирк даже не стал ее стирать, нажал на кнопку, выпуская на свободу лезвие, привычно проверил остроту большим пальцем. Приставил к бедру, другому, правому, левому и так пока было достаточно, надавил самым кончиком ножа. Стиснул зубы, что заныли челюсти, чтобы не вскрикнуть. Резанул махом, глубоко, вспорол кожу, плоть широкой, длинной полосой. Потекло тут же красное, горячее.              А вот боли не было, она пришла только через несколько секунд. Начала расходиться от раны по сторонам: потекла вместе с кровью вниз, поднялась к паху. Кирк закрыл глаза, откинулся на спинку стула, задышал глубоко, медленно. Наполняя легкие воздухом, наполняясь этой болью. Отрешаясь от всего мира.              Нет, боль не глушила полностью звуки, чувства, она притупляла их: Кирк прекрасно слышал крики, стоны, яростные вопли из-за двери, что отдавались глубоко в груди ноющей тоской и ощущались во рту горечью от безысходности, но они не были такими яркими, как несколько минут назад. Хоть что-то… Чтобы выдержать, вытерпеть, вынести. Чтобы не слететь с катушек и спасти того, кто в нем… Нуждался ли на самом деле? Или это Кирк так решил? Решил даже больше ради спасения себя, чем другого.              Он усмехнулся, не открывая глаз, чтобы не спугнуть яркий, четкий образ Марины. Ее голос в его голове сейчас звучал тоже необычайно ясно, будто она была сейчас тут, в этой маленькой, жуткой комнатке, расхаживала по ней, выразительно стуча каблучками: шаг туда, шаг обратно, в сторону. И выговаривала Кирку.              Он мог себе представить без труда, что бы она сейчас говорила: что он глуп, что придумал себе сказочку, в которую так поверил, и теперь из-за нее, этой сказки, и страдает тут в холоде, боли и злости, режет себя, чтобы не сойти с ума. Ради ничего фактически. Ради никого!              «Стокгольмский синдром», — сказала она однажды, давно еще, годы, а может — века назад. Кирк тогда с ней даже согласился, потому что это так и было, наверное. Он сглотнул тягучую слюну и провалился в воспоминания.       

***

      Мёрдок в очередной раз на него наорал. С ничего: Кирк в этот раз даже не облажался, даже ничего не сказал, когда Мёрдок разорялся во всеуслышание, даже не улыбнулся. А тот… «Никчемное существо», «ходячий пиздец» и «головная боль» были самыми мягкими эпитетами, которыми Мёрдок Кирка наградил.              Больно, обидно, несправедливо. Горько. Кирк отчаянно хотел Мёрдоку если не понравиться, то хотя бы перестать вызывать в нем ярость и досаду. Но что бы он ни делал, все оканчивалось дерьмом. Блядь! Если Мёрдок им так не доволен, если считает, что он такой никчемный, никуда не годный, то зачем тогда предложил работу на него и покровительство? Зачем приблизил к себе настолько, что Кирк стал одним из членов верхушки ДСП? Зачем иногда позволял себе быть с Кирком мягким, ласковым? Зачем обнадеживал хотя бы дружбой, если потом опять срывался и…              Лезвие вспороло кожу, оставляя тоненький, почти незаметный поначалу след. Потом лишь, через несколько секунд, проявилась кровь и пришла боль. Легкая, не боль даже, так, легкое неудобство. Но пока она могла снять ту тяжесть, что появилась сегодня в груди. Кирк резанул еще разок, чтобы наверняка подействовало…              Отпустило, и он даже забыл о сделанном, пока Марина не схватила его за руку, когда они остались вдвоем после очередного общего собрания ДСП, и не сжала запястье.              — Нахрена? — спросила грубо, задирая рукав толстовки и обнажая белые бинты. — Ты из-за него это делаешь?              Марина была хрупкой женщиной, но хватка у нее была бульдожья во всех смыслах, не вырвешься! Кирк отвернулся, закусил губу. А что было говорить? Да, из-за него. Но это не Маринино дело — его осуждать или воспитывать, она ему не мать!              — Какая тебе разница. Пусти! — он дернул руку, зашипел, когда ноготки женщины проехались по ране, неприятно было даже через бинты.              — Ты режешь себя из-за него. А потом не можешь пушку удержать в самый ответственный момент, и нас накроют или еще что. Вот какое мне дело! — Марина фыркнула, отпустила руку, отошла. В ее словах было много грубости, но Кирк знал, что за ними кроется на самом деле — забота. Переживание.              — Смогу! — он передернул плечом, достал сигареты, прикурил, чтобы занять чем-то руки и паузу. — И не вздумай сказать ему хоть словечко!              — Не собираюсь, — Марина подошла, забрала у Кирка сигарету, затянулась сама. — Ты сам большой мальчик, можешь решить все за себя. Но мне жаль тебя только и всего. Знаешь… Стокгольмский синдром. Когда жертва влюбляется в своего мучителя и начинает оправдывать его и…              Кирк выдохнул, доставая из пачки еще одну сигарету, раз эту у него отобрали. Прикурил, выпустил дым, облизал губы. Горчил то ли табак, то ли Маринины слова.              — Если тебе будет нужна помощь, — Марина чуть помедлила, подошла ближе, коснулась плеча Кирка уже осторожно и ласково, — ты можешь на меня рассчитывать. Всегда. Я твой друг, Кирк!              Он кивнул, не поднимая на женщину глаз.       

***

      «Стокгольмский синдром — жертва влюбляется и оправдывает своего мучителя» — Маринины слова звучали ярко через столько лет. Кирк мотнул головой, выбрасывая их из сознания. Потянулся за перекисью, перевязками. Резать себя — это одно, а сдохнуть от сепсиса — совсем другое. Не хотелось бы!              Залил все антисептиком, забинтовал. Рана немного саднила, уже не больно — неприятно. Но все же полегчало после, это хорошо. Можно протянуть еще немного времени. И попробовать спасти того, кто…              Пусть синдром! Какой угодно. Стокгольмский, утенка, брошенного котенка — пусть! Но Кирк пришел сюда за Мёрдоком, без него не уйдет. Лучше сдохнет. Если ничего не выйдет, полоснет лезвием уже не по бедру — по шее, и все.