Летние. Жаркие. Они...

      — Марина, ты не представляешь просто, каково это… — жаловался Кирк подруге по телефону, наплевав на собственную гордость. — Это не просто неудобство, это просто… Проклятие. Ну ты понимаешь, не проклятие, что проклятие, хотя оно, конечно, проклятие, да, но вот оно…              — Проклятие, — закончила за Кирка Марина, муркнув на последнем слоге, и Кирк согласно кивнул:              — Да! Именно. Рад, что ты поняла.              По правде сказать, только Марина и понимала, каково ему. Во-первых, потому что кроме самого Кирка и Криса она единственная, кто знал о проблеме, ну еще сама «проблема», да. А во-вторых, ни сама «проблема», ни Крис проблему проблемой не считали, а только веселились три дня в месяц, тогда как Кирк…              — Это просто невыносимо, Марина! — простонал Кирк, прислушиваясь к звукам из-за двери. — Вот он опять блюет. Нажрался своей же шерсти, потом — травы, а теперь блюет. На белый ковер. А убирать за собой он не может, у него же лапки! И Крис за ним убирать не может, потому что он тоже блюет. А я могу? Вот скажи мне?!              Марина тактично молчала, от греха заткнув себе рот сигаретой, Кирк слышал, как она выдыхает размеренно дым. Наверное, сидя в глубоком кресле на веранде своего швейцарского шале и попивая какой-нибудь ликерчик. А он, Кирк, тут вот…              — И он ловит дичь. Ну как дичь? У нас в конце улицы есть пруд, там плавают утки. Ну ты понимаешь, какие там могут быть утки! И он их ловит по ночам, когда все спят, я не всегда могу за ним уследить, он сигает за забор. Раньше он приносил их мне, прямо на постель, Марина. Но я их выбрасывал, и он обиделся, что мне не понравилась его дичь. Так он теперь сам их жрет. А у него потом понос, Марина! И делать свои дела в лоток он не хочет, просится на улицу. И вот представь: под покровом ночи я его выпускаю на участок, слава всем богам и бывшим хозяевам, что они не спилили эти хреновы сосны и кусты, и у нас не все на просвет, но и то приходится выкручиваться, когда нет-нет, но соседи спрашивают «а что у вас там по участку за собачка бегает?». И вот эта вот «собачка» дрищет, Марина! И господи-боже, блядь! Я убираю за ним дерьмо!              Этот разговор происходил уже не первый и даже не второй, и не десятый раз за последние месяцы, практически слово в слово, и с каждым разом Марине все труднее было сдерживать себя. Сегодня она сорвалась на дикий смех уже в самом начале. Кирк представил себе, как она добивает свой ликерчик, а потом ржет, не сдерживаясь, и вытирает слезы. Смешно ей!              — Ничего веселого тут нет, Марина! — Обидно. Никакой ему помощи — это ладно, но никого сочувствия — вот это ужасно! — Посмотрел бы я на тебя, если бы тебе пришлось так ходить за Финном...              — Прости, пожалуйста, — Марина, наверное, примирительно подняла руки. — Но просто это так смешно…              — Не смешно, — фыркнул Кирк, хотя на губы непроизвольно наползала улыбка, что уж, это и правда было смешно. Если бы не было так грустно. — Три дня в месяц, не в год, Марина, в месяц! у меня вместо мужа по дому бегает стероидная ебанутая кошка! Которая лижется, блюет, гадит. Дерет мебель и обои. Марина, он дерет обои! Я переклеивал гостиную уже четыре раза!              — Положи штукатурку, — Марина просмеялась, и теперь звучала как Марина-бизнесвумен: строго и по-деловому. — Антивандальная есть, знаешь? Я тебе скину, мы тут с Финном делали ею зону барбекю. Можно мыть, царапать, даже огонь ее не берет.              — Угу, — буркнул Кирк, делая зарубочку на память насчет штукатурки, но продолжая свою мысль: — А еще он орет в пять утра. Вернее как: он засыпает, потом просыпается в три, просится на улицу. Орет, конечно. Я выпускаю его. Орет в четыре, чтобы я его впустил. И в пять, потому что светает. И в шесть, потому что ему скучно. А в шесть тридцать мне вставать на работу, и, кажется, проще вообще не ложиться! А этот гад спит! Весь день потом он спит, мне Крис говорил.              — Бери выходные на эти дни. У тебя же сменная работа, — Марина, похоже, опять закурила. Кирк, который тщетно пытался бросить, фыркнул:              — Знаешь что… Было бы так легко! У нас три человека в штате и… Как ты себе представляешь это? «Ребят, мне надо три выходных, потому что у меня эти дни. Нет, я не транс, просто все дело в том, что мой муж, ну вы его знаете, тот огромный рыжий громила, у него еще кафе на углу, три дня в месяц под полнолуние превращается в рыжего недо-кота размером с теленка, и мне надо быть с ним!» Через сколько времени, ты думаешь, у нас отберут Криса, а меня упекут в дурку?              Марина опять засмеялась, Кирк сунул в рот карамельку. Погонял ее из угла в угол. Скривился — кислая.              — Ну что-то хорошее же в этом есть, наверное? — Марина пыталась утешить как могла. Кирк фыркнул вновь, пожал плечами, хоть подруга и не могла этого увидеть, чертовы расстояния, чертова сломавшаяся камера на ноуте, пришлось обходиться без видео.              — Что-то есть. Например, что он жив. И цел… После тех экспериментов, что над ним ставили, это невероятная удача, Марин… — Кирк скривился, но уже не от конфеты, а от воспоминаний. — И мы вместе. А он стал гораздо ласковее, заботливее. Во всех обличьях…              — Вот видишь, — Марина явно улыбалась. Кирк тоже улыбнулся: да, он видел.              После Асулбурга и всего этого дерьма, таблеток, что он жрал горстями, виски и вот этого всего он ужасно мерз. Днем еще туда-сюда, в движении удавалось согреваться, но вот ночами было невыносимо. Даже при выкрученном на всю обогревателе под тяжелым, толстым пуховым одеялом он мерз. Даже в теплой пижаме, носках и укрывшись с головой, он мерз. Спасало только одно — кто-то рядом. В человеческом обличье Мёрдок обнимал Кирка, обвивая руками и ногами, как лиана, утыкался носом в загривок, дышал горячим, укутывая любовью, нежностью. Шептал что-то глупое, романтичное, убаюкивал. Кирк согревался и проваливался в сон.              А в зверином... В зверином Мёрдок занимал чуть ли не всю постель. Долго ерзал, устраиваясь поудобнее, притираясь к Кирку со спины. Закидывал на него по привычке лапу, каждая из которых была как вся голова Кирка, мурчал. Кирку казалось, что у него за спиной заводится старый трактор. Спать с огромным зверем было не очень-то удобно, но все же тепло. Уютно. Спокойно.              — Он ластится. Подходит, кладет морду мне на колени, чтобы я гладил. И я смотрю в его глаза, Марина, и... Мне кажется, у меня когда-нибудь сердце разорвется! И я готов ему все-все простить: все прошлые обиды, все его слова те, да и нынешние, он бывает той еще занозой в заднице, даже обои готов простить. И разбитую вазу, помнишь, что ты прислала нам на годовщину. И… Господи!              — Кирк…              — Прости, расклеился! — Кирк потер щеки, шмыгнул носом.              — Ничего, — Марина тоже шмыгнула, похоже, и сама расчувствовалась. — Ладно, мне пора, Финн зовет. Держись там. Штукатурку скину сейчас сообщением.              — Ага, — Кирк откашлялся, прогоняя противный комок из горла. — Спасибо. Созвонимся!              Отбил звонок, поднялся с дивана, потянулся. Вечерело, так что скоро муж, запершийся в кабинете, начнет превращение. Надо идти туда, сесть под дверью. Вдруг что... Мёрдок гнал и Кирка, и Криса в эти минуты, говоря, что справляется сам, что ему лучше одному, но Кирк не мог его оставить наедине с проклятием.              — Мёрдок, — Кирк поцарапался в дверь кабинета через погодя, когда грохот за стеной стих. — Как ты?.. — В ответ ему донеслось тихое урчание и стон. Кирк достал из кармана ключ.. — Я вхожу…       

***

      — Мёрдок, перестань! Мёрдок, мне на смену утром, отстань! — Кирк пихнул морду, что лезла к нему под одеяло, наткнулся на мокрый слюнявый язык. Господи, какая мерзость! — Фу! Мёрдок!              Сладить с Мёрдоком-человеком у Кирка еще мог быть шанс, но с Мёрдоком зверем — ни малейшего. Он камнем лежал на постели, и сдвинуть его невозможно было бы, наверное, даже автокраном. Кирк пнул его в бок, зверь рыкнул, но ни на миллиметр не сдвинулся, ткнулся лобастой башкой в плечо Кирка. Прихватил зубами край одеяла, потянул вниз. Кирк попытался удержать ткань, но тщетно — выскользнула из рук.              — Не смей лизаться. Даже не думай! Ты жрал опять всякую дрянь, Мёрд…              Язык прошелся по щеке, губам, скуле. Кирка одновременно передернуло от омерзения и от возбуждения — поцелуи Мёрдока в любом его обличье имели над Кирком небывалую власть!              — Не надо, пожалуйста…              Кирк пытался воззвать к супругу, но тот уже сгреб с Кирка одеяло, навис сверху. Загипнотизировал зеленым, сейчас как никогда ярким, даже в темноте спальни. Лизнул в скулу опять. Заурчал, притерся, падая сверху, но так, чтобы Кирк не сразу задохнулся. Кирк впустил пальцы в жесткую шерсть, погладил лопатки, загривок.              — Такой дурной!              Ответом было довольное ворчание и очередной «поцелуй» в шею. Кирк непроизвольно запрокинул голову, открывая горло. Полное доверие. Выдохнул рвано, когда Мёрдок чуть царапнул кожу клыками, вылизывая горло, ключицы. Летом Кирк обходился без пижамы, лишь трусами, и ничего не мешало сейчас монстру проявлять свою любовь, оставляя на теле влажные широкие следы.              От горла он спустился к груди, единым махом лизнул оба соска сразу, что тут же затвердели на прохладном воздухе спальни. Кирк положил руку на холку зверя, чуть сжал, сам не зная, желая то ли оттолкнуть, то ли наоборот, притянуть еще больше на себя. Мёрдок замер, ворча, потом лизнул снова, но в живот.              — Ты… Блядь, Мёрдок, я не зоофил! — Кирк все же ткнул зверя в морду, но тут же сам подался к нему пахом, когда Мёрдок потерся мордой у самой кромки трусов, ожег дыханием.              Член не повиновался мозгу — дернулся в белье. Кирк поерзал, покусал губу. Мёрдок прижал его бедро лапой к постели, ткнулся носом в пах, пытаясь залезть в белье. Лизнул прямо по ткани выступающий бугорок, заворчал.              — Да ну... — Кирк, чувствуя, как волна стыда заливает не только щеки, но и всего его, рывком, чтобы не передумать, сорвал с себя трусы, запулил их куда-то в угол комнаты. Закрыл глаза, закрыл лицо руками. Да ну нахуй!              Это муж. Это муж. Заниматься любовью с мужем — нормально. Нормально… И даже когда он всратый огромный кот. Это нормально!              Мёрдок лизнул снова бедра, ткнулся носом в пах, Кирк чувствовал влажные губы и острые клыки.              — Давай уже! — терпеть это было невыносимо!              Мёрдок приподнял морду, сверкнул зеленым, — Кирк, глянув на него через пальцы, был готов поклясться, что муж сейчас усмехался, — лизнул головку. Потом прошелся языком по всему стволу. Кирка пробило так, будто он словил разряд шокера.              — Блядь! — выругался он, всхлипнул.              Мёрдок лизал. Член, мошонку, бедра, урча и притопывая лапами, хорошо, что по постели, а не по Кирку, потому как когти втягивались у него плохо. Кирк куда-то падал, летел. Было невыносимо хорошо и невыносимо стыдно.              — Еще! — взмолился он, уже балансируя на грани, захныкал. Потом все же отпихнул зверя, взял в кулак член.              Хватило нескольких движений кулаком и языка Мёрдока по самому входу в анус, чтобы изогнуться на постели, застонать в голос и кончить, как никогда, пожалуй, до того. Сердце колотилось где-то в горле, ноги свело судорогой. Член ныл от такой разрядки.              Мёрдок медленно слизал сперму с его живота, бока, руки, вытянулся рядом, положив морду на плечо Кирка. Засопел. Кирк погладил его по макушке, морде, избегая торчащих наружу клыков. Мёрдок лизнул ладонь, ткнулся в нее. Выдохнул…              Кирк, вжался всем телом в пышущего жаром зверя, закинул на него сам ногу, уткнулся носом в шерстяную макушку.              — Люблю тебя, — прошептал. В ответ услышал мурчание. Проклятие…