Словами через рот

Он встает перед ним на колени в первой же кабинке, синий взгляд разрезает волны на уровне живота. Олег опирается на стену, не двигается, смотрит из-под опущенных темных ресниц. Сережа выдергивает рубашку из его штанов, ведет языком по животу, прикусывает нежную кожу, цепляется пальцами за ремень. Волков рвано выдыхает. Конечно, Разумовский на коленях – это лучшее, что было создано в этом мире. Но в голове все еще набатом звенят слова Бехтиева, его бойцы все еще ждут приказа об отступлении, люди, снующие по залу, все еще ждут разрешения завершить работу. В конце концов, разгадать Разумовского и его желания – та еще задача. Что движет им в этот раз предположить сложно. Но Олег честно старается. Сережа цепляет руки за спиной, зубами расстегивает ремень, пуговицу, тянет молнию вниз. Как будто сам себе запретил касаться Волкова руками. Олег рвано выдыхает. - Не надо мне отсасывать из чувства вины. Разумовский поднимает на него бессильный взгляд. Да сколько можно. Он сжимает кулаки, дергает плечами. Он трется щекой о его белье, щекотит языком кожу, тянет ткань вниз. - Я хочу тебе отсосать потому, что у тебя лучший в мире член, - зубы цепляют резинку и обнажают напряженную плоть. - И я очень соскучился по тому, как он ощущается во рту. Он думает о том, как невероятно было бы сейчас, если бы Олег связал ему руки. «Давай, Серый, доведешь так?». По телу проходит сладкая дрожь. Член Волкова еще не стоит полностью, идеально помещается в его рот. Он накрывает его весь, облизывает, сдвигает кожу, обнажая головку, сосет и давит языком на дырку. Внизу все напрягается. Штаны невероятно мешают, и Сереже приходится разрешить себе использовать руки, чтобы расстегнуть их и приспустить. Волков зажмуривает глаза. Это невыносимо. Сережа перед ним, на коленях, сверкает своей блядской улыбкой, блестящими от слюны губами, спускает с себя штаны, раздвигает ноги, обнажает стоящий член, скользит по нему рукой, стонет, обхватывает свои яйца, тянет, утыкается носом в жесткие лобковые волосы Волкова, берет полностью. Тормоза срывает. - Значит, - с Разумовским на коленях силы остаются лишь на хрип. - только ты можешь отдавать мне приказы? - Да, - он отстраняется, облизывает крупную головку, смотрит снизу вверх. – я приказываю тебе вставить мне прямо в глотку, насаживать за волосы и кончить в рот. Достаточно ясный приказ? - Достаточно. Олег усмехается, хватает рыжие пряди в кулак, насаживает его горлом на свой член, как тот и просил. Сережа сдавленно стонет, расслабляет горло, принимает в себя полностью. Двигается быстрее. В уголках глаз появляются слезы. И Волков бы обязательно повелся на это, если бы также не было сотни раз до этого. Он упирается головкой ему в небо, скользит по ровному ряду зубов, входит глубоко, ровно, жестко. Сережа всхлипывает, сжимает горло, дрожащими руками гладит бедра мужчины, дрочит свой член. Олег рычит. Сережа обхватывает губами член в плотное кольцо, стонет сладко, до одури громко. Музыка, льющаяся из зала, с трудом перекрывает крик. Он выгибает спину, раздвигает ноги, зажмуривает глаза, утопает в Олеге и своем удовольствии. Подчиняться Волкову и его рукам – какой-то особый кайф. Он двигает его головой все жестче, входит глубоко в глотку, заставляет задыхаться на своем члене. Если бы только Сережа был против удушья. Он срывается на стон, и Сережа выгибается в его руках. Лицо перед глазами плывет, воздуха совершенно не хватает. Он цепляется ладонями за плечи Разумовского, и спускает ему в рот, притягивая к себе, заставляя уткнуться носом в бедра, глубоко, долгими толчками заполняя рот мужчины, прижимая ладонью к своему паху. Сережа глотает и тихо скулит, принимая. По щекам Разумовского текут слезы. Внутри – до мурашек сладко и хорошо. Правильно. Он смотрит на Олега. По подбородку течет нить слюны, пальцы резче и быстрее двигаются на члене, он отклоняется назад, выплескиваясь на свои руки, штаны и пол помещения. В голове – пустота и приятная дрожь. Олег стирает сперму с его ладоней. Утро в Питере – прохладное и неприветливое. Разумовский встает с первым же будильником, сам тащит Олега в зал и в целом ведет себя довольно подозрительно. Волков хмурится, но идет за ним: и в зал, и в офис, и даже в чертов музей. Они полчаса стоят у какой-то картины, смысла которой Волков не понимает. В широком зале Эрмитажа прохладно и пусто. - Видишь, какая аллегория на свет и тьму внутри человека? Как будто художник говорит о том, что это нормально – сочетать в себе добро и зло, не выбирать какую-то сторону. Меж светом и тьмой оставаться собой. Ошибаться, падать, вставать, потом снова… - Красиво. Волков кивает. Он даже не уверен, что правильно понимает значение слова «аллегория». Но раз Серому нравится – значит пусть будет. Хоть аллегория, хоть траектория, хоть фантасмагория. Значения последнего слова он тоже не знает, да и узнать не стремится. Сережа доволен – и это главное. Они выбрались из душного офиса, они проводили время вместе, они разговаривают и не ссорятся – чего еще можно желать? Олег разминает плечи. Кроме слова «красиво» он ничего сказать и может. Нет, картины ему и правда нравятся. Да и гулять по музею все равно интереснее, чем сидеть, погруженным в работу по горло. Это даже интереснее и необычнее, чем читать книги и придумывать, что приготовить на ужин. Улыбка трогает губы мужчины. Они выходят на улицу спустя долгие два часа. Мелкие, противные капли бьют по куртке, и Волков достает зонт, удерживая его над головой Сережи и своей. Разумовский прижимается к нему ближе, льнет в поиске тепла и защиты от дождя, касается лицом черной кожи, накинутой на плечи, лезет ладонью в карманы Олега, чтобы коснуться ледяных пальцев. Волков оценивает обстановку. Небо, затянутое серыми тучами, посветлеет нескоро. Да и ветер уже начинает пробираться под одежду. Он готов предложить дойти до машины и отправиться в более приятное место, но не успевает. - Я зря тебя не послушал. Голос Сережи хриплый. Он даже не смотрит ему в глаза. Извиняться Разумовский не умеет и учиться не хочет. Но даже простое признание собственной ошибки заставляет что-то потеплеть на уровне груди. Изнутри бьет теплый, светлый огонь, и, если бы они сейчас не стояли на Дворцовой площади, Олег бы обязательно прижал его к себе, закружил в объятиях, поцеловал нежно, глубоко, чувственно. Он улыбается и обхватывает Сережу за плечи. - Все хорошо. В следующий раз послушаешь. Ему искренне хочется в это верить, также сильно, как и самому Сереже. Он оглядывается по сторонам, коротко касается губами виска Разумовского, сжимает его ладонь, скрытую тканью пальто. Дождь усиливается, бьет по зонту тяжелыми каплями. - Наша ссора, Олег… - Какая ссора? Только было выдохнувший Волков снова напрягается. Как будто не научился за все эти годы тому, что расслабляться с Разумовским можно примерно никогда. Он прокручивает в голове прошедшие дни, и думает, что они все решили. Решили же? После встречи с Бехтиевым у них было прекрасное время вместе. Не то, чтобы Олег считал это адекватным примирением, но… Главное же, чтобы Сереже нравилось, правильно? А до этого ничего особенного не было. Если, конечно, не считать того, что Разумовский так и отказывался говорить словами через рот. Но это же ничего. Научится за месяц без доставок и игр. Он пожимает плечами. - Ты же понимаешь, о чем я. Про твое… Ну… наказание. С работой и прочим. - И? – меньше всего Олегу хочется сейчас ругаться. И еще меньше, чем ругаться, ему хочется делать это на Дворцовой площади, в центре города. Не то, чтобы они были у все на виду – погода успела разогнать большинство людей по домам. Но само ощущение публичности смущало и давило на нервы смазанным крапивой жгутом. Он дергает плечами, хмурится, думает о том, что дома Серого хотя бы поцелуями заткнуть можно. А тут все пути отступления отрезаны. Но Разумовский даже не пытается спорить, лишь уточняет: - Если я прямо тебе скажу, чего хочу – ты же сделаешь? Олег прищуривает глаза, смотрит с улыбкой. - Сделаю. Если скажешь прямо, словами через рот – сделаю. В ресторане же сделал. Но о сокращении твоей месячной диеты без игр и доставок из мака – даже не думай. - Конечно-конечно, - вырывается слишком поспешно, как будто только и ждал «добро», чтобы спустить по тормозам дикое желание, бурлящее глубоко в венах. Он прикусывает губу, смотрит на Волкова так, словно в одном хмуром лице сосредоточен целый мир. Его, Разумовского, собственная вселенная. Дрожь – то ли от дождя, то ли от собственных мыслей проходит иглой по позвоночнику, и он идет до машины, закрытый от ветра сильной спиной Олега. Олег разминает плечи, скидывает с них чуть влажную рубашку – первое, что попалось под руку после душа, встает около панорамного окна. За ним – все еще остатки грозовых туч, тяжелых и мрачных уходят куда-то в сторону. Вид открывается прямо на залив, воду, что начинает успокаиваться после дневной грозы. Он пихает руки в карманы широких, домашних брюк, дышит ровно, размеренно. Пока Разумовский в ванной – можно и постоять спокойно, не ожидать новых игр из серии «Догадайся сам». Олег еще какое-то время стоит у окна, проходит к кровати, падает на нее спиной, берет книгу с прикроватной тумбочки. Чем занимается Сережа в ванной столько времени он предпочитает не думать. Недочитанная глава увлекает странно и быстро. Он перемещается на постели, подкладывает под спину подушку, перелистывает страницы грубыми пальцами. И все равно слышит, как щелкает замок ванной. Сережа стоит на пороге спальни в белой футболке, что принадлежит Волкову и совершенно невнятных серых штанах, смотрит в пол, сжимает губы, чешет шею. Олег приподнимает бровь. Ну что снова, черт возьми, могло произойти? Сережа делает шаг вперед. - Я понял, - выдает хмуро и уверенно. Олегу кажется, что весь его мир пошел по одному красивому месту. Он понимает, что ничего не понимает, приподнимается на подушках, садится, смотрит на мужчину в упор. Разумовский еще, чего доброго, взорвется от странного вопроса. Нужно действовать максимально аккуратно. Олег старается. - Чего понял, Серый? Разумовский хмурится, но не взрывается, кусает губы, снова. - Что говорить нужно словами через рот. - А… - понимающе тянет Олег. На самом деле, ни черта он не понимает. Сережа подходит к нему быстро, стремительно, садится к нему на колени, упирается лбом в лоб, ведет языком по шее, впечатывается в кожу влажными губами жарко, жадно. Сердце Волкова пропускает удар, он притягивает его к себе, трогает ягодицы широкими ладонями, сжимает ткань в пальцах, забирается под футболку. Плевать уже на все, кто там чего хотел. Он просто соскучился. По своему Сереже. Без ссор и прочих обстоятельств. - П-подожди… Я… Хочу жестко. Олег удовлетворенно кивает. Он ради него мир перевернет, а тут речь всего лишь про секс. Волков тянется к нему с поцелуем, но Сережа отстраняется. - Ты не понял. Он встает с его коленей, хватает что-то с кресла, протягивает Волкову, смотрит в пол. Олег скользит взглядом по бледной руке с выступающими венами, перехватывает предмет, смотрит удивленно. - Хочу, чтобы связал руки. Отшлепал до красных следов. Чтобы… грубо. Как будто наказываешь. - А если тебе не понравится? – в ладонях Волкова – наручники с мягкими напульсниками. Сережа снимает с себя футболку и протягивает вперед запястья. Кожа странно покрывается мурашками, Волков с улыбкой осматривает любимое, подкаченное тело, худое, но все равно с выделяющимися мышцами, широкими плечами, кубиками пресса. Сережа кусает губы. Олег думает, что плевать он хотел на слова Сережи и его просьбы с наручниками и прочим. Хочется просто взять и обнимать, вбиваясь в горячее тело. Но это же, черт возьми, Разумовский. Кто вообще может ему сопротивляться? - Я просто скажу «стоп». - Хорошо, - Олег застегивает наручники, на каждой руке по две кнопки. Щеки Сережи пылают. Он на пробу дергает запястьями. При огромном желании, конечно, можно порвать, но у Разумовского такого желания нет. Он снова опускается к Олегу на колени, прижимает руки к груди, покрывает поцелуями шею мужчины, дышит рвано, шумно. Хорошо. - Еще что-то? – голос Волкова срывает на хрип. С Сережей – невероятно, сладко и жарко. С Сережей – крышу срывает до первого стона и крика. С Сережей он растворяется, расслабляется, вплавляется в него полностью, готовый выполнить все мыслимые и немыслимые желания. - Хочу, чтобы закончил в меня, - шепот обжигает ухо, Разумовский ерзает на нем так сильно, что приходится прижимать к себе. Волков кивает, сжимает ладонями его ягодицы до синяков, кусает его за шею, впивается зубами в бледную кожу. Сережа коротко вскрикивает, поворачивает голову на бок, послушно обнажая шею, трется вставшим членом о живот Олега, приятно, слабо, но ресницы все равно начинают дрожать. Очертания под свободными штанами – слишком яркие. Олег тянет их вниз, помогает выпутаться из ткани, хватает Разумовского за шею, целует его жадно, жарко, мокро. Кожа – горячая. Сережа слабо стонет через поцелуй, царапает короткими ногтями кожу, пока Олег накрывает ладонью его член, дрочит ему короткими, жесткими движениями, вылизывает его рот изнутри, кусает губы. Тело Разумовского дрожит от наслаждения. Мысли взлетают куда-то уровень эйфории, остается только он, Олег, желание. Руки Волкова – грубые, широкие, двигаются по его члену размеренно, сдвигают кожу, давят на головку, ласкают потяжелевшие яйца. Он на секунду жалеет об идее с наручниками. Гладить Олега сейчас было сладко, приятно, до одури правильно, скользить пальцами по влажной, гладкой коже, вплетаться пальцами в короткие волосы на затылке. Разумовский откидывает голову назад, стонет. Олег переворачивает его на живот, заставляет лечь поперек своих коленей. Внутри у Разумовского что-то сжимает, начинает дрожать где-то под горлом. Сережа кусает губы, трется членом о кожу, раздвигает ноги. Дыхание Волкова перехватывает. - Серый… Меж ягодиц Разумовского – камень голубого цвета, основание маленькой пробки, что находится в нем прямо сейчас. Он утыкается лицом в постель, дрожит, выгибается до хруста в спине. Олег ведет пальцами по металлу, давит осторожно, чуть тянет на себя. Сережа стонет в голос, вжимается пахом в колени Олега, материт себя и Волкова, что тот тянет время, цепляется непослушными пальцами за простыни, кусает их, трется о них носом. Ладонь Олега – широкая, рассекает воздух с коротким свистом, оставляет красный след, заставляет вскрикнуть на выдохе. Еще раз. И еще. В уголках глаз появляются слезы. Хорошо, правильно. Волков растирает нежную кожу, шлепает снова. Разумовский скулит, выгибается сильнее, захлебывается своим желанием. Ладонь Олега скользит по пылающей коже остро, жгуче, ощущением перца, бегущего по венам. Подставляться рукам Олега – приятно, легко. Он шлепает его снова, еще и еще. Сережа трется стоящим членом о его колени, в сотый раз жалея, что предложил наручники. Безумно хочется касаться себя, Волкова, целовать и прижиматься к нему во всех местах, трогать, ласкать. Член Олега упирается ему в живот, по телу идут разряды искр, импульсы тока, взрывающие в голове неадекватную жажду. Олега хочется везде – на себе, в себе, как будто он до этого не заполнил его тело и разум. Как будто мало – вот так, отдаваться полностью, закрыв глаза и доверяя. Руки Волкова дрожат. Задница Разумовского перед ним – красная, покрытая следами его ладоней. Он гладит пылающую кожу, уточняет на всякий случай: - Нормально? Сережа слабо кивает, и Олег проводит пальцами между ягодицами, трогает пробку, давит, ласкает второй рукой член мужчины под ним. Он тянет игрушку на себя, прижимает его локтем к кровати, достает ее быстро и аккуратно. Разумовский рвано дышит, пытаясь расслабиться, металл медленно выскальзывает из сжимающих его мышц. - На колени. Разумовский подчиняется, встает на кровати, расставляет ноги шире. Олег так любит. Он дрочит себе медленно, сжимая тонкой ладонью крупную головку, сдавливая у основания, прогибаясь, открываясь еще больше. В голове Волкова – шум и бешеное, дикое желание. Единственная адекватная мысль – не сделать Серому больно. Потому что слишком хочется. Потому что Разумовский – чудесный, любимый, покорный. Потому что быть в нем – это лучшее, что может быть на свете. Его ноги – дрожат, дырка – красная, смазанная, пульсирует. Олег хватает с тумбочки смазку, льет себе на ладони, на член, на приподнятую вверх задницу. Снимает с себя штаны с давящим бельем, встает сзади, давит крупной головкой на узкий анус, входит внутрь одним плавным движением по самые яйца. Сережа кричит в голос, цепляет пальцами простынь. Внутри – много, хорошо. Член Волкова – большой, широкий, заполняет его полностью, растягивает на грани боли. Разумовский сжимается, плотные мышцы обхватывают член жадно, жарко, горячо. Волков стонет, сквозь сжатые зубы, толкается внутрь грубо, коротко, несдержанно. Разумовский под ним скулит, выгибается, жмется грудью к постели. По виску течет пот, ресницы дрожат от наслаждения, где-то в горле бурлит сдавленное «да, еще». Олег двигается жесткими, размашистыми движениями, вдалбливается в него грубо, наматывает волосы на кулак, заставляет запрокинуть голову. Разумовский всхлипывает, подается назад, насаживается бедрами на Олега, теряется в нем и затапливающем с ног до головы наслаждении. Рука Волкова накрывает его член, скользит по нему твердо и уверенно. Колени разъезжаются, силы остаются только на то, чтобы цепляться пальцами за простынь, скулить, принимать Олега в себя полностью, позволять вбиваться в тело, душу, мысли. Он берет его так, как Разумовский и хотел: жестко, бьется яйцами о дрожащие бедра, вставляет ему грубо, глубоко, сливается с ним в одно целое. Сережа накрывает его руку на своем члене, заставляет двигать быстрее, выплескивается на простыни оргазмом в пылающем теле, почти падает на локтях. Олег натягивает его до предела, удерживает за бледные бедра, заканчивает внутрь, прижимая к себе, не давая отстраниться. Разумовский слабо скулит, падает животом на простыни, сжимается на члене до боли, отчаянно. Олег ложится на него сверху, дышит шумно, ловит оргазм в расслабленном теле, расстегивает мягкие наручники. Сережа стонет под ним тихо, удовлетворенно, позволяет ему лежать так несколько минут. - Тяжело, Волч. Олег осторожно выскальзывает из него, обнимает со спины, чертит линии языком по соленой шее. Сережа слабо улыбается. - Доволен? – Олег гладит рыжие волосы, и Разумовский кивает. - Иногда говорить словами через рот полезно. Иногда.