"Кухня. Иная история"

Шли дни. Сутками напролет Катя не прекращая читала иностранные сайты и статьи, изучала совершенно новые кулинарные техники, что лишь начинали зарождаться в гастрономическом мире и пока находили свое применение лишь в виде исключений, авантюристских задумок и отчаянных экспериментах, судьба большинства из которых чаще всего была печальной, ведь, к огромному сожалению, общество, да и человечество в целом, не склонно легко принимать изменения и быть открытыми ко всему новому и необычному, а внутренний инстинктивный рудимент в любой непонятной ситуации практически всегда выберет поддать подозрению и критики что-то доселе неизвестное и необычное, нежели попытаться это понять и принять. Катя думала об этом. Действительно, аксиома заключалась в том, что люди на протяжении всей истории своего существования, оказываясь перед лицом чего-то невиданного и нового, будь то гениальное, опережающее свое время изобретение, неординарное, смелое направление в искусстве либо попытки человека сунуть свой гомосапиенский нос в космос, всегда подвергало это сокрушительной, шквальной, а главное не просто вдохновленной, но одержимой критике, не желая ни на секунду хотя бы попытаться разобраться, понять и принять что-то на первый взгляд чуждое, непонятное, а значит, по мнению бушующей и негодующей публики, что-то обязательно опасное, коварное, что-то, скрывающее в себе зло, как когда-то инстинкты заставляли древнего человека, всполошившегося от едва шевельнувшегося под действием ветра куста, воспринять это за опасность, за притаившегося в нем хищника, и либо в первобытном страхе убежать оттуда, либо сработать на опережение, ударив тот куст эдак с пятьдесят раз случайно оказавшейся под рукой палкой. «Лучше перебдеть, чем недобдеть» — так думал и продолжает думать человеческий мозг, каждый раз сталкиваясь с чем-то новым. И вдруг Кате пришла в голову мысль. «Так, может, это и взять за идею моего блюда для конкурса? Что-то настолько новое и необычное… чтобы поразить. Но что? Папа говорил о том, чтобы попытаться соединить классическую французскую и молекулярную кухни… Это хорошая идея, но… Я так и сделаю. Вернее, не совсем так. Нужно что-то ещё… — девушка устало закинула голову на спинку кресла и сосредоточенно впилась взглядом в потолок. — То, что окажет главный эффект, катализатор восторга. Превосходный вкус? Это само собой, но, боюсь, таких судей будет очень сложно покорить лишь самим вкусом. Тогда… внешний вид? Черт, я уверена, что они на своем веку повидали столько крутых подач и оригинальных презентаций, что теперь для них любая, будь она самой необычной, экстраординарной и прекрасной, покажется чем-то простым, банальным и скучным. Тогда как быть? А что если…» Девушка на мгновенье задумалась. Росток той самой идеи, которая, по мнению девушки, гарантированно должна принести ей победу в конкурсе, уже закрепился в почве её подсознания и начинал зреть, чтобы со временем показаться на свет, а при должном внимании к нему, чуть позже расцвести для неё победой и триумфом. Она решила слегка передохнуть. Как известно, отдых это смена рода деятельности, так что Баринову занесло к учебникам гастрохимии. В них она увязла ещё на пару дней, вспоминая то, что уже успела забыть и изучая то, что уже успело открыться за последние пару лет. Резонно было бы заметить, что Кате по какой-то причине всегда легко давались объемные знания по химии, сложные многостадийные и мультизадачные техники и процессы, которые требовали острого ума, подсчета, ответственности и уж тем более, которые не терпели невнимательности и малейших ошибок либо неточностей. Девушка решила окунуться с головой в подготовку к конкурсу, посвящая этому всю себя, всё свое свободное время и силы, ни на миг не позволяя себе отвлечься или думать о чем-либо, что не подпадало под парадигму кулинарии или гастрономической науки. Хоть и с большим трудом, но даже мысли о Максиме Катя пыталась временно отогнать от себя. Девушке было стыдно и неловко за это, но в глубине души она ясно понимала, что сейчас эти мысли ни к чему не приведут, кроме как отвлекут её от подготовки и выбьют из колеи, что было бы непозволительной ошибкой и роскошью, которую Баринова не могла себе позволить в связи с безумно ограниченным временем. Катя время от времени задумывалась о том, что согласись бы она сразу на предложение Поля, времени подготовиться у неё было бы в полтора, а то и в два раза больше. Но эта мысль, периодически спонтанно возникающая в её сознании, так же неожиданно и исчезала, не выдерживая критики, гонимая терзаниями совести, чувством долга и принципиальностью девушки. Она не могла себе даже в мыслях позволить допустить ситуацию, что она оказалась бы с отцом, считай, по разные стороны кулинарных баррикад. Баринова прекрасно осознавала, что отец не простил бы её. И она почти понимала его. Во всяком случае, пыталась понять.

***

Дмитрий Владимирович с почтенного барского плеча великодушно позволил Кате не появляться на работе, дабы девушка имела возможность спокойно готовиться, не тратя время и не отвлекаясь на готовку блюд для гостей. Мужчина был готов временно отменить молекулярное меню, к огромному удивлению Баринова-старшего и Бариновой-младшей, однако Катя настояла на том, что за время до конкурса она не только не уйдет из кухни, но и будет готовить заказы. Из кухни она не уйдет, потому что ей в любом случае нужно место, комфортные условие и доступ к технике и продуктам, чтобы на практике пытаться воспроизвести и проверить свои идеи и теории. А продолжить готовить заказы она решила по нескольким причинам: во-первых, чтобы набивать руку и не забывать элементарные техники; во-вторых, чтобы ресторан продолжал получать прибыль за молекулярные блюда, цена которых на голову была выше обычных при адекватной себестоимости. Ну и, наконец, наверное, главная причина, хоть и не самая очевидная даже для самой Кати: она вновь хотела доказать отцу, что она сильнее, чем кажется. Показать, что она может и к конкурсу готовиться, и продолжать работать, и вообще, что она самая сильная и выносливая, и что он может гордиться тем, какая у него есть дочь. Да, именно эта причина была основной.

***

Тем временем Макс начал ощущать изменения в своей жизни. Он почувствовал, что в нем начинает гаснуть та длительная, обессиливающая тревога, что так долго не давала парню покоя и чувства свободной легкости, перекрывавшая воздух, не давая дышать полной грудью. Он будто сбросил с себя оковы, скинул многотысячный валун со своих плеч и наконец расправил их. Лавров лишь начинал вновь привыкать к новой жизни. Теперь он никому ничего не должен: не обязан отчитываться, пресмыкаться, оправдываться и лгать — всё лишь бы избежать скандала с Викой и предотвратить организацию сверлительно-бурительных работ его мозговой коры. Теперь всего этого не было. Всё, что осталось Максиму, это лишь отпустить и забыть обо всем это, словно страшный сон. Отпустить, забыть и идти дальше. «Каждая ночь заканчивается утром, и с восходом солнца появляются новые причины, чтобы жить дальше.» — это были первые утренние мысли парня после того откровенного разговора с шефом. Лавров направил свой ещё не до конца оправившийся после сна взгляд в окно и невольно улыбнулся, увидев ясное солнце, что своими золотыми лучами ласкало стекло, будто играясь с только что проснувшимся Максом. Парень встал и быстро потянулся. Подойдя к окну и открыв его настежь, он почувствовал, как его слух моментально окунулся в утреннюю рутину мегаполиса. Ничего не изменилось после его расставания с Викой, жизнь всё также продолжалась. Тот же прохладный ветер легонько шелестит листвой, те же прохожие, те же машины, деревья, дома, заводы, реки, лужи, облака, небо. Всё осталось прежним. И Максу от этого было легко на душе. Он быстро собрался и вышел на работу. На свою любимую работу. Сегодня ему хотелось туда так сильно, как никогда до этого.

***

Это был очередной вечер неутомимой подготовки. Уставшие, покрасневшие от постоянного непрерывного чтения глаза, заставили Катю оторваться от книг и форумов хотя бы на несколько минут. Она решила сварить себе кофе, дабы немного взбодриться. Все её мысли витали где-то там — в далеком, но таком будоражащем разум мире кулинарных идей и гастрономических искусств. Катя никогда не думала, что ей так сильно понравится днями напролет терзать себя в кулинарной лихорадке, с фанатичной одержимостью в душе впитывать в себя столько знаний, сколько она не почерпнула, казалось, за всю прежнюю жизнь. Девушка буквально не узнавала себя в зеркале: ожидая увидеть там уставшую, потрепанную круглосуточной работой Катю с огромными, как у енота, синяками под глазами и с мученическим взглядом, в котором сразу читается недосып, она поражалась, с огромным удивлением для себя замечая, что её глаза пылали таким авантюристским огнем, какого она ещё не видела в них никогда. Вернувшись за свое рабочее место и поставив рядом с собой чашку только что приготовленного кофе, Катя бегло окинула уставшим взглядом свой стол. Перед ней с немой монолитностью стоял ноутбук с миллионом открытых вкладок в браузере, которые вели на блоги известных шеф-поваров, статьи по гастрохимии, кулинарные форумы и каналы; рядом скромно лежал блокнот с записями, наскоро перерисованными таблицами и схемами некоторых молекулярных техник, которые случайный человек, ненароком увидев, воспринял бы за бред сумасшедшего, на скорую руку перенесенный в желтоватые страницы бедного блокнота. Возле ноутбука, ближе к краю стола, в деревянной рамочке было старое фото. Оно было сделано в ресторане «Victor» в Париже. На нем её дедушка Пётр Аркадьевич Баринов, со сдержанной улыбкой в белоснежном кителе, на котором гордо и лаконично сияла золотом надпись «Chef», с величавым достоинством держит в руках медный сотейник. Слева от него стоит Виктор Петрович, несколько моложе, чем сейчас, в черном пиджаке и в белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Его взгляд слегка упрямый, но всё равно добрый и радостный. Катя смотрела на снимок. И вдруг ощутила тепло. То далекое, детское тепло, которое у большинства людей с возрастом потихоньку угасает и слабнет, превращаясь в лишь призрачное, мимолетное чувство теплой печали и тоски по детству, по тем беззаботным, прекрасным и счастливым временам, где самой большой и серьезной проблемой была несделанная домашка, где самым трудным и непосильным заданием было доесть кашу, а самым неприятным и неотвратимым — сон после обеда. Казалось, всё это было лишь вчера. Катя вдруг почувствовала, будто в ней что-то застучалось изнутри. Может, это был её внутренний ребенок, что просился дать ему свободу? Девушка откинулась в кресле. Она решила на мгновенье окунуться в детские воспоминания. Они всегда грели и предавали ей сил в трудную минуту. И вот…

***

Она оказалась на семейном ужине. Одним из тех редких моментов, где практически вся семья была в сборе за одним дружным столом. И хоть маленькая девочка ещё не до конца осознавала мир, но где-то в душе она чувствовала то напряжение сравни с до дрожи натянутой струной, что висела в воздухе, готовая в любой момент порваться, разорвав всё вокруг криками, обвинениями и упреками. За столом сидела её мама, папа, дедушка с бабушкой и она. Катя была совсем маленькой. Ещё меньше её делал огромный дубовый стол, за которым сидела вся семья. Приглушенный свет свечей танцевал, играл на полированной поверхности, и в каждом отблеске Катя видела лица тех, кто был для нее всем миром. На тарелках перед всеми лежала перепелка, фаршированная инжиром и трюфелем — произведение кулинарного искусства ее отца. Этот ужин всецело был плодом его трудов. Руки Виктора Петровича, по какой-то невиданной для Кати причине, всегда немного дрожавшие на таких семейных вечерах, сейчас лежали на коленях, сжатые в кулаки, будто пытаясь удержать в себе то нарастающее волнение, что одолевало Баринова. Прямо перед ним сидел его отец, Пётр Аркадьевич Баринов. Его взгляд, острый и точный, словно скальпель, с щепетильной внимательностью изучал блюдо, силясь обнаружить в нем хоть малейшую ошибку либо неточность. Катя видела, что это очень не нравилось отцу. Но что она могла с этим поделать? «Не вмешивайся.» — всегда спокойно говорила ей мама, когда девочка с ярым рвением пыталась хоть как-то предотвратить уже явно набирающий оборотов очередной конфликт между отцом и дедушкой. А происходили они, к большому сожалению, нередко. И, как правило, без особо веской на то причины или повода, но лишь из-за глупого упорства и нежелания уступить между обоими из них. «Они сами разберутся, доченька.» — приговаривала бабушка, мягко гладя свою дочь по голове, когда та расстраивалась, видя, что её попытки помирить папу с дедушкой оказывались неудачными. Рядом с дедушкой, словно ангел-хранитель, сидела бабушка Мария. Катя всегда очень любила её за то тепло, которым она всегда делилась со своей семьей. — Неплохо, Витенька, — произнес дедушка, пригубив красное вино. — Перепёлка приготовлена идеально. Но вот соус… Твой соус. — Петр Аркадьевич, казалось, нарочито повторил «твой». — Он немного… теряется. Как будто ты сомневался, добавлять его или нет. Виктор Петрович тут же нервно выпрямился. Его рука, державшая вилку, напряглась. Катя почувствовала, как воздух в комнате тревожно завибрировал. — Я не сомневался, пап. — пытаясь сохранять самообладание, ответил сын. — Это соус из портвейна и ежевики. Если по какой-то причине ты этого не знаешь, то объясню: он должен быть деликатным, чтобы не заглушать, не доминировать над вкусом мяса и оттенком трюфеля. — терпеливо ответил отец, в чьем голосе маленькая Катя услышала вызов или наоборот — отчаянную попытку защититься. — Деликатным? Безусловно. — хитро улыбнулся дедушка, не планируя отступать. — Но бесхарактерным… Это вряд ли. А высокая кухня, Витюша, в частности блюда, которые создает настоящий шеф-повар, являются отражением его внутреннего мира. Его собственной души. — Ты хочешь сказать, что я бесхарактерный? — сквозь зубы прошипел отец, чей гнев сейчас сдерживало лишь присутствие дочери. — Не я это сказал, сынок. — дедушка демонстративно вскинул руки вверх, тем самым подлив масла в огонь. Элеонора Андреевна, до этого лишь молчавшая, будто выжидая подходящего момента, медленно поставила бокал на стол, и звук этого действия был громче любых слов. Она посмотрела на Петра Аркадьевича, и в ее глазах Катя увидела тот блеск, которого почему-то боялась, но которым всё равно восхищалась. — Мой муж никогда не был бесхарактерным, — прозвучал ледяной, но в то же время спокойный голос её матери. Она отложила вилку. Весь её вид говорил о том, что она вступила в бой. Женщина уверенно продолжила: — Витя безусловно профессионал своего дела. Кулинарный гений. И вы, Петр Аркадьевич, сами прекрасно это знаете и без меня. Так к чему же тогда эти пустые замечания? — снисходительно улыбнулась Элеонора. Петр Аркадьевич, до этого казавшейся абсолютно неотступным и уверенным, на мгновение замер. На его лице огоньком мелькнули гордость и почтение, которые он тут же попытался скрыть. Он уважал силу характера, а его невестка была воплощением этой силы. — Элеонора… — со сдержанной улыбкой произнес Баринов-старший. — Несомненно, мой сын не лишен кулинарного таланта, однако если мы говорим о высокой кухне — о настоящей кухне — то здесь решительно не бывает, как ты выразилась, «пустых» замечаний. Мы говорим лишь о соусе, не более. — губы Петра Аркадьевича сомкнулись в жесткой, натянутой, словно струна, улыбке. — Пётр Аркадьевич, я конечно не разбираюсь в соусах так, как вы, — Элеонора продолжала гнуть свою линию, каждое её слово было отточено. — Но я понимаю в людях. Ваш сын — самый смелый человек, которого я когда-либо знала. Он смог сделать то, что далеко не каждому человеку под силу. Он сделал себе имя исключительно своими силами и талантом. И если его соус — это отражение его характера, то этот соус — квинтэссенция силы, но никак не слабости или бесхарактерности. — резко парировала Элеонора, и в ее глазах Катя увидела озорной блеск. Девочка вдруг заметила, как под столом рука отца нежно накрыла мамину руку. Этот, на первый взгляд, простой жест был настолько полон тепла, любви, уважения и благодарности, что навсегда отпечатался в сознании маленькой Кати, до сих пор поражая и восхищая её, даря веру в то, что настоящая любовь всё же существует. — Конечно, конечно… — проворчал Пётр Аркадьевич, принимая свое поражение в этой словесной перепалке. Одолеть такую сильную защиту его сына в лице Элеоноры даже ему оказалось не по силам. В глазах Баринова-старшего засверкало уважение. На самом деле, он-то и сам прекрасно знал, что Элеонора права. Но не мог же он уступить ей так просто, верно? Это было бы не в его стиле. — Витенька, — вдруг вмешалась бабушка Мария. Её голос был тихим, но в то же время таким звонким и теплым, что все члены семьи тут же посмотрели на неё. — Ты бы лучше рассказал, что там у тебя на работе? Небось, трудишься целыми сутками, не высыпаешься. Вон как исхудал весь! А ну ешь давай. Пока всё не съешь, из-за стола не встанешь, ничего не знаю. — Мам, — рассмеялся отец, и общее напряжение неожиданно легко спало и растворилось среди в его басистом смехе. — Боюсь, что если я всё съем, то из-за стола я тоже не встану. Все рассмеялись. Даже Петр Аркадьевич улыбнулся, позабыв все разногласия и критику. В этот момент Катя увидела, что, несмотря на их споры, её отец и дедушка были невероятно похожи. Их глаза горели одним и тем же огнём, а их страсть к кухне была безгранична. Это было их главным родством, связующим звеном. Это было их главным конфликтом и их главной любовью. Виктор Петрович посмотрел на своего отца. Их взгляды на мгновение сошлись. Вдруг в отцовском взгляде сын увидел всё: и любовь, и гордость, и те самые сокровенные слова: «Ты всё делаешь правильно, сынок». Петр Аркадьевич улыбнулся и подмигнул своему сыну, давая понять, что ему не показалось то, что он смог прочитать в его взгляде. От осознания этого Виктора Петровича охватила счастливая волна радости и тепла. Хотя бы в тот вечер впервые за долгое время он смог ощутить себя по-настоящему счастливым. — Пап, ты так и не попробовал трюфель, — заметил он с улыбкой, а затем добавил, — А ведь он должен тебе понравится. Дедушка с важным видом взял вилку и аккуратно положил себе кусочек трюфеля. Закрыл глаза. В этот момент, он был не шефом, не критиком. Он был просто папой. Все члены семьи затаили дыхание. Казалось, всё вокруг замерло в трепетном ожидании вердикта Петра Аркадьевича. — Это… превосходно. — довольно протянул Баринов-старший, и все облегченно выдохнули. — Молодец, сын. Виктор Петрович блаженно улыбнулся. Для него тот вечер точно удался.

***

Катя, уже будучи маленькой девочкой, с поразительной для её возраста ясностью понимала, что её семья — это далеко не про спокойствие и стабильность. Это постоянная борьба, споры, желание доказать. Но она также видела и другую сторону: любовь, которая скрывалась за всеми этими спорами. Она видела, как отец и дедушка, два откровенно гордых и самовлюбленных деспота, в то же время невероятно любили друг друга, и это была их главная, самая сложная и самая честная связь. Катя видела и понимала всё. Видела, как ее отец, грозный, жесткий и непробиваемый шеф, становился неуверенным трусливым мальчишкой лишь от одного взгляда своего отца. Она видела, как ее мама, элегантная, отчужденная и холодная со всеми, становилась нежной, хрупкой и ранимой, рядом со своим мужем. Девочка видела, как бабушка была способна примирить отца и сына одним лишь словом. Катя сидела в своей квартире, глядя в окно на ночные огни, которые размывались от вечернего дождя. Она провела пальцем по старой, уже слегка потертой рамке с фотографией, которую держала в руках. Сейчас эта фотография была единственной осязаемой нитью, связывающей её с тем прошлым, которое было одновременно прекрасным, добрым и светлым, несмотря на все ссоры, невзгоды и обиды. Катя закрыла глаза, и вместо шума дождя услышала далекий звон хрусталя и тот самый запах — дорогое вино, папина перепелка, добрый смех, и та атмосфера тепла и любви, что навсегда ей запомнилась. Катя многое бы отдала, дабы вернуть это всё. Нет. Она отдала бы всё до последнего.

***

Стоит заметить, что в тот далекий, но всё равно не забытый Катей, вечер после семейного ужина между Виктором Петровичем и его отцом состоялся разговор, который Катя не могла слышать, ведь в то время она была в доме, и мирно пила чай с мамой и бабушкой. Мужчины же в то время спокойно сидели на террасе. Вечер ласково обдувал их прохладным, сонным ветром, а шум листвы, казалось, был способен усмирить их горячий пыл. Небо над ними светилось оранжевыми остатками заката, что постепенно растворялись в сумерках, пестрящими ярким и холодным сиянием первых звезд. На столе стояли две чашки с горячим кофе и бутылка дорогого коньяка, к которой оба пока не прикасались. Пётр Аркадьевич закурил сигару и медленно, не скрывая удовольствия, затянулся. Виктор Петрович сидел рядом, облокотившись на спинку плетенного кресла, с наброшенным на плечи пледом. Оба молчали. — Она хорошая, — первым нарушил повисшую тишину Пётр, внимательно всматриваясь в клубы дыма, вьющиеся от его сигары. — Наша Катя. — Да, — кивнул Виктор. — Не знаю, как у неё это получилось. Она… совсем не как я. — Хочешь сказать, она вся пошла в Элеонору? — с легким удивлением спросил отец. — Не знаю. — сдвинул плечи сын. — Возможно. — Сомневаюсь… — с загадочной улыбкой протянул Петр Аркадьевич. — Ты пока ещё этого не видишь, но она очень похожа на тебя. Копия! — Наверное. Хотя… она всё в себя впитывает. Слишком чувствительная, слишком тонкая. — Виктор на мгновение задумался, а затем признался. — Я иногда боюсь, что жизнь сделает ей больно. — Жизнь всем делает больно. — тут же ответил Пётр. — Главное, чтобы рядом были те, кто мог бы эту боль утолить. Хотя бы частично. На мгновение повисла пауза. — А ты… — начал Виктор, но осёкся. — Что я? — отец испытующе посмотрел на сына. — Ты доволен, как всё сложилось? Как я… кем я стал? — неуверенно спросил Виктор. Пётр медленно выдохнул дым, пристально вглядываясь куда-то в темноту. — А кем ты стал? — спросил он неожиданно прямо. — Ну… как кем? Шеф-поваром… — тут же опешил Виктор Петрович. — И что? — с ухмылкой спросил отец. — Эх, Огузок, Огузок… В жизни не главное, кем ты стал. Главное то, кем остался. А оставаться всегда нужно самим собой. На мгновенье лицо на лице отца пронеслась тень горечи. — Я… — продолжил далее Пётр Аркадьевич. — Я, наверное, всю жизнь думал, что любовь — это когда требуешь. Когда давишь, направляешь. Хотел, чтобы ты был крепче, жёстче. Потому что я сам таким стал. Но потом… Потом понял, что, наверное, это не совсем правильно. И теперь, когда смотрю на нашу Катю, на то, как вы общаетесь, как она нас любит… понимаю и радуюсь, что не всё испортил. — Ты ничего не испортил, — аккуратно возразил Виктор Петрович. — Просто… ты и я… У нас особенные отношения, не так ли? Оба горько усмехнулись. Они снова замолчали. Ветер коснулся яблоневых веток, шурша листвой. — Мне порой не хватает мамы, — сказал Виктор Петрович, глядя в темноту. — Даже когда она рядом, будто чувствую, что раньше её было больше. Может, я стал меньше нуждаться, а может, просто стал меньше её понимать. Вырос, наверное. Вот и всё. — Она тебя всегда понимает. — заметил Пётр. — Тебя, меня… Всех нас. Без неё бы с тобой уже давно разругались и разошлись по разным уголкам планеты, ворча под нос про свои обиды и принципы. Она — наш центр тяжести, даже если сама об этом не знает. В этот момент с кухни донёсся тихий звон посуды и голос Марии: — Петя, ты опять забыл спрятать продукты — мухи налетят! Витя! Укутайся в плед, вечер холодный, простынешь! Оба тихо засмеялись. Пётр Аркадьевич поднял брови и искренне улыбнулся. — Видишь, — сказал он, — центр тяжести в действии. — Знаешь, что она мне однажды сказала? — спросил Пётр, отставляя чашку с кофе. — «Витя вырастет не твоим способом, но твоим сердцем». Я тогда рассердился на неё. А теперь понимаю, что она была права. Он посмотрел на сына. — Ты — хороший отец, Витя. Лучше, чем я был для тебя. Виктор Петрович опустил глаза. — А ты… — проговорил он медленно. — Ты был рядом, просто по-своему. Просто я тоже это понял не сразу. Пётр кивнул, посмотрел вдаль и глубоко, вдумчиво произнес: — Это всё, что я хотел когда-то услышать от тебя. Он положил руку на плечо сына. Сильную, старческую, но по-прежнему уверенную. — Береги Катю, — тихо добавил он. — Она — лучшее, что у нас получилось. — Пётр Аркадьевич снова улыбнулся и добавил. — Лучшее, что с нами случилось. И вдруг, будто стесняясь себя, Пётр слегка дрожащим голосом прошептал: — Я тебя люблю, Витя. Прости, что редко говорил это. Виктор Петрович сжал его руку в ответ. — Я тоже тебя люблю, пап. Дальше оба молчали. Но в этой тишине было больше чувств и смысла, чем в тысяче фраз.