"Кухня. Иная история"

«Le Fantôme» был придуман, однако этого было недостаточно. Впереди Кате предстояла не менее тяжелая и ответственная работа — приготовить это блюдо. Ей нужно было придумать, как сделать его невидимым. Благо, на это ушло не так много времени, сил и нервов. Всё дело в том, что, в своё время ещё будучи студенткой кулинарной академии в Париже, Катя не теряла время впустую. Она была лучшей из её курса. Преподаватели возлагали на неё большие надежды, однако всё же считали девушку слишком принципиальной, гордой и «нерукопожатной». Им хотелось видеть в глазах своих студентов слепое восхищение, трепетное благоговение и священный страх перед умом и опытом своих учителей. Большинство из их учеников не смели не то что перечить или оспаривать их мнение либо методы преподавания, но даже боялись засомневаться в идеальности своих учителей. Думаю, читатель и сам понимает, что Катя не входила в это большинство. В спорных ситуациях она никогда не молчала, предпочитая вступать в дискуссии, отстаивая свою правоту, своё мнение, что всегда не нравилось ни её преподавателям, ни большей части её однокурсников, и часто доставляло девушке немало проблем и дискомфорта в виде «завалов» на экзамене, дополнительных заданий либо бойкотов от её же группы. Однако Катя старалась не придавать всему этого особого значения, решив для себя несмотря ни на что учиться и развиваться. Практически всё свободное время она посвящала чтению кулинарных книг, сайтов и форумов, изучению новых техник, порой её дедушка — Пётр Аркадьевич — приглашал её в свой ресторан и проводил личные мастер-классы, по чуть-чуть раскрывая Кате завесу бескрайнего и необъятного мира кулинарного искусства. Со временем девушка перегнала утвержденную учебную программу академии, отчего на занятиях ей часто приходилось скучать. Тогда она начала читать и разбирать те темы, которые и вовсе не входили в учебную программу. Как раз в тот период в один день она случайно наткнулась на кулинарные техники и рецепты с пропорциями, которые позволяли приготовить невидимое блюдо. Ещё тогда Катя скептически ухмыльнулась, но всё равно выписала себе те техники, сохранив на всякий случай свои конспекты до лучших времен. И вот, это лучшее время настало. Её студенческий энтузиазм и любопытство сейчас пришлись ей как нельзя кстати. Все её усилия оказались не напрасными. Она получила плод своих трудов — идею блюда-фантома. Катя верила, что оно принесет ей победу. Но даже если нет… Что же… Так тому и быть. Катя принялась быстро собирать новые ингредиенты. Кухня снова наполнилась рабочим шумом, но теперь это был шум не отчаяния, а вдохновения. Максим наблюдал за ней, готовый в любой момент прийти на помощь, но понимая, что сейчас ей нужно пространство для творчества. Он знал, что «Le Fantôme» станет не просто блюдом, а чем-то гораздо большим — отражением её души, её любви к семье и её уникального таланта.

***

Весь день Баринова провела за своими старыми конспектами и учебниками по гастрохимии. Окончательно определившись с эскизом блюда и его ингредиентами, выяснив, какое оборудование и приборы ей понадобятся, она приступила к делу. Через знакомую из Женевы и бывшего одногрупника Кате удалось достать недостающие ингредиенты. Итак, пришло время рассказать читателю, что же такое «Le Fantôme». Это театр гастрономического искусства, что состоит из нескольких сцен. В этом блюде сёмга превращается в прозрачный гель, созданный с помощью низкотемпературного ферментативного гидролиза. Она остается насыщенной по вкусу, но выглядит как кубик хрустального желе. К сёмге подается соус-пена: эмульсия из шампанского и шафрана в виде густого пара, который буквально тает во рту. Также Катя решила добавить сложную технологическую деталь, а именно — съедобную дымку. Финальным аккордом в её блюде будут капли концентрированной юзу-икры, которые взорвутся при раскусывании, добавляя кислотных ноток, восстанавливая баланс вкусов после каждого съеденного кусочка, позволяя снова и снова, будто впервые, ощущать вкус этого блюда. Катя ожидала, что эффект неожиданности «Le Fantôme» поразит судей. Только представьте: человек берет прозрачный кусочек сёмги, он ничего не чувствует и не ожидает, но как только он кладёт его в рот — происходит взрыв вкуса, запаха, текстур и эмоций. Это будет не просто блюдо, но гастрономический перформанс. Девушка в тот же день рассказала о своем блюде отцу и Нагиеву. Виктор Петрович был откровенно шокирован и удивлен таким простым и гениальным решением. Он с гордостью и уважением посмотрел на Катю и только с задумчивым видом серьезно произнес: — Я горжусь тобой, дочь. — Спасибо, пап. — на счастливом личике Кати засияла робкая улыбка. — Молодец, Витюш. — обратился к Баринову Дмитрий. — Мо-ло-дец! Такую дочурку взрастил, вложил в неё свой талант, так сказать! Свой-то уже пропил небось? — шутливо усмехнулся Нагиев. Виктор Петрович раздраженно покосился на него. — Да ладно тебе, старина. Не обижайся, пошутил я. — по-дружески похлопал его по плечу владелец ресторана. — И ещё, Дмитрий Владимирович… — обратилась Катя. — Для моего блюда мне понадобится кое-какое оборудование, которого на кухне нет. Могу Вас попросить где-нибудь достать мне его? — Конечно, Катенька. — заверил Баринову мужчина. — Напиши мне списочек, чего тебе там надо, сегодня-завтра всё привезут. Всё для тебя! Рассветы и туманы… — Нагиев принялся напевать известную песню. Виктор Петрович невольно хихикнул, изумленный вокальными способностями своего друга. Нагиев был явно в хорошем расположении духа. — Спасибо. — поблагодарила Катя. — Ладно, я побегу. Ещё много работы. — Конечно, дочь, беги. — кивнул Баринов. На следующий день у Кати было всё для того, чтобы приготовить «Le Fantôme». Следующие трое суток она почти не спала. Кухню девушка вновь превратила в свою гастролабораторию: она тестировала ферменты, проверяя их воздействие на нежнейшие срезы сёмги: низкотемпературный гидролиз, контроль времени. Три дня попыток, проб и ошибок в поисках идеального баланса между элементами блюда. Поначалу белок распадался в кашу, блюдо выглядело мерзко и походило скорее на выброшенную волнами на берег медузу, нежели на кулинарное произведение. Затем, когда Кате удалось создать более-менее стабильную форму, у блюда исчез вкус. Химия — наука точная и привередливая, так что Бариновой вновь пришлось подбирать пропорции и соотношение компонентов, чтобы не только вернуть вкус, но и сделать его более насыщенным. После этого у блюда появилось горькое послевкусие. Намудрила с реагентами. Вновь всё пришлось переделывать и компоновать. Однако Катя продолжала трудиться. Методом проб, ошибок, миниатюрных отклонений. У неё не было времени думать о чем-либо, кроме своего блюда. Максим снова остался после работы, чтобы помочь и, если повезет, стать первым свидетелем сотворения этого кулинарного шедевра. Ему, как повару, было очень интересно узнать, как именно можно приготовить невидимое блюдо и что для этого вообще может понадобится. Однако его решение вновь остаться на кухне было продиктовано не только кулинарным любопытством и профессиональной жаждой новых знаний. Максим просто почувствовал, что не хочет никуда не идти. Без неё. Без Кати. Парень снова с удивлением для себя понял, что ему хочется быть рядом с ней. Возле Кати все его проблемы будто куда-то исчезали, тревога растворялась, а дышать было легко и просто. Однако что-то в глубине его души выдавало, что его чувства к Кате стали нечто большим, чем дружескими. Макс продолжал бояться признаться в этом даже самому себе. Рано утром на четвертые сутки практически беспрерывной работы Катя получила идеальный результат: гелеобразная структура сёмги, полностью прозрачная, но с сохранённым морским ароматом. Структура сохранялась на вилке, но растворялась при прикосновении к нёбу. Сёмга, капли юзу, дымка, эмульсия из шампанского — всё это соединялось, перемешивалось между собой, сливаясь и оставаясь в памяти мимолетным — а от этого бесценным — моментом невероятного вкуса. Катя стояла у своей рабочей поверхности и молча смотрела на свое детище. Максим, изнурившись, постоянно помогая ей, спал без задних ног в кабинете её отца, так что сейчас она была одна. Так и должно быть. Творцу нужно побыть наедине со своим творением. Понять, осознать и принять. Катя испытующее, внимательно смотрела на блюдо и вдруг почувствовала: она не боится. Она готова не победить, однако точно готова показать, что кухня — это не только еда. Кухня — это искусство, которое будет всегда.

***

Катя не стала будить Макса. Она хотела, чтобы он хотя бы немного отдохнул от её работы и… от неё. Да. Кате было неловко и стыдно, что в последнее время Макс тратит всё свое свободное время на помощь ей. Безусловно, ей было приятно, и она была счастлива видеть и чувствовать его поддержку, но… Она почему-то боялась. Боялась, что в один день ему может надоесть, и он скажет «Всё, Кать. Я устал. Разбирайся сама». Однако… он так не поступил, за что Катя была невероятно благодарна ему. — Доброе утро. — сонно раздалось за спиной девушки. Это был Максим. — Доброе утро. — Катя обернулась к нему и нежно улыбнулась. — У меня хорошие новости. Я смогла приготовить Фантом. Глаза парня засверкали неподдельной радостью. — Ты серьезно? — у него перехватило дух. — Где он? Покажи! — Не могу… — Катя усмехнулась и прикусила губу. — Почему? — вмиг удивился Лавров. — Я его съела. — просто ответила девушка. — Чем же мне ведь нужно было позавтракать, правда? Вдруг оба от души засмеялись. — Кать, я тебе желаю, чтобы ты каждый день завтракала подобными шедеврами. — всё ещё смеясь, сказал Макс. — Нет уж, спасибо. Тогда я к ним привыкну и не смогу воспринимать, как шедевры. — Тоже верно. — согласился парень. — Так что, до конкурса узреть твой Фантом мне не суждено? — Тебе? Тебе суждено. — лучисто улыбнулась Баринова. — Тебе ведь тоже нужно позавтракать, верно? — Верно. — улыбнувшись, кивнул Макс. — Итак… — начала Катя. — Сейчас я объясню тебе, как приготовить «Le Fantôme». Девушка приступила к рассказу. Она поведала Лаврову о том, как сделать сёмгу прозрачной. Для этого используется ферментативная гидролизация с помощью актинидина или бромелайна. Эти ферменты разрушают мышечные волокна, превращая сёмгу в прозрачный гель, при этом вкус остаётся абсолютно идентичным. — Сёмгу очищают от кожи и нарезают тонкими ломтиками. — проговаривала Катя, параллельно выполняя всё шаг за шагом. — Затем замачивают в ферментативном растворе. В данном случае у нас это разведенный сок киви. Замачиваем при низкой температуре — где-то четыре градуса — на два-три часа. После этого мы промоем и зафиксируем текстуру с помощью агара или глюконолактоновой реакции, создавая нежный, но плотный гель. Максим лишь кивал и иногда делал вид, что ему всё предельно ясно, как Божий день. Далее Катя приступила к соусу-пене. Для этого используется лецитиновая эмульсия и техника вспенивания сифоном. Соус создаётся из редуцированного шампанского, шафрана и сливок, а затем взбивается до пены, которая медленно испаряется. — Шампанское редуцируем наполовину, добавляем шафран и немного сливок для глубины вкуса. Далее вмешиваем соевый лецитин, он стабилизирует нашу пену. — глаза Кати буквально горели творческим энтузиазмом. — Загружаем смесь в сифон с азотом и взбиваем. Вуаля! Получаем плавно исчезающую пену. Макс старался следить за каждым её движением, каждым словом, однако всякий раз обнаруживал, что смотрит то на её нежные руки, то на уставшее, но такое прекрасное лицо. Её слова теряли в его голове всякий смысл, разливаясь приятным, будоражащем разум звоном её серебряного голоса. Далее девушка приступила к рассказу о создании съедобного дыма, в котором применяется специальный прибор — ароматический диффузор. Ароматический диффузор — это устройство, которое распыляет очень мелкие частицы жидкости (например, воду с добавлением пищевого ароматизатора или натурального эфирного масла, безопасного для употребления) в виде тумана или пара. Суть действия этого прибора заключается в распылении аромата перед его подачей, чтобы создать ароматное облако, которое будет окружать блюдо, создавая иллюзию присутствия чего-то, чего на самом деле там нет. Важно, чтобы этот дым был безопасным и имел приятный аромат, дополняющий блюдо. Завершающим аккордом блюда были взрывающиеся капли юзу. Для их приготовления применяют метод сферизации с помощью альгината натрия и лактата кальция. Сок юзу смешивают с альгинатом натрия, затем капают в раствор лактата кальция. В результате получаются гель-сферы, которые разрываются при раскусывании. И вот, момент настал. Перед Максимом на мраморной тарелке, освещённой мягким светом, возвышался прозрачный, еле уловимый взглядом куб сёмги. Он был почти невидимым, казался пузырьком времени, застывшим в форме. Нежный, как желе, он дрожал от любого движения воздуха. Макс аккуратно провёл пальцем по поверхности, которая оказалась мягкой и холодной. Парень наклонился, пытаясь поближе рассмотреть блюдо, и только вблизи он смог разглядеть тонкие волокна мяса сёмги, которые напоминали мрамор подо льдом. Катя взяла сифон, встряхнула и аккуратно выдавила пышную волну — соус на основе редуцированного шампанского, вспененный до густого тумана. Запах был едва уловимым, словно из другого измерения: виноград, металл и ещё что-то непонятное. Он окутал блюдо, не касаясь его. И, наконец, несколько капель юзу, янтарные, идеальные, как слёзы какого-то божества, легли рядом. Баринова не прикасалась к ним руками, только пипеткой, иначе вкус был бы утерян. — Это… невероятно… — прошептал Лавров. — Пробуй. — твердо произнесла Катя. Парень взял часть кубика на вилку, направил его на свет. Тот преломился внутри, будто в капле дождя. Затем Максим молча положил его в рот, предвкушая неизвестность. Секунду — ничего. Затем его захлестнула волна. Сёмга, морская соль, шафран. Потом произошел взрыв. Кислота юзу. И дым, который незаметно прокрался через вдох, выстрелил ароматом в мозг, полностью подчинив его себе. Он закрыл глаза. — Гениально… — надорвано произнес Максим. — Это… разрыв всех рамок. — Спасибо… — ответила Катя и впервые за эти четыре дня позволила себе по-настоящему улыбнуться с облегчением.

***

Она должна позвонить ему. Он должен знать. Катя крепко сжимала в своей руке телефон. На экране светилась иконка абонента с подписью «Дедушка». Был поздний вечер, она сидела за своим столом, наконец-то, дома. Пётр Аркадьевич знал о предстоящем конкурсе, участницей которого станет его внучка. Поль всё рассказал ему. Баринов-старший, к своему огромному сожалению, не смог бы приехать, но он с выжидающей внимательностью хищника ждал, когда же станет известен победитель конкурса. Он очень надеялся и был уверен, что это будет Катя. По крайней мере, он невероятно желал этого. Катя нажала на вызов. Ответ не заставил себя долго ждать. — Allô? — послышалось на том конце провода. — Дедушка, ты не спишь? — слегка обеспокоенно спросила Катя. Пётр Аркадьевич слегка рассмеялся. — Ты же знаешь, повара не спят. Они маринуются в идеях. — дедушка усмехнулся, но голос его был мягким. Катя сделала паузу. — Ты же знаешь… о конкурсе? — аккуратно спросила внучка. — Конечно знаю. — тут же ответил Баринов-старший. — И с нетерпением буду ждать твоей победы, хоть, увы, и не смогу присутствовать лично. — Я придумала блюдо. Я готова. — твердо произнесла Катя. — И что же ты приготовила? — поинтересовался Пётр Аркадьевич. На мгновение повисла торжественная, испытующая пауза. Дедушка пытался скрыть свое нарастающее любопытство и гордость. — Le Fantôme. — гласное название блюда разорвало шипящую тишину. — Le Fantôme? — голос дедушки стал внимательнее и сосредоточеннее. — В него входит сёмга, ферменты, пена из шампанского, дым, капли юзу… Сёмга практически невидима, но вкус чувствуется. Он взрывается во рту, и человек, не ожидая от блюда ничего, в один момент получает всё. На том конце на минуту замолчали. Затем дедушка серьезно и медленно произнес: — Ты созрела. И как повар, и как творец. Отец знает? — вдруг спросил Петр Аркадьевич, но тут же сам ответил. — Конечно, он знает. Не может не знать. Он тобой гордится, даже если молчит. Ты же знаешь, у нас — Бариновых — любовь не в словах. Катя кивнула, на её глазах без её согласия выступили слёзы. — Я горжусь тобой, внучка. — торжественно сказал Пётр Аркадьевич. — Спасибо тебе, дедуль. За всё… — выдавила Катя, пытаясь не поддаваться чувствам. — Удиви их. И не забывай: ты не должна никому ничего доказывать. Ты должна просто быть собой. Звонок завершился.

***

Вот и настал сей долгожданный день. Международный гастрономический конкурс. Высокие своды Центрального выставочного зала, упирающиеся в стеклянные купола, были увешаны флагами с логотипами брендов-спонсоров. Пространство в этом месте буквально ощущалось живым, трепещущим от миллиарда запахов, голосов и звуков. Воздух был напоен совершенно разными ароматами: от свежеиспеченного хлеба, до дымчатого аромата испанского хамона, от терпкого духа выдержанного сыра, до сладковатого соблазна французских десертов. Этот ароматический хаос был симфонией мирового гастрономического искусства. Помещение было разделено на несколько секторов: здесь и открытые кухни, где повара в идеально отутюженных белых кителях, подобно алхимикам, творили свои чудеса под прицелом камер; и островки для мастер-классов, где больше всего толпились студенты кулинарных школ и академий; и ряды стендов с продуктами и техникой спонсоров сегодняшнего мероприятия. Однако главной точкой притяжения всего внимания в тот вечер был конкурсный зал. В его центре стоял длинный судейский стол, покрытый темно-синей бархатной скатертью, отчего серебряные столовые приборы и хрустальные бокалы казались особенно сверкающими и грациозными. Перед столом стояло пять кресел, пока еще пустых, но уже внушающих всем участникам трепет и волнение. Катя уже была за кулисами сцены и с напряженной внимательностью всматривалась в зал. Она стояла за тяжелым бархатным занавесом в полумраке служебного прохода, и сквозь небольшую щель наблюдала, как зал постепенно заполнялся людьми. Ее ледяные пальцы, от сильного переживания были крепко сжаты в кулаки, но внутри девушки всё пылало. Казалось, сердце колотилось где-то в самом горле, отдавая глухим стуком в висках. Она пыталась дышать глубже, по методике, которую сегодня утром вычитала на каком-то сайте, однако это не очень помогало: воздух казался густым и тягучим, словно сироп. «Спокойно, Катя. — твердила она себе мысленно. — Считай, что это просто ещё один рабочий день. Всё будет хорошо». Но это была ложь, и она это знала. Это был далеко не «просто» день. Это был ее, пожалуй, один из самых важных дней. Победа здесь могла помочь открыть ей большинство дверей в кулинарном мире, получить всемирное признание и престиж. Поражение… о поражении она думать не хотела. Где-то там, в гуще нарядной, болтающей и смеющейся толпы, сидели они. Её отец, друзья, коллеги и… Макс. Лавров сидел, откинувшись на спинку стула, с маской полнейшего, почти скучающего спокойствия на удивительно красивом лице. Но Катя, в последнее время начавшая всё лучше чувствовать парня, смогла заметить мельчайшие детали в его чертах: как была напряжена его шея, как серьезен был его взгляд, выказывающий невольное волнение и беспокойство, как его взор, скользя по залу, то и дело непроизвольно возвращался к тому самому месту за кулисами, где стояла она. Он волновался за нее. Сильно. И в этом молчаливом, сдержанном волнении было столько глубины, что у Кати на мгновенье перехватило дух. Рядом с Максимом сидел Виктор Петрович. Взгляд его был серьезным и сосредоточенным. Уж он-то не пытался казаться спокойным. Его вид был полон родительского переживания. Он то хмурил густые брови от волнения; то тяжело вздыхал, осматривая зал и косясь на пустые судейские кресла, которые совсем скоро займут люди, что будут решать судьбу его дочери и его ресторана, а значит и его судьбу; то нервно теребил кончик галстука, который, казалось, впервые за последние несколько лет был завязан с такой тщательностью. Баринов смотрел на сцену с таким видом, будто его бесценную любимую дочь вот-вот повезут на эшафот, а не на кулинарный конкурс. Рядом с отцом Кати вальяжно и уверенно раскинулся Дмитрий Нагиев, облаченный в невероятно дорогой костюм. Мужчина, решив возыметь от этого вечера максимальную пользу и удовольствие, при малейшей возможности не лишал себя наслаждения познакомиться с какими-то влиятельными людьми, необратимо обаяв их неприличными, а от этого более смешными и ценными анекдотами и окончательно приковывая к себе их внимание, отпуская свои коронные колкости в адрес различных личностей: будь то слишком пафосно одетый ресторатор с «усами Чапаева, а взглядом землеройки» или тучного банкира-полубанкрота, которого «раздуло, словно рыбу-фугу, которую через трубочку надули». Кто надувал рыбу-фугу, и через какое место была введена та самая трубочка Дмитрий Владимирович нарочито не уточнял, сохранив в своем речевом обороте некую художественную недосказанность, что, стоит заметить, лишь добавляло смеху и интереса к нему среди его новых, по больше части одноразовых, знакомых. Рядом с Лавровым и Виктором Петровичем расположилась вся кухонная братия ресторана «Claude Monet». Слева от Максима уселись Костя с Настей. Девушка выглядела чудесно: её милое, маленькое личико было покрыто легкой румяной, которая подчеркивала её лучистую улыбку и сияющие восхищенным интересом глаза. Она жадно смотрела по сторонам, пытаясь впитать каждую деталь, ведь Настя давно не была на подобных мероприятиях, что всегда были полны пышности, пафоса и торжественности. Костя же будучи человеком более простым и далеким от любования чьими-то нарядами и убранствами, жаловался Максиму на то, что ситуация в здешнем баре состоит решительно плачевно, качество коктейлей оставляет желать лучшего, а бармену не подобает быть столь отрешенным и равнодушным, но наоборот — сверкать открытостью, готовностью выслушать клиента, посопереживать, проявить эмпатию в конце-концов… Но не подумайте, в тот вечер Константин не был настолько занудным. Он также с большим интересом обошел весь Центральный выставочный центр, сделал множество фотографий своей возлюбленной и, когда камерный оркестр решил сыграть знаменитый вальс «Очарование» Фермо Маркетти, тут же с гордостью пригласил Анастасию на танец. В общем, Костя держался молодцом. К слову, выглядел Константин более чем прилично. Целиком и полностью в этом была заслуга Насти, которая несмотря на его сопротивление и слова о том, что «Всё равно никто не заметит. Так пойду!», выгладила его костюм, что был помятым неизвестно сколько времени, и заставила парня причесаться, так что вид у него был вполне культурный и соответствующий здешним негласным правилам. Сеня, выглядевший невероятно комично в своем смокинге, который был ему явно маловат и частично сковывал его движения, с неподдельным интересом рассматривал брошюру конкурса: он знал, что выступление Кати будет последним, однако его интересовало вовсе не это. Чуганина интересовали локации фуд-зон, где он на халяву смог бы набрать различных аппетайзеров, и, если не успеет всё съесть, даже побаловать чем-то свою бесценную жену. Судочки для еды повар заблаговременно взял с собой. Рядом со своим другом чуть сгорбившись сидел Федя. Его добрые глаза были полны тревоги и переживания, однако лишь до той поры, пока неподалеку от себя он не повидал приятную и милую девушку в дорогом вечернем платье, что с интересом смотрела на него. В тот момент все волнения души исчезли с лица Юрченко, заменившись широкой улыбкой и веселым взглядом, в котором загорелись огоньки азарта и спортивного интереса: удастся ли ему сегодня закадрить ту даму? Луи поначалу был весел и пребывал в прекрасном расположении духа. Он был ко всем приветлив, то и дело из бесчисленной толпы всплывали его давние знакомые и друзья, с которыми нет-нет, но приходилось здороваться, шутить и сплетничать, что, впрочем, было вовсе не сложно для Луи, который на кухне имел неофициальное звание главного сплетника и интригана. После того как, казалось, лимит знакомых лиц для Луи исчерпался, он, заняв место возле Феди, сидел с закрытыми глазами и со сложенными в странную фигуру пальцами. Никто не понимал: то ли он медитировал и настраивал пространство вокруг на позитив и удовольствие, то ли молился всем известным ему богам о Катиной победе. Рассматривая всех своих Катя невольно улыбнулась. Это и была её семья. И в такой важный, переломный момент в её жизни они все были рядом, и это не могло её не радовать и не заставлять чувствовать себя хоть капельку счастливее и сильнее. Внезапно гул в зале стих, сменившись торжественной музыкой. На сцену вышел ведущий. Началось. Катя отвернулась от щели, прислонилась лбом к прохладной бетонной стене. Ее ассистенты уже приготовили все необходимое. Все было готово. Оставалось только выйти. Сделать последний шаг. Главный зал Московского международного гастрономического форума — место, где репутации создаются и рушатся в один миг. В самом центре за длинным столом воссели пять судей. Пять богов гастрономического Олимпа. Антуан Бодри — увесистый, румяный француз средних лет, шеф с двумя мишленовскими звездами, что смотрит на мир с добродушным скепсисом. Ходили слухи, что третья мишленовская звезда уже сверкала не так далеко на его кулинарном небосводе. Ольга Орлова — уверенная и жесткая на первый взгляд женщина со стройной, будто высеченной из слоновой кости фигурой и практически идеально ровным пепельным каре. Владелица сети гастрономических бутиков, о которой отзывались с глубоким уважением, почтением и трепетом. Многие повара чувствовали благоговейный страх, сталкиваясь с её суровым, постоянно оценивающим всё и всех взглядом. Артем Колесников — дерзительно молодой, амбициозный food-критик. По правде говоря, столь стремительной известности и популярности он обязан именно своему язвительному языку и предпочтению к неприкрытой, часто переходящей многие допустимые в обществе границы, критике. Однако никто не мог оспорить его профессионализм и кулинарные способности, в особенности принимая во внимание тот факт, что Артем благодаря его врожденной харизме и вызывающему имиджу имел крепкие связи среди влиятельных и сильных мира сего, что существенно могло повлиять на решение какой бы то ни было проблемы. Ингрид Шмидт — немецкий ресторатор, глубоко сдержанная и внимательная женщина. Никогда и ничего не могло ускользнуть или остаться незамеченным под её чутким руководством, отчего её, также как и Ольгу Орлову, одновременно прикрыто боялись и искренне уважали. Однако вне работы Ингрид была на удивление легкой, веселой и открытой, одаривая всех вокруг широкими улыбками и звонким смехом. Ну, и наконец, последним и, пожалуй, главенствующим богом этого кулинарного Олимпа был Георг фон Вайс. Он восседал в самом центре, словно паук в своей тщательно и твердо сплетенной паутине. Седовласый, с острым, словно лезвие ножа, профилем, с тонкими, всегда поджатыми губами, он был одет в темно-серый костюм, что сидел на нем безупречно. Георг фон Вайс отстраненно просматривал папку с именами и короткими данными конкурсантов, ни разу не подняв глаз на участников. Возле него лежал маленький блокнот в кожаном переплёте и сверкающая холодным серебром ручка. Он не смотрел по сторонам, его взгляд постоянно был устремлен куда-то вовне, сквозь пространство, словно на свою внутреннюю шкалу оценок, сильных и слабых сторон каждого участника. Это человек, что был способен похоронить любой ресторан одним лишь абзацем. Его короткая, всегда лаконичная и недвусмысленная рецензия могла быть как помилованием, так и приговором. Уж его-то боялись практически все. Его невозможно было ни подкупить, ни задобрить. На любое излишнее проявление внимания или неосторожной настойчивости он отвечал резко, категорично и прямо, никогда не петляя и всегда заставляя оппонента принять свое поражение. Вдоль стен, выстроившись в ряд, стояли телекамеры, фотографы, журналисты с диктофонами. Зал был наполнен людьми различных каст, чинов и статусов: седовласые мишленовские инспекторы в дорогих костюмах, пытающихся выглядеть сдержанно, пафосные рестораторы с холодными глазами и внимательным, испытующим взглядом, блогеры-миллионники, ведущие прямые эфиры, ловля «хайп» на столь нашумевшем и ожидаемом мероприятии. Один за другим конкурсанты выносили на суд свои творения. Это были сложные, многосоставные архитектурные сооружения из еды. Башни из лангустинов, окруженные дымом жидкого азота; сложные десерты, похожие на инопланетные пейзажи; мясо, приготовленное с использованием всех известных науке технологий sous-vide. Судьи, среди которых Катя заметила того самого фон Вайса — седовласого господина с лицом, высеченным из льда — пробовали, кивали, делали пометки. Их лица выражали профессиональную внимательность, но за ней уже проглядывала усталость и пресыщенность. Ведущий объявил ее выход. — «Екатерина Баринова. Ресторан «Claude Monet». Блюдо: «Le Fantôme». Катя вышла в белом идеально отутюженном кителе. Её волосы были убраны в строгий пучок. Софиты ударили в глаза, на миг ослепив её острым белым светом. Шум аплодисментов отступил, превратившись в гул в ушах. Баринова шла к столу жюри, и ей казалось, что она идет по вязкому песку. Катя словила на себе скептические взгляды судей, когда ее помощники, предоставленные ей организаторами конкурса, стали расставлять перед каждым из судей большие фарфоровые тарелки, на которых… ничего не было. Катя сделала глубокий вдох. Её пальцы чуть подрагивали, ноги стали ватными и не слушались, так что девушке пришлось проявить немало усилий, дабы просто удержаться на одном месте. «Сейчас, — пронеслось у неё в голове. — Сейчас или никогда». Судьи с недоуменным удивлением переглянулись. Антуан Бодри с беззлобным, полным детского интереса взглядом, наклонился к тарелке, будто пытаясь разглядеть в ней что-то. Убедившись, что она абсолютна пуста, он с ещё большим удивлением и некоей обидой за свои несбывшиеся наивные ожидания обратился к Кате: - Мадемуазель Баринова, мы, должно быть, что-то пропустили? Где же ваше блюдо? Или это какой-то концептуальный перформанс? Белый квадрат Малевича в гастрономии? Легкий, скептический смешок пробежал по залу. Все ждали ответа. Судьи терпеливо улыбались вежливыми, но уставшими лицами. Все, кроме фон Вайса. Он смотрел на пустую тарелку перед собой с таким отвращением и спесью, будто ему было нанесено личное оскорбление или брошен кулинарный вызов. Георг медленно поднял голову. Его холодные голубые глаза сместили свой фокус с пустой тарелки прямо на Катю. Баринова почти физически ощутила на себе этот тяжелый и оценивающий взгляд. — Представьте Ваше блюдо. — ледяным тоном произнес мужчина. Катя пыталась говорить спокойно и внятно, но внутри у неё всё сжималось от непонятного, гнетущего страха перед фон Вайсом. — Моё блюдо называется «Le Fantôme». Оно посвящено нежности, эфемерности вкуса и тому, что главное часто скрыто от первого взгляда. Судья внимательно слушали, не перебивая её. Кто-то сделал себе пометку в блокноте, то ли законспектировав название блюда, то ли на всякий случай записав слово «эфемерность». Катя продолжала: — Блюдо создано из ферментированной сёмги, превращённой в прозрачное желе, соуса из редуцированного шампанского, пены из шафрана и сфер юзу. Не дожидаясь слов судей, она сделала шаг вперед и легким жестом руки пригласила своего помощника. Ассистент молча подъехал с тележкой всех необходимых ингредиентов и, поднеся небольшой соусник, передал его Кате. Баринова почувствовала, что её пальцы больше не дрожат. Она абсолютно готова. Началось кулинарное таинство, за которым с огромным интересом и вниманием наблюдали члены жури и все присутствующие. Теплый прозрачный гель растекся по тарелке, словно утренний туман над водой. Затем из диффузора девушка обдала пять тарелок воздушной пеной шафрана, что опала тяжелым и в то же время невесомым облаком. После этого Баринова приступила к расположению сфер юзу. Они были очень хрупкими, поэтому ей понадобился пинцет, чтобы обеспечить ювелирную точность их размещения. И наконец, вновь с хирургической аккуратностью и точностью, Катя разместила на тарелках полупрозрачные кубики сёмги, которые она укладывала на пену с такой концентрацией, будто от этого зависела ее жизнь. Теперь на тарелке была еда, однако все судьи заметили, что блюдо выглядело минималистично, хрупко и… дерзко. Она закончила, отступила на шаг и произнесла заранее приготовленные слова: — Bon appétit. «Аминь» в мире гастрономии. Катя увидела насмешку в глазах фон Вайса, язвительную ухмылку молодого критика. Затем она посмотрела в зал и невольно улыбнулась: Виктор Петрович вцепился в подлокотник кресла, не сводя с неё глаз, Максим замер в мучительном ожидании, перестав изображать безразличие, да и все остальные её друзья всем своим видом давали ей понять, что этот момент важен не только для неё, но и для них. Это была самая лучшая и сильная поддержка. Баринова, вновь собравшись с духом, перевела свой взгляд обратно на судей. Ещё не дотронувшись до приборов, Георг фон Вайс сухим голосом произнес: — «Le Fantôme»… Остроумно. Вы потратили наши драгоценные пять минут на оформление презентации? Интересно… Катя отступила на шаг, складывая руки за спиной. Она сжала кулаки так крепко, что они побелели. — Выглядит как… ничего. — с удовольствием съязвил Артем Колесников. — Дорогое ничего. Я правильно понимаю, что мы должны отдать предпочтение оценке концепции, нежели вкуса? Он говорил медленно, наслаждаясь этим моментом своей сомнительной ироничной славы. Тем не менее, Катя уверенно парировала: — Концепция вторична. Оцените вкус. Попробуйте сначала только сёмгу с пеной шафрана. Потом зачерпните ложкой гель из сфер юзу. Колесников скривился в учтивой улыбке. Он не привык, что его подколки так легко переносят. Судьи будто нехотя взяли вилки. Их движения были медленные и размеренные, как у палачей перед казнью. Фон Вайс скептически посмотрел на блюдо, словно пытаясь разгадать обман. Вдруг время замедлилось, и наступил тот самый момент, кажущийся для Кати вечностью. Момент дегустации. Момент, в котором сконцентрировалось всё: годы учебы, пролитые слезы, забракованные идеи и блюда, ночи непрестанной работы, её вера и любовь к своему делу. Антуан первым отрезал крохотный кусочек сёмги, захватил немного пены и отправил в рот. Поначалу его лицо ничего не выражало. Он лишь молча пережевывал, не проявляя никаких эмоций. Затем его брови медленно поползли вверх. Он ничего не сказал, однако, поддавшись жадному, азартному энтузиазму, потянулся к ложке, чтобы попробовать гель юзу. Антуан выглядел так, словно он был ученым на гране сумасшествия, который стоит на пороге величайшего открытия человечества, и ему остался лишь один шаг, одна теория, которую нужно проверить, дабы убедиться в своей слепой, фанатичной вере. Другие судьи тут же повторили за ним. Наступила тишина, нарушаемая только тихим стуком приборов о фарфор. И лишь лицо Георга фон Вайса продолжало быть каменной маской. Он совершал каждое движение с хирургической точностью, будто изучая каждую молекулу блюда. Вот, он тоже поднёс вилку ко рту… И тут маска дала трещину. Его глаза, всегда холодные и сосредоточенные, вдруг широко раскрылись. Он перестал жевать, замерев с полным ртом этого невесомого вкуса. Он посмотрел на тарелку, потом на Катю, затем снова на тарелку. Георг медленно опустил прибор. В зале повисла гробовая тишина. Все ждали вердиктов. Антуан покачал головой, широко улыбнувшись. - Mon Dieu… — произнес он шепотом, полным восхищения. — Это… это не рыба. Это дух рыбы. Нет, это квинтэссенция рыбы! Она тает, буквально испаряется на языке, оставляя лишь чистый, холодный вкус океана… И шафран… он не давит, он обнимает этот вкус, словно теплые лучи солнца… Это магия! Ольга Орлова попробовала гель. Ее строгое лицо смягчилось и она закрыла глаза от удовольствия. — Юзу… У Вас, Екатерина, он показал себя не просто цитрусом. — женщина с полным уважения взглядом посмотрела на Катю. — Это взрыв. Точно подобранная кислинка и сладость… Она освежает нёбо, подготавливая его для следующего кусочка. Идеальный цикл. Гениально. Ингрид Шмидт кивнула. Её обычно невозмутимые глаза засияли: — Текстура… Ее просто нет. А вкус — есть. Абсолютно насыщенный. Этот вкус, словно история, которую полностью рассказали. Это парадокс. Невероятно. Артем Колесников, пораженный блюдом Кати, поначалу молчал, не желая признавать своего восхищения, но когда краем глаза заметил нацеленные на себя камеры, он всё же не без труда выдавил: — Признаю… Это восхитительное блюдо. Больше мне нечего сказать. Все судьи наперебой начали делиться ощущениями, забыв о скепсисе. Все, кроме фон Вайса. Он сидел неподвижно, уставившись в свою тарелку. Затем Георг взял вилку и вновь попробовал только рыбу и пену. Потом лишь гель. И так несколько раз, комбинируя все варианты ингредиентов между собой. Он должен был изучить это блюдо полностью! Найти изъян!!! Вдруг он зажмурился. Все, даже сами судьи, медленно, с благоговеющем страхом повернулись к фон Вайсу, ожидая его вердикта. Что же он скажет?! Георг сидел неподвижно. Фон Вайс, чья вилка служила ему орудием беспощадной критики, медленно опустил её на белоснежный фарфор. Однако это было не просто движение, не обычный жест, как всем тогда показалось. Он сложил оружие. Его прибор, который только что работал с точностью скальпеля, теперь лежал поперёк тарелки, словно брошенный клинок, свидетельствующий о бессилии. Это был жест рыцаря, признавшего поражение на кулинарном поле битвы. Поражение гению, перед которым все его нерушимые и беспощадные правила критики вдруг оказались бессильны. Это был его личный, негласный акт почтения и провозглашения своей безоговорочной капитуляции. Георг смотрел в пространство перед собой. Его лицо оставалось всё той же треснутой каменной маской. Прошло десять секунд. Двадцать. В зале стояла такая тишина, что, казалось, сердцебиение Кати было слышно всем присутствующим. Баринова замерла в безмолвном ожидании своей участи. Георг фон Вайс медленно поднял на Катю свой глубокий, испытующий взгляд. В нем больше не было презрения. Наоборот, в его глазах девушка смогла рассмотреть нечто редкое и пугающее — чистое, безупречное изумление. — Я… критиковал ваше блюдо, еще не попробовав его. — его голос был тихим, но каждое слово было отточено и ясным в наступившей абсолютной тишине. — Я осудил концепцию, оценил книгу по обложке. Я был неправ. Он сделал паузу, весь зал затаил дыхание. Баринов и Максим невольно переглянулись от нарастающего волнения и предвкушения вердикта. Лавров кивнул шефу, будто сказав: «Всё будет хорошо, Виктор Петрович. Вот увидите, Катя даст им всем прикурить». На что Баринов твердо кивнул, словно ответив: «Знаю, Огузок.» Георг фон Вайс продолжал говорить: - До этого дня я пробовал каждый элемент, каждый ингредиент этого блюда по отдельности. Я думал, что знаю эти вкусы. Сегодня Вы показали мне, что я не знал о них ровным счетом ничего. Голос мужчины стал ещё тише, так что всем невольно пришлось наклониться к нему, дабы расслышать каждое его слово. Зал и судьи были шокированы: речь Георга звучала словно исповедь перед Катей. — Много лет… много лет я не позволял еде меня удивлять. Я считал, что видел все. Я разбираю блюда на молекулы, чтобы найти изъян. Чтобы не дать себе почувствовать. — он сделал паузу, снова найдя взглядом Катю. Теперь он смотрел на неё проникновенно, по-настоящему. Не сквозь и не мимо, как делал это со всеми предыдущими конкурсантами. После мгновения тишины, Георг фон Вайс с просветленной благодарностью полушепотом признался. — Вы… вы заставили меня почувствовать. Внутри Кати в один момент всё замерло. «Что он сказал?!» — взорвалось в её голове. Ей пригодилось ещё больше усилий, чтобы не свалиться наземь от накатившего радостного волнения. Фон Вайс взял салфетку и медленно вытер губы: — Это не еда. Это чистое ощущение. Это воспоминание, которого у меня никогда не было. Это тоска по месту, где я никогда не был. Это… чистая ностальгия без единой ноты слащавости. Высочайший уровень кулинарии, когда блюдо способно подарить эмоцию — мимолетную, трепетную, неуловимую и оттого бесконечно ценную. Вам это удалось. «Le Fantôme»… Да. Именно так и выглядит гениальность. Она, словно фантом, почти невидима, пока не столкнешься с ней один на один. Я не в праве давать оценку этому блюду. Я… признаю свое поражение: моей критики, моего снобизма. Георг фон Вайс обвел взглядом других судей, затем вновь остановив взгляд на Кате, с глубокой выразительностью обратился к ней: — Где Вы были раньше, Катрин? Она не знала, как ответить на этот вопрос. На её лице зажглась искренняя, светлая улыбка, а в уголках глаз засверкали слезы радости. Георг фон Вайс, больше не проронив ни слова, первым поднял свою судейскую карточку с высшим баллом «10». Остальные, улыбаясь и кивая Кате, сделали то же самое. Десятка. Десятка. Десятка. Десятка. На табло прямо над креслами жури яркими буквами загорелось имя «Екатерина Баринова» и рекордная сумма очков. Тишину наконец разорвал звук. Катя не слышала оглушительных аплодисментов и оваций, не видела, как на табло зажглось ее имя с высшим результатом и званием победителя. Она мимолетом заметила обращенный в её сторону почти незаметный кивок фон Вайса: редкий, почти неуловимый, оттого бесценный знак уважения. Она кивнула ему в ответ, и… Он улыбнулся. Самим краем губ, лишь уголками рта, но он улыбнулся. И это осчастливило Катю ещё больше. Первым сорвался с места Виктор Петрович. Он вскочил, не помня себя, и проревел на весь зал: «Катя! Доченька моя! Все видели?! Это моя дочь!» Его радостные крепкие объятия поглотили сидящих рядом Нагиева и Лаврова. Максим был вне себя от радости и кричал так громко, что ещё чуть-чуть и порвались бы связки. Сеня, Федя, Луи и Костя также завопили, услышав, что Катька победила: громко, по-мальчишески, счастливо. Сеня с гордым триумфом визжал: — Я же говорил, что она победит! Говорил! Федя, не подбирая слов от неожиданной радости, крикнул что-то о том, что Катя там всех порвала и каждому медузу на голову натянула, якорь ему в печенку. Дмитрий Владимирович довольно улыбался, уже совсем иначе глядя на дочь своего друга. Теперь он видел перед собой настоящего профессионала, достойного его уважения и всяческого поощрения. Катя стояла, не веря тому, что с ней произошло. Она победила. Победила, черт возьми! Сияя от радости и восхищенного изумления, она не видела ничего и никого, кроме своей кухонной семьи, которая была за неё искренне счастлива. Это и был секрет её победы. Вернее, стоя тогда на сцене, слушая восхищенные аплодисменты, возгласы и объявление ведущего о том, что Катя победила, Баринова осознала кое-что очень важное. Она поняла, что те люди, присутствующие в её жизни, которые болели, переживали и волновались за неё, которые сейчас громче всех, не обращая внимания на направленные в их сторону недоуменные недовольные взгляды и перешептывания, восклицают её имя, обнимаются и радуются, словно дети, и были её главной, самой важной и бесценной победой в жизни. Она сделала это. Не просто выиграла конкурс. Она заставила судей почувствовать. И где-то там, в ослепительном свете софитов, в громе аплодисментов и в сияющих глазах своих близких она нашла и саму себя. — Ты превзошла нас, Катюша. И отца, и меня. — со скупыми слезами искренней гордой радости произнес Виктор Петрович.