Соблазн ночного Питера

Глава 3. Часть 4 (Перенос. Вторая волна. Тела — как выдох.) Вода стала тёплой, но не горячей. Тихо плескалась, когда Орочимару подался ближе к краю. Его волосы прилипли к спине, ресницы чуть влажно блестели. Алтан всё это время сидел у бортика. Он не смотрел открыто, но чувствовал каждое движение. — Поможешь? — раздался тихий голос. — Конечно. Он подал полотенце. Орочимару поднялся — плавно, без стеснения. Капли стекали по телу, по ключицам, по животу. Алтан отводил глаза, но рука, когда дотронулась до его плеча — не дрожала. Он аккуратно обернул его в ткань. — Пройдём в спальню? Орочимару кивнул. Они шли медленно — один перед другим, по тёплому коридору, освещённому только свечами. Тени скользили по стенам, отражая не столько тела, сколько состояние между ними. В спальне было прохладно. Камин едва тлел. Простыни свежие, пахли чем-то похожим на ромашку и мёд. Алтан потушил последнюю свечу. Комната утонула в мягкой темноте. Только отблески от углей давали форму предметам. — Хочешь лечь первым? — спросил он. Орочимару покачал головой. — Хочу быть ближе. Алтан подошёл. Они стояли лицом к лицу. И тогда, без слов, он потянулся. Коснулся его лица. Большим пальцем провёл по щеке. Орочимару закрыл глаза. Он подался вперёд. И их лбы соприкоснулись. Они дышали, как будто делили один кислород. И это дыхание стало началом. Пальцы нашли руки. Губы — не поцеловали, а задержались рядом. Тела сблизились. Орочимару позволил себя раздеть. Он не стеснялся — но замирал от каждого прикосновения, как будто впервые его касались не для опыта, не для эксперимента, а для любви. Алтан разделся медленно, не отпуская его взгляда. Когда они легли — всё уже было решено. Алтан держал его — не жадно, не требовательно, а так, будто в руках у него оказалось нечто большее, чем тело. Будто вся вселенная сконцентрировалась в этом дрожащем, хрупком, доверчивом существе, которое само впустило его в себя. Орочимару лежал на спине, одна рука — сжата в простыню, другая — опущена рядом, пальцы будто искали опору. Грудь вздымалась неглубоко. Глаза были приоткрыты, зрачки затуманены. Алтан целовал его шею. Очень медленно. Линия под подбородком, изгиб кадыка, ямка в ключице — всё под его губами обретало новый смысл. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Я живу, — выдохнул Орочимару. И в этих двух словах было всё. Алтан лёг рядом, положил ладонь на его живот. Кожа была горячей, как будто изнутри горела. Он медленно провёл пальцами ниже — по рёбрам, по мягкой впадине под ними, касаясь нежно, с перерывами. Орочимару чуть выгнулся, не в протесте — в открытости. Пальцы скользнули ещё ниже. Он не входил. Он изучал. Каждое движение — как фраза в незнакомом языке. — Ты чувствуешь, где я? — До кончиков нервов. Он провёл подушечкой пальца между ягодиц. Медленно, с ожиданием. Орочимару вздрогнул — не от страха, а от предчувствия. Тело говорило за него. Оно не отталкивало. Оно звалó. Алтан поднялся, наклонился к нему, снова поцеловал в висок. — Я буду осторожен. Я сделаю это… как молитву. Он смочил пальцы маслом. Пахло сандалом, чем-то густым и древним. Первое прикосновение было лёгким, как дыхание. Орочимару задержал выдох. Когда палец мягко начал входить, он сжал бёдра — не в защите, а в ощущении: слишком. сильно. честно. Алтан замер. — Всё хорошо? — Продолжай. Мне нужно это. Палец медленно проникал внутрь. Алтан не торопился. Он чувствовал, как мышцы сжимаются, как тело впускает — не сразу, а как в воду, холодную и живую. Он не двигался. Ждал. Потом чуть повёл пальцем, будто ощупывая пространство, которое ещё никто не знал. Орочимару дрожал. Щёки налились румянцем, лоб вспотел. Но глаза не отводил. Он смотрел на Алтана, будто впитывал его присутствие, как воздух после удушья. Второй палец — позже. С ещё большей осторожностью. Алтан чувствовал: его тело растягивается, отзывается, но не ломается. Именно так — принимает. Он шептал что-то, не думая. Не слова — дыхание. Не фразы — тепло губ. Иногда — «ты прекрасен». Иногда — «я здесь». Иногда — просто «ещё немного». Пальцы двигались внутри медленно, с нарастающей мягкой силой. Орочимару был открыт, как никогда. Он не прятался. Не скручивался. Он доверял. И это было страшнее и прекраснее любой страсти. Алтан чувствовал, как внутри его раскрывается целый мир. Сопротивление постепенно сменялось пульсирующим теплом. Он добавил масло. Провёл по бедру. По пояснице. — Ты готов? — прошептал он, почти не дыша. — Уже слишком, — хрипло ответил Орочимару. — Пожалуйста… только не спеши. Он убрал пальцы. И на мгновение между ними повисло пустое пространство — как выдох. Потом — сближение. Алтан поднялся на колени, протянул руку, уложил Орочимару на бок, прижавшись к его спине. Так было ближе. Так — безопаснее. Он прижался к нему, обнял под грудь. Вдохнул запах кожи — влажной, горячей, живой. И только тогда — начал входить. Медленно. Очень медленно. Головка скользнула внутрь, и Орочимару напрягся. Не от боли — от силы этого ощущения. От того, что впускает кого-то. По-настоящему. Алтан остановился. Провёл рукой по его груди. — Если больно — скажи. — Нет. Это… не боль. Это то, чего я никогда не знал. Он продолжил. Миллиметр за миллиметром. Тепло. Давление. Влажность. Принимающее тело, неотторгающее. Орочимару замер, дыхание стало прерывистым. Он не издавал звуков — только чуть приоткрыл губы, и в уголках глаз заблестело. Алтан остановился внутри. Полностью. — Так? — шепнул он в шею. — Останься… так. Несколько секунд. Тишина. Они были соединены. По-настоящему. Сердце билось у обоих, как у зверей, нашедших друг друга в лесу. Затем — движение. Чуть назад. Чуть вперёд. И — снова остановка. Алтан держал его крепко. Рука легла на его живот. Второй рукой он гладил бёдро. Не толкал. Не наседал. Просто был внутри. Орочимару не просил ускориться. Он только тянулся назад — немного. Мягко. Как будто просил: "Дай ещё. Но не ломай." Алтан начал двигаться. Очень медленно, как будто каждый сантиметр внутри Орочимару был для него храмом, в который нельзя входить с обувью. Дыхание их стало резче. Но ритм оставался ровным. Медленно — вглубь. Медленно — назад. Орочимару поддавался, впуская, выгибаясь, шепча что-то несвязное — как молитву, которую слышит только кожа. Его пальцы впивались в простыню. Потом — в руку Алтана. Он держался, как будто боялся исчезнуть. — Ты внутри меня так… — голос дрогнул. — Я чувствую, как будто ты входишь в то место, где меня ещё никто не находил. Алтан сжал его сильнее. — Я не хочу потеряться. — Не потеряешься. Ты уже стал моей памятью. Ритм усилился. Не резко. Не хищно. А как прилив — с каждым движением чуть быстрее, чуть глубже. Как будто тела наконец вспомнили, зачем они вообще были созданы. Алтан прижимался крепче. Он прижимался грудью к его спине, губами — к затылку, ладонью — к груди. Он ощущал каждое сокращение, каждый тёплый толчок внутри. Орочимару приоткрыл губы, в глазах — слёзы. — Алтан… — Я здесь. Не отпущу. Дыши. — Больно. Но… это не та боль. Это... когда тебе вскрывают сердце и ничего не прячут. — Позволь мне быть в этой ране. Алтан развернул его на спину. Медленно, обнимая. Теперь они смотрели друг на друга. Телом к телу. Сердцем — в сердце. Он снова вошёл. Орочимару закинул голову, плечи дрожали, пальцы легли на его шею. Движения стали глубже. Мягче. Горячее. Пот, дрожь, дыхание — всё смешалось. Алтан целовал его лицо. Щёки. Лоб. Веки. А потом — губы. И в этом поцелуе всё сгорело. Всё, что сдерживало. Всё, что боялось. Всё, что было до. Орочимару закрыл глаза, выгнулся навстречу. Алтан двинулся — раз, второй, третий — и тело под ним затрепетало. Он чувствовал, как он сжимается вокруг него, как будто не хочет выпускать. Как будто говорит телом: "Останься. Останься навсегда." — Я кончаю… — прошептал Орочимару, зарываясь лицом в его плечо. — Я с тобой. — Не уходи… — Я не уйду. — Скажи, что это не сон. — Это мы. Мы. Здесь. Сейчас. И он кончил. Орочимару — первым, судорожно, тихо, как будто внутри него что-то разорвалось и разлилось светом. Алтан — следом. Глубоко. Целиком. Сквозь крик. Сквозь тишину. Сквозь всё, что копилось между ними и в них годами. Потом — тишина. Потом — дрожащие пальцы, которые всё ещё держат. Ладонь, что лежит на груди, чувствуя биение сердца. Губы, что всё ещё целуют, не требуя ничего взамен. Они лежали вместе. Сквозь ночь. Сквозь всё.