Соблазн ночного Питера

Поглощённый планом" Фестиваль в Петербурге был запланирован заранее. Орочимару приехал туда не как участник, а как гость — скрытый, одинокий, но тянущийся к жизни. Алтан был рядом. Он держал его за руку в толпе. Их пальцы касались, и этого хватало, чтобы всё казалось безопасным. Но в тени кто-то уже шевелился. Всё началось внезапно, почти буднично. Они с Алтаном гуляли вдоль ботанической линии фестиваля — обсуждали новые мутационные сорта, глядя на неприметные таблички под горшками. Алтан что-то увлечённо рассказывал, но вокруг начало происходить странное. Сначала — мелочи: прохожие как будто начали налетать на них слишком часто. Словно ослепли. Словно их подталкивало что-то невидимое. Дважды в толпе кто-то резко отталкивал Орочимару плечом, не извинившись. Один из прохожих наступил на подол его плаща. Потом, как бы невзначай, из соседнего лотка кто-то опрокинул чашку с горячим напитком — прямо на него. Обжигающая жидкость стекала по боку. Орочимару чуть не выругался от боли. Он извинился перед Алтаном, сжав зубы, и пошёл в сторону санитарной зоны — смыть жидкость, проверить ожог. Алтан кивнул, но остался снаружи, у входа, напряжённо оглядываясь. Именно в этот момент раздался звонок. Алтан достал телефон — на дисплее мелькнул номер сотрудника оранжереи: что-то насчёт разбитого горшка с редким образцом. Он отвлёкся. На секунду. Ровно на ту, что и требовалась. В этот момент Орочимару, стоящий у раковины, почувствовал странное — тишину. Как будто кто-то замкнул пространство. Сзади послышался звук замка. Когда он обернулся, было уже поздно. Вадим. Он вышел из тени, лицо закрыто. Пластиковый хлороформный мешок в руке. Рывок — и тьма сомкнулась вокруг. Сперва — ничего. Тишина. Но внутри кто-то уже ждал. Шаг. Холод за спиной. Рывок. Рука на рот. Шприц. Мгновенное онемение. Всё потемнело. Звук свернулся в вату. Последнее, что он видел — это алый лепесток под ногами. Искусственный. Подброшенный. И лицо в маске. Девушка. Узкие глаза. Голос как лёд: — Птичка в клетке. ... ЧАСТЬ I — "Шепчущий яд" Темнота. Без времени. Без измерений. Без тепла. Подвал, в который был вброшен Орочимару, словно вырезали из мира. Здесь не существовало ни звука, ни цвета, только пульс — его собственный — и ржавчина на цепях. Металл грыз запястья, но хуже было не это. Хуже было молчание. Оно жевало его изнутри. Скребло под кожей, под рёбрами, внутри груди. Оно звучало в висках как чужой голос, отголосок страха, давно забытый… почти забытый. Он пытался считать удары сердца, но даже они предавали ритм. Всё внутри него рушилось. Он думал об Алтане. Сначала — с надеждой. Потом — с сомнением. Затем — с ядом. «Почему он не пришёл?..» «Почему не нашёл?..» «Может, не ищет вовсе…» Слова Юмы звучали ещё до её появления. Он знал, что она придёт. Как акт второй, как яд, поданный не в чашке, а в словах. Когда дверь отворилась, свет резанул по глазам. Он инстинктивно закрыл веки. Он не хотел видеть, но знал — она уже здесь. — Всё идёт именно так, как я рассчитывала, — произнесла Юма тихо, будто между ними не было стены. Будто они были старые знакомые. Будто он — не жертва, а участник эксперимента, который сама же согласился пройти. Она подошла. Каблуки стучали медленно, выверено, точно по его пульсу. — Я знала, что ты купишься на эту наводку. Растения, правда? Такие редкие, такие ценные. Ты всё ещё хочешь принадлежать миру? Быть частью чего-то живого?.. — её голос скользил, как шелк по горлу. Орочимару молчал. Но глаза — выдали его. Она уловила дрожь. И этого было достаточно. — Ты ведь думал, что нашёл его, правда? Алтана. Что он твой. Что он будет рядом. Что он никогда не предаст… Она присела перед ним. Его лицо осталось каменным. Но мышцы дрогнули. — А он просто следовал плану. Ты был частью плана. Моя схема. Моя приманка. Он думал, что спасает тебя. А ты думал, что он любит. Никто не любит. Никто не должен. Ты — инструмент, Орочимару. Не человек. Не душа. — Она коснулась его щеки. Осторожно. Почти ласково. Он бы плюнул ей в лицо, если бы горло не сжало от боли. — Даже сейчас он не придёт. Потому что боится. Потому что знает — ты больше не тот. Он чувствует… — она наклонилась ближе, её дыхание было холодным. — …что в тебе зашевелилось то, что даже ты не можешь остановить. В его зрачках что-то вспыхнуло. Он отпрянул, цепи звякнули. Тело дрожало. Не от страха — от волнения, от толчка, от зова. Дзюцу внутри него — спящее, как змея — зашевелилось. Как будто его призвали. Как будто оно почувствовало… боль. Юма поднялась. — Он слабый. Он сломал всё, что мы с ним строили. А теперь ты станешь моим новым оружием. Настоящим. Чистым. Бессловесным. — Орочимару закрыл глаза. Но видел. Каждое слово. Как лезвие. Как пробойник в грудной клетке. «Он знал?..» «Он правда знал?..» «Он был частью?..» — Ты боишься, да? — она не отставала. — Боишься снова быть использованным. Снова стать никем. Снова исчезнуть. Но, знаешь, что страшнее?.. Она прищурилась. — Страшнее — то, что ты сам всё позволил. Ты сам в это влюбился. Ты сам открылся. Ты сам выбрал боль. Змея внутри него взревела. Не из плоти — из разума. Он выдохнул. Тело начало меняться. Вены тёмнели. Пальцы вытягивались. Пульс перестал быть человеческим. Дверь распахнулась со звоном металла. Сначала — выстрел, затем второй. Но ни одна пуля не была адресована. Это был сигнал. Окровавленный, сорванный голос, прокричал сквозь хаос: — ОРОЧИМАРУ! ЭТО Я! Алтан. Он ворвался в подвал с растрёпанным воротником, глазами, в которых смешались ужас и решимость. Он выстрелил в потолок — чтобы отвлечь, чтобы услышали, чтобы запомнили. Юма едва обернулась, и на её лице расцвела тихая, ядовитая усмешка. Она сделала шаг в сторону, будто открывая сцену шире. — О, ты вовремя, брат. Смотри, как красиво он ломается, — её голос был как остриё ножа в позвоночнике. Алтан шагнул было к Орочимару, но тут же на него набросились четверо. Не убивая. Не калеча. Они удерживали, намеренно поворачивая его лицо к тому, кого он пытался спасти. — Смотри, Алтан, смотри, — шептала Юма, — запомни, как умирает то, во что ты верил. Орочимару дернулся. Его дыхание стало прерывистым. Он не узнал голос Алтана сразу. Он слышал его как эхо — искажённое, обманчивое. Руки задрожали, вены почернели. Он бормотал: — Ты... ты же… ты говорил, что… ты же был мой… Голос сломался. Он задыхался, сжимая кулаки. Слёзы текли по щекам. Он не плакал. Он горел. И тогда — его кожа дрогнула. Змеиные узоры выступили вдоль запястий. Дзюцу прорвало блок. Его руки разорвали наручники, как бумагу. Алтан закричал: — Нет! Орочимару, это не она — это ты! Это ты решаешь, кем быть! Взрыв. В подвал врывается Арсен и его группа. Один за другим нейтрализуют нападающих. Алтана освобождают. Он, не колеблясь, бросается к Орочимару. Но тот уже не человек. Его лицо искажено болью, гневом, страхом. Он сжимает пальцы — когти вспарывают воздух. Они остаются один на один. И между ними — всё, что было. И всё, что может исчезнуть навсегда.