Соблазн ночного Питера

Глава 7. Возвращение Они не спешили заходить в дом. Сад был тёплый, наполненный запахом черёмухи и ранних лилий. Орочимару сидел на плетёном кресле, завёрнутый в мягкий плед, а Алтан звонил Арсену. — Он жив, — произнёс он в трубку. — Он вернулся. Сначала была тишина. Потом Арсен выдохнул, и в голосе — слёзы: — Слава богу. Я… не верил. Нет, верил. Просто… Алтан, чёрт возьми. Держи его крепко. Понял? Алтан усмехнулся, глядя, как Орочимару жуёт вторую булочку с вишнёвым вареньем. — Держу, — ответил он. — Обязательно. Орочимару был голоден. Не просто — он ел, как будто всё тело его вспоминало, что значит быть живым. Он пил сладкий чай, ел круассаны, потом потребовал рис с овощами, потом — целую тарелку фруктов. Алтан только смеялся: — Не подавись, возрождённый ты мой. — Я знал, что ты станешь меня подкалывать, — фыркнул Орочимару, облизывая пальцы. — Но сейчас — мне плевать. Спустя несколько дней, когда тело вновь обрело силу, они начали жить. Не просто существовать, а именно жить. Утром лепили из глины — сначала в шутку, но потом серьёзно. У Орочимару получался каждый изгиб листа, каждый завиток змеи. Алтан с усердием делал чаши и миски. Их пальцы были в глине, и смех звучал так громко, как будто он выталкивал все призраки из дома. Иногда они пачкались по уши, и Орочимару устраивал "глиняную дуэль", размазывая грязные пальцы по щеке Алтана, тот в ответ запускал мокрую тряпку. В такие моменты они были не учёными, не воинами, не пережившими смерть — они были просто людьми. Просто счастливыми. Днём гуляли по саду. Или просто лежали в траве, глядя в небо. Читали друг другу — сначала научные трактаты, потом стихи. Орочимару читал стихи Серебряного века, а Алтан цитировал строки из древних манускриптов, и каждое слово звучало, как заклинание. По вечерам смотрели на закат. Или засыпали в обнимку на диване, не замечая, как проходит ночь. Были вечера, когда шёл дождь. Тогда они прятались под пледом, пили чай с лавандой и пересматривали старые книги. Один раз Орочимару нашёл фото, сделанное на телефон, где он смеётся, а Алтан целует его в висок. Он долго смотрел на него, потом тихо прошептал: — Если бы я умер с этим фото в руке, я бы всё равно умер счастливым. Иногда разговаривали. Долго. О прошлом. О страхах. О боли. Орочимару рассказал, как было страшно терять себя в темноте, и как единственным якорем был голос. Как Алтан стал его голосом. Они говорили о любви. Без стеснения. Как будто не осталось уже стен между ними. — Я влюбился в тебя тогда, когда ты первый раз назвал меня "чёрствым, но интересным". Ты был первым, кто не испугался моего яда. — А я — когда ты украл у меня книгу и вернул с запиской: "Ты читаешь быстрее, чем дышишь". Они смеялись. Орочимару заплетал Алтану волосы — медленно, аккуратно. Он говорил, что это как ритуал, как медитация. Иногда он мурлыкал под нос. Иногда просто молчал. Он перебирал пряди, как воспоминания. Аккуратно, почти благоговейно. Они купили парные вещи — чашки с одинаковыми инициалами, тёплые шарфы, и даже перстни, которые носили не на безымянных, а на указательных пальцах: "Чтобы помнить, что любовь — это выбор, а не случай". Алтан иногда спрашивал: — А если всё закончится? Орочимару отвечал: — Мы выберем заново. Снова и снова. Даже если память исчезнет. Они съездили в город, где провели вечер в книжном. Орочимару выбирал редкие фолианты, Алтан — красивые блокноты и чернила. Потом они зашли в булочную, где Орочимару впервые попробовал карамель с солью — и признал это лучше, чем бессмертие. Потом были уличные музыканты. Они стояли, держась за руки, слушая скрипку, и не чувствовали ни времени, ни мира. Только друг друга. И в этом выборе они продолжали жить. Не как легенда. А как двое, что выжили. Чтобы дышать. Чтобы снова чувствовать. Чтобы снова быть собой. Глава 8. Пьяное золото и пылающая кожа — часть I Ресторан был укрыт в старом особняке у канала, с высокими потолками, бархатными шторами и тёплым светом, отливавшим в бокалах янтарём. Алтан выбрал это место специально: без шума, без посторонних. Только они, тишина и музыка. Орочимару взял вино. Сначала медленно. Один глоток. Потом ещё. Улыбка. Смех. Он будто снова учился быть человеком — не бессмертным, не регенерирующим существом, не фигурой из страха и тени, а просто — собой. Улыбчивым. Саркастичным. Уязвимым. — И ты знал, что в моём мире есть мутагенная акация? — прищурился он, наклонившись через стол. — Она растёт на костях. Реально. На настоящих. Плодится только на пепле сильных чакр. Звучит мерзко, но цветёт красиво. Алтан хмыкнул: — Как ты. — О-о, — Орочимару покачал бокал. — Алтан Дагбаев. Поэт. Я напишу это в книге. Если ты будешь ко мне добр. Он болтал без умолку. Рассказывал странные байки из мира, где деревья оживают по команде, где чакра пахнет как сталь и мята, где змеи умеют молиться, а молчание может быть оружием. Алтан смотрел на него. Словно впервые. Его губы тронула лёгкая улыбка. Он пил своё вино медленно, в отличие от Орочимару, которого уже слегка пошатывало. — Ты вообще слушаешь? — нахмурился тот, заметив его взгляд. — Слушаю, — ответил Алтан. — Просто не хочу прерывать. Мне нравится, когда ты говоришь. Орочимару замер, смутился, отвёл взгляд. Потом шумно отставил бокал: — Ты — катастрофа. Я был змеёй, тенью, врагом. А ты… ты как будто научил меня дышать. Я… не понимаю, как. Но я жив благодаря тебе. И люблю тебя, понял? Не философски. Не химически. Просто, по-человечески. Жадно. Полностью. Алтан молчал. Его глаза сияли. Он только протянул руку и накрыл ладонь Орочимару. ... Возвращались под дождём. Город сверкал отражениями — как будто сам Питер решил разложить свою душу в лужах. Зонты гремели каплями. Они смеялись. — Я мокрый, как осьминог в бархатных шторах, — бурчал Орочимару. — Бархатный осьминог. Новый псевдоним? — Не зли меня, я ещё не протрезвел! Дом встретил их тишиной и теплом. Алтан зажёг свет в прихожей. Вода стекала с зонтов. Обувь чавкала на коврике. Орочимару сбросил плащ и исчез в ванной. Когда он появился вновь, всё внутри у Алтана застыло. Он был в длинном, чёрном халате, едва державшемся на завязках. Волосы мокрые, сбившиеся в тени. Торс — полуобнажён. На ключице ещё светились остатки чешуек — серебристые, почти эфемерные. Он пересекал комнату легко, плавно, словно вода. Алтан не мог отвести взгляда. — Что ты так пялишься? — фыркнул Орочимару, но в голосе — игра. — Мне разрешено, — усмехнулся Алтан. — Я в тебя влюблён. — Это… — Орочимару запнулся. — Мне это нравится. Он подошёл к камину и сел у него, поджав ноги. Огонь отражался в его глазах. По плечу сползла ткань, открыв гладкое плечо, блестящее от тепла. Тени ласкали его тело, превращая его в нечто невозможное — сказку, сон, миф. Алтан налил себе виски. Поставил второй бокал — и Орочимару, не отрываясь от огня, протянул руку. Отпил. Сморщился. — Всё ещё не люблю спиртное. Но… если с тобой — сойдёт. И в этот момент взгляд его изменился. Медленный, тёмный, тягучий. Он отставил бокал, поднялся. Медленно. Очень медленно. Он подошёл к креслу, где сидел Алтан, и опустился перед ним на колени. Глава 8. Пьяное золото и пылающая кожа — часть II Он стоял на коленях, глядя на Алтана снизу вверх, словно на алтаре, словно просил — не пощады, а позволения быть рядом. Взгляд его был затуманен вином, но в самой глубине золотился янтарь — живой, искренний. Он провёл пальцами по ткани брюк, не спеша. Медленно. Почти лениво. И при этом — с точностью хирурга. — Сегодня, — сказал Орочимару, голос низкий, бархатный, — я не твоя жертва. Я — твой кошмар. Твоя награда. Твоё проклятие. Я сам выбрал прийти. Сам выбрал остаться. И я сам — возьму тебя. Он прижался к нему, подбородком к бедру, касаясь губами, щекой, всем своим дыханием. Пальцы — скользили по бокам Алтана, то тёплые, то чуть подрагивающие. Он не торопился. Он владел моментом. Алтан, затаив дыхание, не двигался. Он чувствовал, как по позвоночнику пробегает ток, как кожа ощущает каждую тень, каждый вдох. Орочимару целовал не кожу — саму душу. Тонкие пальцы — скользнули вверх, под рубашку. Погладили живот. Сжались на талии. Он был нежен. Но его жесты не просили — они приказывали. Без слов. Без давления. Только взгляда хватало, чтобы понять — он управляет этим вечерним ритуалом. Он поднялся. Алтан хотел встать, но Орочимару мягко остановил — ладонью на грудь. — Нет, — прошептал он. — Я хочу… чтобы ты просто смотрел. Он развернулся к камину, встал на колени у жара, как у огня древнего святилища. Его халат распахнулся, соскользнул с плеч. Свет огня гладил его спину, плечи, бёдра. Серебристые чешуйки на ребрах сверкали в отблеске пламени. Он был похож на созданного из огня и шелка. Живой символ желания. Алтан не выдержал. Он подошёл. Встал сзади. Его рука легла на талию Орочимару, вторая — на плечо. Он нагнулся и коснулся губами его шеи. Вдохнул запах. Пряный. Теплый. Знакомый. Орочимару откинул голову на плечо, выдохнул: — Твоя очередь. Возьми меня… медленно. Он обернулся, встретился с его глазами. Взгляд был ясным. Открытым. Без страха. Алтан опустился перед ним. Прижал лоб к его животу. Пальцы легли на бёдра. Он слушал его дыхание, прислушивался к дрожи, к покалыванию в коже. Их тела уже знали друг друга, но теперь… теперь они принадлежали друг другу иначе. Целиком. Глава 8. Пьяное золото и пылающая кожа — часть II Он поднял его на руки. Орочимару обвил его ногами, зарывшись лицом в шею. Его кожа пылала. Их дыхания были горячими и спутанными. Алтан нёс его в спальню, будто что-то священное, оберегаемое. Он опустил его на кровать. Орочимару пытался удержать контроль. Его взгляд был дерзким, он царапал грудь Алтана ногтями, притягивал его, приказывал глазами. Но стоило тому начать растягивать его — медленно, терпеливо, с поцелуями на внутренней стороне бедра, с поглаживаниями по животу — вся дерзость Орочимару осыпалась пеплом. Он выгибался, кусал губы, терял фокус. — Да… вот так… — выдохнул он, дрожа, когда пальцы проникли внутрь, медленно, с вниманием, с нежностью. Его тело отзывалось на каждое движение. Алтан изучал его — как книгу, как святыню. Он гладил, целовал, чувствовал каждую дрожь, каждый вздох. Орочимару пытался сохранить маску превосходства, но в какой-то момент сам застонал так, будто каждый нерв разгорелся. Его ноги обвили Алтана крепче. Он выгибался от прикосновений. Алтан всё ещё был терпелив, но уже чувствовалась нарастающая страсть — как волна перед бурей. И вот — в кульминационный миг — он вошёл в него. Медленно. Точно. Глубоко. Орочимару ахнул, выгнувшись в дугу, его спина дрожала от усилий. Он сжал простыню, но не оттолкнул — напротив, притянул сильнее. — Ещё… Алтан, я… — он не мог говорить. Только шептать. Только стонать. Его тело вибрировало от каждого толчка. Он заканчивал, не успевая сдерживать реакцию. Его дыхание было горячим, хриплым, слезящимся. Алтан склонялся к нему, целовал его в ключицу, в грудь, гладил спину, держал за руку. Их вспотевшие тела сливались в одно. Пульс бился в унисон. — Ты… ты самый живой, кто был в моей жизни, — прошептал Алтан. — Самый настоящий. Орочимару закрыл глаза. Его лицо было влажным от слёз. Он прижался к нему, дрожа от любви, от чувств, от полного, невыносимого счастья. — Я… жив. Только потому что ты… И они снова слились. Движения — медленные, затухающие, но всё ещё полные жажды. Они не хотели, чтобы ночь заканчивалась. Алтан вновь и вновь шептал ему слова любви, держал, как будто боялся отпустить. Когда всё стихло, и только дыхание осталось — тяжёлое, сбивчивое — они лежали рядом. Простыня была скомкана, подушки раскиданы. Камин догорал. Алтан прижался губами к его виску: — Мы выжили. Мы вместе. Навсегда. Орочимару не ответил — он только улыбнулся, сжав его пальцы в своих. Глава 9. Завтрак в шепоте Утро настало лениво. Луч солнца проник сквозь штору, пробежал по полу, краю кровати и коснулся плеча Алтана. Он пошевелился, медленно открывая глаза, чувствуя под пальцами тепло. Орочимару лежал рядом, растрёпанный, с мягко разметавшимися волосами и лёгкой, спокойной улыбкой. — Доброе утро, — прошептал Алтан. — Оно… действительно доброе, — хрипло ответил Орочимару, открывая глаза. — Я… жив. И ты рядом. Это… редкость. Они ещё немного лежали в постели, прислушиваясь к дыханию друг друга. Орочимару переворачивался с боку на бок, натягивал на себя край простыни, и всякий раз Алтан с улыбкой возвращал её назад. Их пальцы плели ленивую беседу прикосновений. Губы — утренние поцелуи. Всё было медленно. Всё было настоящее. — Я приготовлю что-нибудь. Только не исчезай, ладно? — Алтан поцеловал его в лоб и поднялся. — Даже не думал, — усмехнулся Орочимару, потягиваясь. Кухня встретила его запахом хлеба, апельсиновой цедры и тихим шипением масла на сковороде. Алтан стоял у плиты в своём сером халате, босиком, рассеянно напевая. Орочимару смотрел на него из дверного проёма, как на утренний мираж, потом подошёл, накинул руки ему на плечи, и на мгновение просто прижался. — Я никогда не готовил с кем-то вместе, — сказал он. — Только с экспериментальными ассистентами. Но они были… менее милыми. — Это комплимент? — Это… признание. Они готовили вдвоём. У Орочимару сгорела пара тостов, Алтан обжёг палец, когда потянулся за горячей кастрюлей, и Орочимару подул на его руку, театрально, с преувеличенной серьёзностью. Смех заполнил кухню. Он целовал его пальцы, а потом — шею. Яичница чуть не перевернулась на пол, когда Алтан притянул его к себе. Завтракали за большим столом у окна. Там лежала толстая книга, которую Алтан читал вслух, между глотками кофе и укусами круассана. Орочимару слушал, подперев щёку, временами комментируя вслух, поддразнивая, споря, и тут же уступая. Всё было просто. По-домашнему. Словно не было боли, не было крови, не было ночей, когда дыхание исчезало с губ. Но тень — всё равно оставалась. Едва заметная, как след от кольца, которое ты давно снял, но кожа всё ещё помнит его вес. — Я не хочу, — сказал Орочимару, не поднимая глаз. — Но знаю, что нужно. Мой мир… он не исчез. Я связан с ним. И если я останусь здесь — части меня всегда будет не хватать. Он вздохнул, провёл пальцами по краю чашки. В его голосе не было прежней уверенности, только нежность и ранимость. — А мне будет не хватать тебя, — тихо ответил Алтан. — Но мы договорились, помнишь? Орочимару кивнул. Он накрыл руку Алтана своей. — Мы найдём способ. Всегда. Даже если между нами снова — смерть и пространство. Алтан посмотрел на него и на мгновение увидел: прежнего Орочимару. Того, кого он встретил однажды в пустом зале, среди зелени, под дождём. И увидел нового — живого, уязвимого. Настоящего. — Тогда… позавтракай со мной. Будто это не последнее утро. — Оно не последнее. Оно — просто следующее. Они ели в тишине, нарушаемой только скрипом вилки, утренним ветром за окном и редкими касаниями пальцев. И в этой тишине была любовь. Чистая, бесшумная, упрямая