Соблазн ночного Питера

Глава 10. Последние дни Прошло несколько дней — мягких, тёплых, похожих на сон. Орочимару быстро восстанавливался: он стал энергичнее, шутливее, снова говорил с интонацией слегка уставшего, но вечно наблюдающего алхимика. Они гуляли по утреннему Петербургу: мимо старых домов, вдоль Невы, где в воде отражались облака. Орочимару показывал пальцем на детали архитектуры, рассказывал про свой мир, сравнивая его с тем, что видел здесь. Иногда он говорил слишком много — увлечённо, азартно, будто боялся упустить хоть одну деталь. Они заходили в антикварные лавки, покупали редкие книги, нюхали ароматизированную бумагу и смеялись над старинными открытками. Однажды Орочимару утащил Алтана в винтажную фотобудку. Снимки получились смазанными, но на одном — Алтан смеялся, а Орочимару целовал его в висок. Этот снимок потом лёг в бумажник между страниц паспорта, как святыня. Дома они лепили из глины. Алтан попытался изобразить профиль Орочимару, но фигура вышла кособокой. Орочимару рассмеялся, забрызгал его водой из пульверизатора и сам вылепил нечто, напоминающее змею, свернувшуюся в объятиях пламени. Они перепачкались глиной с головы до ног, а потом мылись в душе, целовались в тёплой воде, и каждый раз, когда Орочимару сбивался с дыхания, Алтан гладил его волосы и напоминал: «Ты здесь. Я с тобой». Они пекли пирог, и Орочимару, впервые в жизни, сам раскатывал тесто. Сначала не получалось. Потом он закусил губу, сосредоточился — и вышло. Алтан наблюдал за ним, влюбляясь заново. Его пальцы были в муке, нос — в клубничном варенье. Потом Орочимару оставил отпечаток своей ладони на груди Алтана, и они снова смеялись, как дети. Они ходили на блошиный рынок. Купили старую колоду таро, куклу без глаза, и латунную ручку, которую Орочимару тут же принялся разбирать и собирать. Он объяснял устройство каждой детали, и даже Алтан, привыкший к анатомии живого, был заворожён. Вечерами они читали друг другу. Орочимару — отрывки из старинных манускриптов, Алтан — свои заметки и черновики. Они слушали музыку. Лежали под пледом, пили вино, обсуждали бесконечно далёкие звёзды. Однажды Алтан включил старую грампластинку, и Орочимару потянул его за руку. — Потанцуем? — Я не умею. — Я тоже. Тем более. И они танцевали — неловко, в носках, посреди гостиной. Свет лампы качался. Песок винила сквозил между нот. И Орочимару, прильнув к нему, прошептал: — Я не знал, что живым быть — так приятно. Алтан не ответил. Только крепче прижал его к себе. Они гуляли под дождём. Смешивали чайные листья. Читали с фонариком под одеялом. Смотрели старые фильмы и обсуждали сюжет, перебивая друг друга. Орочимару записывал имена растений, найденных в здешнем мире, и сравнивал с аналогами своего. Они делали фото на балконе. Орочимару в шарфе и смешной вязаной шапке. Алтан, притворяясь моделью, залезал на подоконник. Они пекли хлеб. Рисовали друг друга углём на обоях. Делали друг другу массаж. Пили чай с лимоном. Зажигали свечи. И однажды вечером, когда всё снова было идеально тихо, Алтан сказал: — Я позвоню Арсену. Пусть знает, что с тобой всё в порядке. Орочимару кивнул. Он сидел у окна, волосы его были распущены, на щеке — отблеск лампы. — И пусть он знает, что я… благодарен. За то, что не позволил мне умереть окончательно. — Ты бы всё равно нашёл путь, — ответил Алтан. — Но да, мы должны прощаться. Он встал. Подошёл к нему. Прижался лбом к его груди. Долго стоял так. Без слов. Только сердце к сердцу. — Мне больно. Но я иду. Потому что люблю. — Я отпускаю тебя. Потому что тоже. Они не плакали. Но молчали долго. Потом обнялись. И каждый знал: эта тишина — прощание. И обещание. ... Глава 11. Ночь перед отъездом Последний вечер наступил медленно, как вечер перед бурей. Дом был полон запахов — немного дыма от камина, масла с кухни, цветов в вазе, что поставил Алтан. Орочимару сидел на полу, перебирая книгу с полки, не читая — просто ощущая шершавость бумаги, слыша треск огня. Они не говорили о времени. Не считали часы. Не хотели. Алтан пришёл из кухни с двумя бокалами вина. Подал один Орочимару, и тот, не глядя, взял. Их пальцы соприкоснулись. Быстро. Осторожно. Как если бы прикосновение было тайным обетом. — Сегодня… последний, — произнёс Алтан. — Нет. Просто следующий перед расставанием, — ответил Орочимару. — Последний — это когда ты забываешь. Они пили в молчании. Потом сидели на полу, у стены, их плечи соприкасались. Алтан рассказал, как в детстве считал, что любовь — это слабость. Орочимару признался, что думал так же, пока не увидел, как Алтан смотрит на него — в тот самый день в оранжерее. — Я не хотел влюбляться, — сказал он. — Но мне не оставили выбора. — Я тоже, — прошептал Алтан. — Потому что ты стал моим домом. Они вспоминали детали: первый взгляд, первую шутку, первый поцелуй в полумраке, с замиранием сердца. Орочимару вытащил из кармана сложенный клочок бумаги — тот самый, где был нарисован Алтан, углём, быстро, с любовью. Он развёрнут — чуть помятый, но целый. Алтан приложил лоб к бумаге и закрыл глаза. — Забери его с собой, — сказал он. — Я заберу с собой всё. Камин догорал. Они молча прибирали дом, будто боясь оставить за собой след. Всё было замедленным. Орочимару сложил свою одежду, открыл дневник. Написал в нём несколько строк. Потом подошёл к Алтану, и положил его в ладони. — Прочитаешь утром. После. Алтан кивнул. Его голос сорвался бы, если бы он попытался говорить. Они легли в постель ближе к полуночи. Не спали. Только держались за руки. Орочимару прижимался ближе, вдыхая его запах, будто хотел запомнить каждую частицу тела. Алтан гладил его волосы. Целовал лоб. Шептал бессвязные, но такие важные слова. — Я не хочу спать, — сказал Орочимару. — Потому что если закрою глаза — утром ты исчезнешь. — Я здесь. И ты здесь. Пока мы рядом — всё остальное можно пережить. Они не занимались любовью этой ночью. Они были любовью. В касаниях, в шепоте, в безмолвной тишине. Тело к телу. Дыхание к дыханию. И когда на рассвете Орочимару встал, оделся, и долго смотрел на спящего Алтана, — он не заплакал. Он просто провёл пальцами по щеке. Оставил поцелуй в уголке губ. Он ушёл, как приходит утро — тихо, почти невидимо. Оставив за собой запах жасмина и страниц. (Продолжение следует...)... Глава 12. Когда всё стало тишиной Он проснулся от холода. Пустая половина кровати словно леденела. Алтан не сразу открыл глаза — пытался притвориться, что всё ещё спит, что всё это не сон, не утро, не прощание. Его рука скользнула по простыне — только тепло, давно ушедшее, как пар. В груди что-то щёлкнуло. Он медленно сел. Комната была слишком тихой. Слишком упорядоченной, будто её тронул кто-то другой. Словно Орочимару стер себя, оставив только отголоски. На подушке — локон. В кресле — свёрнутая чёрная кофта. И дневник. Маленький, чёрный, обтёртый. Лежал, как будто ждал. Алтан открыл его. На первой странице была строчка: «Если ты читаешь — значит, я ушёл правильно». Ни подписи, ни даты. Но почерк был узнаваемый: резкий, хрупкий, с заострёнными буквами. Он читал, не отрываясь. Записи были хаотичными — мысли, фразы, воспоминания, зарисовки. Первое прикосновение. Первая улыбка. Запах Алтана — «дым, мята и тишина». Список блюд, которые тот готовил. Мелочи. Детали. Всё, что могло казаться незаметным, но в дневнике звучало как молитва. «Ты был моим якорем. Но не цепью, а светом. Я вернулся, чтобы умереть рядом. Но ты сделал так, что я снова захотел жить.» Алтан закрыл дневник. И разрыдался. Он ходил по дому, прикасался к каждой поверхности, на которой когда-либо сидел Орочимару. На зеркале остался отпечаток пальцев. В ванной — мыльница, которую он подклеивал. На кухне — кружка с трещиной. Свет был блеклым. Петербург встречал утро облаками. К вечеру пришёл Арсен. Алтан не открыл дверь сразу. Только после третьего звонка. Он стоял в пижаме, с усталым лицом. Без слов. — Он уехал? — тихо спросил Арсен. Алтан только кивнул. Потом протянул ему дневник. — Я не могу читать это второй раз. Ты… хочешь — прочти. Арсен сел у окна. Начал листать. На одной из страниц была запись: «Он умеет держать ложку так, как будто в ней вселенная». Он всхлипнул. Алтан уселся рядом. Сказал тихо: — Я думал, не смогу любить. Но он научил. Они говорили долго. Вспоминали. Арсен читал вслух. О том, как Орочимару однажды спрятал под подушку шоколадку, чтобы утро было слаще. Как он записывал, сколько раз Алтан смеялся за день. — Он не говорил этого вслух, — прошептал Алтан. — Я не знал. — Любовь — это то, что делают, не говоря. Ночь настала, а они всё ещё сидели. Говорили. И вдруг Алтан сказал: — А ведь он обещал вернуться. Арсен посмотрел на него: — И он вернётся. Я не знаю как. Но такие люди не исчезают навсегда. ... В комнате всё ещё стоял запах. На подушке — след. В теле — пустота. Но в сердце — не боль. А что-то другое. Боль — уходит. Любовь — остаётся.