underwater

Бесконечные просторы ночного неба, наполненного яркими созвездиями, открываются взору лежащего в багажнике пикапа Кихена. Места здесь вполне достаточно, чтобы перекинув ноги через бортик развалиться с комфортом и раскинуть руки в стороны. Волнует только небольшое количество скопившейся за долгую поездку грязи, но даже на это он готов смотреть сквозь пальцы, когда момент настолько пронизывающий. Чангюн пропадает где-то в лесу уже около часа, и Кихен посмеивается, в голове формулируя шутку про его инстинкт добытчика. Тем не менее, несмотря на его довольно долгое отсутствие, тревога не зарождается в сердце. Одно из самых замечательных преимуществ соулмейтов, как кажется Кихену, так это как раз возможность всегда знать, что с другим все в порядке. Как только сердце уколет болезненное предчувствие, нужно будет бежать на поиски, а сейчас он может спокойно наблюдать за звездами и примерять созвездия в импровизированный фотообъектив, в роли которого выступают его сложенные прямоугольником пальцы. Он удовлетворенно болтает висящими ногами, когда получается наконец разместить в «видоискателе» сразу два крупных скопления звезд. К сожалению, главный объект его охоты не появляется уже которую ночь подряд. Кихен тихо бурчит себе под нос какие-то ругательства на глупые неправдоподобные прогнозы и роняет ладони на металлическую поверхность, ударяясь слишком сильно и следом сдавленно шипит. Тяжелым вздохом ознаменовывается его и на эту ночь утраченная надежда, но всего спустя несколько секунд он взвизгивает громко, когда неожиданно его хватают за пятку и стягивают с ноги едва завязанный кроссовок. — Эй! — он встает на локтях и пытается вычислить виновника, хотя тот и сам себя неплохо выдает, едва сдерживая ехидные хихиканья. Кихен закатывает глаза до боли и ложится обратно. — Забирай и второй тогда, чего уже мелочиться? Чангюн вырастает из-за закрывающего обзор бортика багажника и укладывает на него руки, а затем голову, сразу же получая в ответ чужой недовольный взгляд. — Тапок отдай, — непоколебимо произносит Кихен, пока Чангюн покатывается со смеху от наименования обуви так, что автомобиль трясется. — Откуда в тебе столько энергии после третьей бессонной ночи? — Открылось второе дыхание, — Чангюн подтягивается на руках и запрыгивает в багажник с грохотом падая рядом, — Держи тапок. — Ну фу, он же грязный, — возмущается Кихен, скидывая кроссовок со своего живота. Тот приземляется с громким гулом на металл, а следом Кихен снова обреченно вздыхает. — Вот что бывает, когда связываешься со всякой мелочью. — Но ты все равно меня любишь, — паясничает Чангюн, укладываясь на бок и подпирая голову рукой. — Как будто у меня есть выбор. Никто не в обиде, когда повисает умиротворяющее молчание. Идиллия в абсолютном бесстрашии шутить друг над другом и отчетливо знать, чем можно обидеть. Даже не знать, а чувствовать, без нужды анализировать и разговаривать часами после случайной ссоры. — Чангюн-а, — тяжело вздыхает, прежде чем продолжить, — Поцелуй меня. — С удовольствием, — тихая усмешка, та самая, любимая. Хоть записывай на кассету и слушай, когда одиноко. Чангюн нависает над ним и бесконечный простор небосвода сменяется теплым, сияющим еще ярче чем миллиарды звезд взглядом. Легкая улыбка трогает уста обоих, прежде чем Чангюн мягко припадает, опаляя выдохом холодную щеку. Слегка потрескавшиеся губы касаются его собственных моментально запуская приятное волнение по телу. Чангюн бережно терзает его губы, медленно растягивая общее удовольствие и отрываясь периодически, ловя нежную улыбку, мелькающую на его лице. Нежные прикосновения холодных пальцев к коже шеи заставляют Чангюна вздрогнуть, горячо выдохнуть в поцелуй и отстраниться лишь на долю секунды, чтобы затем снова прильнуть уже гораздо настойчивее, ускоряясь. Кихен смеется и запускает пальцы в длинные локоны, принимается перебирать их и поглаживать кожу. Чангюн отстраняется осторожно, напоследок слегка оттягивая зубами нижнюю губу и влюбленным взглядом изучает появившуюся следом мягкую улыбку. — Кихен-а, — Чангюн усаживается рядом, — Открой глаза. Кихен послушно открывает глаза, смотрит сначала на Чангюна, но довольно быстро осознает, на что именно ему нужно взглянуть. Полоса ярко-зеленого цвета, местами переходящего в розовый, разрезает небосвод превращая его в невероятно завораживающее зрелище. Выше она вихрем расходится, будто растворяясь, рисуя невообразимые узоры на черном небе. У Кихена сердце замирает в немом восторге. — Я даже не мог подумать, что это настолько красиво, — у Кихена в глазах застывают слезы, так и стремящиеся обжечь холодные щеки. Он утирает правый глаз кулаком и поднимает взор к небу, слегка приоткрывая влажные губы в немом восхищении. А Чангюн видит что-то прекраснее тысячи северных сияний, таких же невероятно красивых как это. Его обнаженное чувство, рвущееся из самого сердца. Его сияющие от слез восторга глаза цвета безбрежного океана. Его блестящие от слабого света губы, что всегда манят невероятно, но сейчас — особенно. Как его слегка отросшие волосы спадают на лоб, и он осторожно заправляет их за ухо, не отрываясь ни на секунду от созерцания природного волшебства. Как локоны проходят сквозь тонкие пальцы, очерчивая косточки. Его идеальный профиль, будто античная скульптура. И все это хочется созерцать вечно. В обнажении чувств и полной открытости Кихен кажется настоящим произведением искусства. Взгляд Кихена пустой, как и мысли Чангюна. Кажется, стоит им оказаться вместе в пути, как все темы для обсуждения молниеносно исчезают. Кихен скучающе подпирает рукой подбородок, поставив локоть на узкий бортик окна и глядит за стекло, но словно сквозь все, что видит. Сквозь проносящийся мимо глухой лес, припорошенный снегом, сквозь придорожные изредка встречающиеся магазины и стоянки. В этом молчании звучит грохочущая тоска, выжимающий сердце страх и опустошающая сознание боль. Несколько наполненных рутиной дней они проводят в пути, почти не разговаривая. Внутри каждого словно что-то ломается, надрывается, скрипит и тянет вниз остатки живого, что осталось в душе. Чангюн чувствует привкус крови во рту и только это помогает осознать, что на губах уже не осталось живого места. Усилием воли ему удается остановить тревожную привычку лишь на пару минут, пока, наблюдая лишь уносящуюся вдаль дорогу он продолжает погружаться в свои мысли и переживания. Если начать считать все разы, когда он порывался начать хотя бы ни к чему не обязывающий диалог он так и замирал с едва приоткрытыми губами, то довольно быстро можно будет сбиться со счета. Во взгляде Кихена что-то погасло окончательно и беспросветно, от прежней едва заметной искры не осталось даже жалкого блика. «Опять по новой бесконечный цикл мы зашли за край… но мы не станем с тобой здесь по привычке что-либо менять», — только подливает масла в огонь единственное ловящее здесь радио и Кихен в несвойственной ему манере резко и со злостью переключает канал. Звучит шипение, в котором едва можно разобрать икающие слова то ли рекламы, то ли подкаста. Чангюн невольно болезненно усмехается. Едва слышно, так, чтобы не быть замеченным. Непонимание чужих чувств и эмоций ставит в тупик. И чем больше длится молчание, тем сложнее становится говорить хоть что-либо, ничего не может удержать обоих от мыслей о решении, что давно витает в воздухе. Белый шум только усиливает тревогу и Чангюн излишне медленным и осторожным движением выключает радио, оставляя их обоих наедине со своими мыслями. — Мне страшно, — разрывает тишину голос Кихена, почти утопая в стуке колес по автостраде. Его слова будто адресованы кому-то третьему, не находящемуся с ними в одном помещении. Чангюн лишь нервно сглатывает и едва заметно кивает, тоже будто бы обращаясь к воображаемому собеседнику. Кихен закрывает лицо руками. Он не издает и звука, но спертый воздух словно разрезается воплем его отчаяния. И Чангюну кажется, что это происходит на самом деле. Он слышит все слишком отчетливо и реалистично чтобы сомневаться, но не реагирует, лишь утапливая педаль газа в пол, не в состоянии иным образом выразить свою тоску и негодование. Очередной вечер в тишине, совместный ужин, сопровождаемый лишь несколько раз произнесенным «спасибо», такой же совместный отход ко сну, под аккомпанемент дежурных фраз. Такое же тихое утро, ежедневная рутина, разбавляемая только с трудом выдавленным «вечером уже будем на месте» от Чангюна. В ответ ему лишь короткий кивок, натянутая, рваная улыбка и отведенный взгляд.

***

С щелчком открывается дверь и следом хруст снега под подошвами сопровождается глубоким выдохом. Кихен сразу поднимает взгляд к небу, будто изначально знал цель их визита сюда. Звезды сияют также ярко, как в ту самую ночь, а ветер тормошит волосы, из-за чего приходится постоянно заправлять концы за ухо. Чангюн выходит следом и поднимает взгляд от носков своей обуви именно в момент, когда Кихен складывает руки в таком знакомом жесте, ловя звезды в воображаемый объектив. Но картинка перед его глазами трескается как разбитое зеркало. Чужой взгляд не выражает ничего: трепещущего восторга, счастья, перемешанного с тоской, напускающего неконтролируемые слезы. Как потрепанный снимок падает со стены, слетая плавно и приземляясь лицом вниз так и Чангюн сейчас чувствует, что последние держащие его тонкие ниточки обрываются и возникает фантомная боль в коленях. Кихен смотрит на него так долго и пристально, кажется, впервые за последние три дня. Внутри что-то перегорает от этого взгляда, его пустота затягивает, выбивая почву из-под ног. Он подходит ближе, опустив глаза и нервно сжимая руки в кулаки. Останавливается напротив, всего в паре сантиметров, так близко, что можно почувствовать его неровное дыхание. Он морщится, пытаясь поднять взгляд, но будто какая-то потусторонняя сила не дает ему сделать этого. Короткий выдох и подрагивающие губы, закрытые глаза, слегка сдвинутые брови, — это видит Чангюн, когда Кихен все же слишком болезненно и медленно поднимает голову. Он замирает, дыхание сбивается, а в голове Чангюна звучит просьба, произнесенная тогда. Снова слишком отчетливо, снова так, будто была произнесена на самом деле. Он пытается сократить расстояние и бережно, не касаясь, заводит руку за его спину, но Кихен словно по щелчку резко отворачивается и поджимает губы, сильно нахмуривается и прикрывает глаза ладонью. Спустя секунды его взгляд вновь направлен в небо, словно Чангюна не существует вовсе, но с места он не сдвигается, так и замирая с выражением подступающей истерики на лице. — Давай смотреть на звезды, — тихо произносит Чангюн, вновь опуская взгляд и осторожно касается чужой ладони. Переплетает свои холодные пальцы с его ледяными и чувствует, как короткие ногти впиваются в кожу. Больно, но это уже ощущение. Чангюн помогает ему забраться в багажник, подавая руку. Кихен все еще не смотрит в его глаза, избегая любой возможности зрительного контакта. Молча они ложатся рядом, едва соприкасаясь плечами. Холодный металл неприятно скрипит под пальцами, а беспросветно черное небо, украшенное яркими мелкими точками звезд, только болезненно напоминает о внутреннем опустошении. — Что с нами будет? — Кихен задает вопросы небу. В ответ тишина, только ветер гуляет в полостях, ударяясь о металлические каркасы. — Я не могу быть с тобой, но и без тебя тоже не могу, — его голос затихает после каждого слова, слышится подступающая дрожь, наружу льется переполняющее молодое сердце отчаяние. Ладони снова соприкасаются. В этом молчаливом жесте ответ на все вопросы. Чангюн кричит о том, как хочет бороться до конца, превозмочь любые сложности, лишь бы никогда не потерять того, кого так сильно любит. Сжимает крепко, до хруста костяшек, до ощущения пульсации крови в сосудах, распространяя физическое тепло, отдавая последние силы. Кихен закрывает глаза вновь, силясь сдержать подступающие слезы. Чангюн размеренно водит большим пальцем по его ладони, невесомо очерчивая косточки. Холод пробирает, запуская по телу мелкую дрожь. Или дело вовсе не в холоде. Он не замечает, как сам закрывает глаза, проваливаясь в пограничное состояние между сном и реальностью. Ощущая сжатую в своей руке ладонь продолжением себя, разум сам отправляется в путешествие по воспоминаниям о счастливом прошлом, а обжигающе горячая слеза скатывается по щеке, следом разбиваясь о металл. — Открой глаза, — чужой голос возвращает в реальность, и даже немного грустно сначала, когда такая желанная картинка вдруг растворяется из сознания, но перед вновь раскрытыми глазами простирается что-то в разы прекраснее. Снова буйство красок на небосводе, завораживающее и пышное, кажется, даже в разы ярче, чем было в тот раз. Следом нарастающий страх отвести взгляд хоть на секунду или моргнуть, лишь бы не потерять это зрелище. Глубоко черное небо взрывается бесконечно прекрасным полотном. Перемежающийся в розовый, ярко-зеленый огонь горит на нем словно литий. Узоры танцуют, повергая обоих в благоговейный шок. Не отрывая взглядов, они лишь крепче сжимают ладони друг друга, словно боясь исчезнуть в этом моменте. Подсознание Чангюна твердит ему не делать этого, но сопротивляться слишком тяжело. Минута, две, даже три, но в конце концов сердце одерживает верх над разумом, и он осторожно, медленно поворачивает голову. В ту же секунду краски меркнут в его глазах, всему вновь возвращается привычный черно-белый вид, что вызывает только гулкий вопль отчаяния, который так отчаянно рвется наружу, но так и не выходит. И только в чужих глазах до сих пор горит небосвод, отпечатывая на подкорке сознания сию бесподобную картину. И даже так, даже сейчас нет ничего прекраснее чем его восторженный взгляд. Чем загорающаяся внутри него звезда, что светит, кажется, в тысячи раз ярче любого северного сияния. Ее мерцание угасало на его глазах постепенно, медленно, по его вине. Но сейчас, наконец увидев то, что так давно было забыто, сердце вновь клокочет, переполненное душащими, но такими нежными чувствами. Его короткий вздох облегчения привлекает чужое внимание. Кихен тоже отворачивается от неба и снова его глаза меркнут. Словно полная противоположность ему несколько секунд назад смотрит Чангюну в глаза, не раскрывая и мизерной доли того, что существовало совсем недавно. Он видит себя в отражении его глаз и становится до боли мерзко и обидно. Жаль, что не смог уберечь, что не защитил, что только нанес так много боли. От диссонанса эмоций бросает в холод снова, мелкая дрожь проносится вереницей по телу заканчиваясь на оставшихся в одиночестве кончиках его пальцев. Кихен поднимается и садится, обняв колени руками. Подбородком упирается в косточки, руки сцепляет в замок и смотрит даже не вперед, а словно сквозь все, что его окружает. Хотел бы Чангюн знать, что происходит в его голове и о чем он думает, наконец почувствовав это. Для него, должно быть, ощущение как впервые в жизни, но тот на удивление спокоен. Совершенно не вяжется с его исходной реакцией, совершенно не похоже на того Кихена, которого он знал раньше. — Я и не мог представить… — тихо начинает он, тут же утыкаясь лбом в колени, — Не мог представить, что это так больно. Повисает молчание. Тяжелое, как свалившийся с неба десятитонный купол, погружающий в абсолютную тишину находящихся под ним. Разбавляет эту тишину только шорох одежды и скрежет металла, когда Чангюн осторожно приближается и обнимает того за плечи. — Я не совсем понимаю, о чем ты, — его ладонь бережно блуждает по чужим охладевшим плечам. Слишком резко и неожиданно Кихен поднимает влажное от слез лицо и улыбается. Сияние этой улыбки затмевает белую полосу света над горизонтом. Он смеется коротко, вновь пряча лицо в колени и не отвечает на вопрос, лишь продолжая то ли смеяться, то ли плакать, то ли то, и другое одновременно. — Давай вернемся домой, — тихо шепчет Кихен не поднимая головы, силясь унять все рвущиеся наружу чувства. От этих слов холодеют и без того замерзшие ладони. Мелкая дрожь снова пробегается по позвоночнику, заставляя вздрогнуть. «Дом», — понятие давно забытое и непривычное, но сейчас действительно самое необходимое. Чангюн продолжает бессознательно гладить его плечи, ловя сердцем каждое вздрагивание продрогшего от холода тела. Лишь коротко кивает, даже не заботясь о том, чтобы другой это увидел и поднимает взгляд к пустому небу.