Вспоминай

      «Избирательная диссоциативная амнезия», — так выразился врач, с умным видом разглядывая снимки мозга Какёина. Сам Какёин уже сильно сомневался, присутствует ли у него этот сложный орган, поскольку никого, кроме самого себя, обвинить в этом цирке он не мог. «Ты вообще представляешь, с какой скоростью ты улетел в эту сраную стену?» — почти возмущённо недоумевал Джотаро, для которого в травме Нориаки виноват только тот, кто действительно к этому причастен, но все претензии Куджо ему успел выразить, и, к несчастью Дио, далеко не в письменном виде.       Какёин обзавёлся маленькой жизнью, о которой забыл, «поцеловавшись» со стальной трубой. Справедливости ради, врач уверен, что именно она и спасла его, свернувшись под ним, как бумага, и не дав кирпичу раскрошить его череп. Очень мягкое приземление, спасибо куску нержавейки, отобравшей вкус дружбы и воспоминания об адреналине битв в качестве скромной платы за услугу.       Одиночество — врождённая болезнь, и лечиться от неё намерения у него не было, стенд — его панацея, и почему-то ему всегда казалось, что доверь он тайну о Hierophant кому-нибудь со стороны, то навсегда утратит нечто важное для себя. Привычка делить свой и без того маленький мирок с ранее неизвестной ему силой переросла в осознание, что стенд это не невидимый друг, появляющийся, когда Какёину грустно. И только со временем он понял, что всё это время прятал от других себя.       Нориаки расстроен — значит и Hierophant понуро опустит голову. Или забьётся в угол кровати, смотря на хозяина пустыми глазами, но ему необязательно иметь зрачки, чтобы Какёин понял, в чём дело. Hierophant порежется кухонным ножом, помогая подносить посуду и ничего не почувствует, а Какёин будет отдуваться, шипя на свой саднящий ещё несколько дней порез и ругаясь на «друга». И только потом поймёт, что сам подумал о том, что можно взяться и за лезвие.       Какёин завидовал самому себе, когда представлял, какое приключение ему удалось пережить. Второе «я» вкусило радости товарищества и заботы, но поделиться забыло, оставив его больным и разбитым.       Знать, что второе «я» вкусило радости товарищества и заботы, но не поделилось с ним, разбитым и больным, оказалось куда больнее, чем не иметь друзей вовсе. Джотаро будет говорить: «О, а помнишь как…» — а потом замолкать с виноватым видом и рассказывать историю так, будто его там никогда не было.       Если, конечно, Джотаро умеет делать виноватый вид. И будет с ним разговаривать вообще, тут уже вопрос в том, насколько он сентиментален по отношению к друзьям. Поверить в то, что Какёин был его «коллегой» и больше он в нём не нуждается, сложно. По крайней мере сам Нориаки не стал бы как чудак гладить ноги своему, например, директору, если бы навещал его в больнице.       Нориаки тоскливо свернулся калачиком на своей койке, молясь, чтобы таблетки подействовали скорее, и в затылок перестали вколачивать невидимые гвозди. Джотаро так и не возвращался после того, как убежал за врачом, узнав о провале в памяти друга.       И всё же прочитать его не так сложно, как могло показаться изначально. Сложно было в резко изменившемся языке тела не прочитать крайнее напряжение, боль в натянутой улыбке. Грустно, очень грустно, да, думал Какёин, но что-то в поведении Джотаро приятно согрело ему сердце. Возможно, это глупые мысли из детства, когда ему хотелось угодить в больницу после того, как мама отчитала его слишком строго за разбросанные карандаши. А потом купаться в тёплом море заботы и всеобщего внимания.       Делился ли он своими секретами? Сблизились ли они настолько, чтобы зваться лучшими друзьями? Общие приключения связали их вместе, а Нориаки бессовестно забыл пережитое. Способен ли тяжело сходящийся с людьми Джотаро начать всё заново, повторить путь знакомства, он не представлял, но очень на это надеялся. В конце концов, это его первый приятель.       Зато теперь груз вины за бездействия потерял ту тяжесть, с которой лежал на его плечах. Холли Куджо в порядке, и вклад Какёина в эту историю, как он успел понять, немал.       Пальцы вдавились в виски, разминая их, будто пытаясь восстановить в памяти хоть что-то. Врач упомянул, что потерянное, скорее всего, вернётся однажды, но стопроцентной гарантии никто дать не осмелился. Злосчастная избирательная амнезия — это последствие не только чудовищного удара затылком, но и защитная реакция психики, глубокого шока, что Какёину пришлось пережить в своей последней битве.       Несмотря на сожаления, он был жив и относительно здоров, мог передвигаться без чужой помощи и не забыл своих родителей, кто такие Джотаро, Абдул и Джозеф. Если взглянуть с этой стороны, удача высшей степени на его стороне, какой бы подвох в себе ни таила. Фонду Спидвагона было бы тяжело объяснить случившееся, отбей Дио ему память напрочь.       Утро следующего дня началось так же: визит врача, новые таблетки и рвущееся в окно солнце, своими лучами пытающееся ободрить хмурого пациента, который, как оказалось, уже не впервые отлёживался в клинике.       Первоклассная больница всё ещё оставалась больницей, и завтрак не поспособствовал выработке эндорфинов. Вместо естественных болеутоляющих Какёин послушно выпил белые пилюли, твёрдо уверившись, что до старости доживать ему не хочется.       Слава богу, Джотаро зашёл к нему уже после того, как жидкая еда сомнительного качества была доедена, хоть Какёин и порывался втихую слить всё это дело в унитаз. Демонстрировать слабую руку, тянувшую ко рту дрожащую ложку с отвратительным содержимым, было бы стыдно и совсем не круто. По телевизору герои обычно приобретали стильные шрамы, а не тремор и ватные ноги.       Джотаро дежурно кивнул притихшему Какёину, быстро запихивающему опустошённые тарелки в пенопластовый бокс, и сел на свой уже облюбованный стул. На самом деле не такой уж и облюбованный, если учесть, что помимо него сесть можно было лишь на пол, подоконник или в крохотную раковину.       — У тебя амнезия, — Какёин незаметно поморщился, вляпавшись пальцем в остатки супа, которые пришлось слизать сквозь стойкое отвращение.       — Правда? Не помню такого, — с иронией ответил ему Нориаки, но сразу сник. — Доктор сказал, что это может быть временной проблемой. Возможно, я всё вспомню.       — Может, оно и к лучшему, — Куджо опустил взгляд, закинув лодыжку на колено. Будь такая возможность — спрятал бы руки в карманах, только бы закрыться от знакомых, но вдруг ставших такими чужими глаз. Но школьная форма в больнице не приветствовалась, поэтому пришлось просто сложить их на груди. — До меня только сейчас стало доходить, через что мы на самом деле прошли.       — Джостар-сан с Абдулом целы?       — Да. Они уже в Японии.       — Прекрасно, — обрадовался и стушевался одновременно Какёин. — Получается, я всё-таки оказался самым слабым?       — Что ты несёшь? — в голосе Джотаро вспыхнула искорка агрессии, но тут же погасла, разбившись о вселенскую усталость. — Нас не перебили, потому что ты разгадал загадку стенда Дио. Тебе этого мало? Ты попал под удар, но этим ты спас нас, — добавил тихо, будто не хотел быть услышанным.       Но Какёин не был глухим, не смог сдержать улыбку и отвернулся к окну, сквозь которое виднелось ясное небо. Вновь голубое, а не обманчиво-серое, каким оно ему чудилось каждую секунду после возвращения из Египта с подарком в виде паразита во лбу. Опасность миновала, сгорела под этими же лучами, и осознание собственного вклада тепло отдалось внутри.       — Когда я пришёл в себя, подумал, что подвёл вас, загремев сюда сразу после первой драки. Я рад, что ты тоже здесь, — Нориаки обернулся и наткнулся на неподвижный взгляд, всё это время направленный на него. — Я не имею в виду, что рад, что ты пострадал, — неловко уточнил Какёин. — Хорошо, что я узнал правду так быстро.       — Я бы всё равно остался тут. Даже без единой царапины, — Джотаро говорил серьёзно, нисколько не сомневаясь в своих словах.       — У тебя ведь мама выздоровела, — мягко улыбнулся Нориаки, открыв для себя новую черту характера друга. Как в каком-то пугающе реалистичном симуляторе жизни.       — В том-то и дело, что выздоровела. Она бы мне шею свернула, если бы узнала, что я тебя здесь бросил.       — Так ты просто боялся гнева Холли-сан? — Какёин знал, что это неправда, но не удержался от необидного поддразнивания, получив неожиданно уверенный ответ:       — Нет. Ты мой друг.       Ого. Слово «друг» приятным эхом прогулялось по ушным раковинам, пробежалось по стенам палаты и вернулось к Какёину, на этот раз прямо в сердце. Недаром говорят, что самые счастливые люди это те, кто умеют радоваться мелочам.       Этот разговор с Джотаро можно было назвать достаточно приемлемым, чтобы тот стал практически всё своё время проводить в палате Какёина, а тот и не был против, зачарованно слушая рассказы о жестоких битвах, что им пришлось пережить вместе. И практически знакомился с ним заново.       Кто бы мог подумать, что эти крупные, на первый взгляд, неспособные на кропотливую работу руки могут с такой щепетильностью орудовать ложкой, выуживая из жидкого супа неровные куски картофеля. Джотаро с отвращением скидывал их на силиконовую крышку, под которой им приносили тарелки, а потом с бесстрастным видом избавлялся от улик и выбрасывал, словно боялся, что дотошные врачи фонда заругают его как малое дитя.       Какёин не был против того, чтобы Куджо курил прямо из окна, в отличие от медсестры, совершающей осмотр пациентов. Осмеливающихся кричать на грозного вида японского школьника почти не существовало, но те бессмертные, которым плевать на хулиганскую внешность, отрывались по полной. Нориаки тогда пристыженно вжался в подушку, словно это он дымил в стерильном помещении элитной больницы, невзирая на правила, этику и недостаточный разрыв между годом рождения и текущей датой.       Джотаро терпеливо выслушал непрошенную лекцию, покорно затушил сигарету и больше в палате не курил, отдав предпочтение ухоженному двору. По-прежнему слишком близко ко входу, но на свежем воздухе и подальше от живых детекторов дыма в виде разъярённых дам в возрасте.       Какёин порой высовывался за раму окна, издалека наблюдая за курящим другом. Иногда он стоял поодаль от навеса, как на ладони. Дурацкая больничная пижама забавно контрастировала с неизменными лакированными туфлями, которые Джотаро всё с таким же упорством натягивал, игнорируя носки. Без своей привычной фуражки он выглядел совсем открыто и даже трогательно, она оберегала его силуэт от тени любого мальчишества.       Гакуран, к слову, вернули чистым и отпаренным, словно он не побывал в мясорубке со стендами, и за это Какёин был особенно благодарен внимательному персоналу. Надевать форму так скоро он не горел желанием, и любимый предмет гардероба вполне уместно висел на вешалке, ожидая своего хозяина в добром здравии.       — Видеоигры? Что за нелепость, — Какёин заулыбался, когда неторопливый, отрывочный рассказ Джотаро дошёл до Д’Арби-младшего. — Хотя, будь я злодеем, задумался бы о чём-то подобном.       Изо дня в день Куджо медленно приоткрывал завесу забытых приключений, стараясь не упускать даже самых мелких деталей, в надежде, что в какой-то момент глаза Какёина наполнятся узнаванием и пониманием, но тот лишь заинтересованно выслушивал, со смехом пытаясь отрицать половину событий. Либо Джотаро преувеличивал какие-то детали, либо сам их подзабыл. Или Нориаки в его голове действительно был настоящим гением.       — Ублюдок крал души своих соперников за проигрыш, ничего весёлого, — Куджо посмотрел на Какёина так, будто его радостное недоверие оскорбило его.       — Я ведь ему навалял, верно?       Джотаро притих на несколько мгновений, мысленно возвращаясь в последний день их путешествия. Все небылицы, что плёл Куджо, звучали слишком фантастически, чтобы быть правдой, но рассказ о стенд-юзере-геймере заинтересовал его чуть сильнее, и он приободрился, не желая слышать никакой другой концовки, кроме той, где Какёин без всяких хитростей и подлостей побеждает. Куджо усмехнулся.       — Если бы не ты, с ним бы никто не справился.       И он не соврал.