Вспоминай

      Ссадины на лице Джотаро заживали быстро. Медсестра несколько раз утаскивала его из палаты Какёина, чтобы проверить и перевязать остальные раны на теле, каждый раз прощаясь с удивлением, какой у него всесильный организм. А Нориаки так и оставался с дырой в памяти, зато боль его уже не мучила.       Пусть Джотаро и утверждал, что, если воспоминания не вернутся, это только к лучшему, тоска по утерянному, особенно после подробного пересказа, усиливалась. Смазанные сны, в которых он стоит бок о бок с незнакомым ему французом (Польнареффом, как он узнал от друга), терзали воображение, когда кто-нибудь из врачей фонда жизнерадостно вламывался к нему в палату для проверки, тем самым вырывая его из мимолётных мгновений прошлого.       С подвидом амнезии, как бы странно это ни звучало, ему повезло. Хоть он и не помнил конкретных событий последних двух месяцев, приобретённые знания и навыки остались при нём, и Какёин довольно чётко мог представить, как ощущается управление автомобилем, загрязнённый воздух Индии, и приблизительно представлял, как толща воды сдавливает тело на большой глубине.       Переживания по поводу дружбы с Джотаро не оправдали своей тяжести. Он уделял ему куда больше времени, чем рассчитывал Какёин, в некоторые моменты это даже немного раздражало, но Куджо на удивление чутко улавливал тонкие перемены настроения. Медленно подводил их бесконечный трёп к завершению, забирал с тумбочки сигаретную пачку с зажигалкой и удалялся, не задавая вопросов. Откуда у него такая проницательность, Нориаки не знал, но безмолвное понимание без тени обиды только сильнее убеждало его в исключительной особенности этого чёрствого, на первый взгляд, человека.       Он всегда возвращался, таская за собой шлейф табачного дыма тяжёлым грузом, и даже такая мелочь служила маленьким порталом к вещам, которые Какёин с таким упорством старался вспомнить. За время путешествия едкий запах всегда был рядом. Практически ещё один невидимый товарищ, и привязанность к нему отпечаталась глубоко — там, куда даже памяти не добраться.       Любопытство взяло над ним верх — пах ли он так же, постоянно находясь в облаке сигаретного дыма? Мама бы в ужасе обнюхала его школьную форму, неверующе исследуя её вдоль и поперёк в поисках той самой пачки отравы, за которую решился взяться её воспитанный сын.       Нет, мама, курили друзья, я стоял рядом.       Это же насколько близко нужно стоять, чтобы вонять, как завсегдатай дешёвого кабака?       Конечно, ей будет всё равно, даже если он вернётся домой с диким похмельем, зелёными волосами и татуировками на всю спину. Главное, что живой. Но всё же Какёин стянул гакуран с вешалки. Он почти хрустел от безупречной чистоты, совсем без пятнышек, только слегка порван то тут, то там, выдавая нелёгкие испытания, что выпали на его долю.       Нориаки принюхался к плотной ткани, и даже сквозь идеальную свежесть ему почудился лёгкий аромат таких же лёгких сигарет. Словно он занял те места, где виднелись маленькие дырочки, заполнил собой пустоту и слился с одеждой. А может, у Какёина просто едет крыша, и он уже не в силах отличить, откуда идёт запах: с формы или всё-таки его волос.       Он встряхнул скомкавшуюся ткань одним резким движением, и из-под полов с громким шелестом вылетел вчетверо сложенный лист бумаги. Тот факт, что персонал проверил сохранность его личных вещей в карманах, лишь добавил ещё один балл уважения к этой предельно профессиональной организации.       Нориаки никогда ничего не клал во внутренние карманы, предметы в них всегда неприятно упирались в грудную клетку, форма и без того была тесной, но листочек на полу мелко дрожал от лёгкого сквозняка, как бы намекая на свою уникальность. Какёин аккуратно развернул нежданный подарок от самого себя, и из него вырвалось тихое «ого».       Не то чтобы он считал себя хорошим художником. Рисование было издержкой его вечного одиночества, и занимался Какёин этим от чистой скуки, не особо обращая внимания на то, как у него получается. Но дать оценку меньше десяти портрету на бумаге он бы не осмелился.       Чёрно-белая штриховка грубого карандаша не передавала аквамариновое свечение глаз подлинника, но отражала то, с какой серьёзностью Нориаки подошёл к каждой выведенной линии. О старании кричал каждый миллиметр бумаги, куда когда-то прикасался грифель: идеальные тени, по одному выведенные волоски ресниц. Даже блики на золотых нашивках фуражки.       Какой такой скучный эпизод должен был настигнуть их посреди путешествия, что они не нашли лучшего развлечения, кроме как рисования детальных портретов?       Какёин осторожно разгладил лист в местах сгибов, стараясь не размазать карандаш. Рисунок вышел по-настоящему красивым: Джотаро на нём выглядел расслабленно, совсем не так, как в жизни. У Нориаки были сомнения по поводу сложенных в намёке на улыбку губах — почти наверняка это было его личной художественной доработкой, — но менее очаровательным портрет это не делало.       Тогда Какёин и задал первый вопрос, сбивший с лица Джотаро маску безукоризненного хладнокровия.       — Я нашёл это у себя в кармане, — вечером, когда Куджо по обыденности пришёл к нему, он кивнул на рисунок, лежащий на тумбочке. — Вроде неплохо получилось, тебе не кажется?       Джотаро нахмурился, подняв лист. Мысль о том, что Какёин вполне мог нарисовать его втайне от друга — а он выдал какую-то свою тайну — пришла с опозданием, принеся за собой беспокойство. По лицу друга мало что можно было сказать, оно, скорее, выбивало из колеи самого Нориаки: Куджо прикусил губу, будто сдерживаясь от чего-то, брови почти незаметно изогнулись в подобии печали.       — Красиво. Вообще-то ты очень гордился этим, даже отказался мне его отдавать, — напряжение внезапно отпустило Джотаро, и он усмехнулся, возвращая рисунок на место. — Ну и ну, я думал, что ты потерял его.       Какёин с облегчением улыбнулся, но деталь о том, что он носил его, фактически прижимая к сердцу, решил не упоминать — он и без того пережил мысленный инфаркт, пока Куджо сурово рассматривал себя же.       — Что было после победы над Д’Арби?       Куджо так старательно обходил эту тему, что любопытство в Какёине росло с каждым уклончивым ответом. «Мы одолели Дио», — сухо и коротко, совсем не то, на что он мог рассчитывать, когда Джотаро пообещал, что всё расскажет. Любая попытка намекнуть на это заканчивалась тем, что он замолкал и закрывался, ещё неясно кого из них отгораживая от самого неприятного.       Непонятное упрямство подтолкнуло его к прямому вопросу. Не очень-то деликатно.       — Всё закончилось. Мы оказались здесь.       — Ты издеваешься надо мной?       Холодный взгляд так и кричал «заткнись», но Какёин от своего вопроса не отказался. В конце концов, как он иначе узнает, как они пришли к большой цели? Но Джотаро было абсолютно плевать на терзания друга, он жёстко, под шкурой своеобразной заботы, отрезал:       — Из-за того, что там произошло, ты получил эту травму. Я не собираюсь делать тебе хуже, если есть этому вероятность.       — С чего бы мне стало хуже? Ты же рассказал, что я уже попадал в больницу, в чём дело?       — Насрать, — новое словечко в лексиконе. — Поговорим об этом, когда сам вспомнишь.       — А если я вообще ничего не вспомню?       Безобидное и вполне логичное предположение повлияло на Джотаро, но не так, как ожидал Какёин. Есть вещи, которые потрогать нельзя. Любовь и гордость, вина и отчаяние, солнечное тепло в нагретом воздухе, но некоторым дана причудливая способность делать невозможное.       Печаль. Печаль, охватившую Джотаро, не нужно было трогать — она сама тяжело осела на пальцах Какёина. Нервный смешок, пропущенный вдох. Приложи руку к запястью — наверняка можно было не досчитаться пары ударов сердца.       И снова единственным обвиняемым оказался некто, кого Какёин называет «я», пусть уже и не был уверен, являлся ли собой. Был ли собой Джотаро, не поднимающий головы, упёршись локтями в колени. Новая постоянная привычка, заменившая ему прятки за козырьком фуражки. Нориаки не помнил его таким. Если честно, он вообще не знал, кто перед ним на самом деле.       — Значит, это лишние воспоминания.       — Всё настолько плохо?       — Я думал, ты умер. Два часа я был уверен, что ты погиб.       — Прости.       Куджо поднял голову, когда ноги Какёина оказались в поле его зрения — он совершенно не заметил, как тот уже успел встать с кровати. Нориаки опустился на корточки перед другом, с трудом удерживая баланс. Ослабшие мышцы подводили его, в отличие от Джотаро, рефлекторно поддержавшего его за запястья. Какёин хотел что-то сказать, но слова извинений он уже выдавил, а остальное казалось недостаточно нужным, чтобы говорить вслух.       И Куджо снова помог ему, решившись на такую нужную сейчас альтернативу. Практически съехав со стула на пол, подался вперёд и крепко обнял своего первого, единственного друга.       Какёин застыл в изумлении, когда Куджо спрятал скривившееся в муке лицо на его плече. Редкий момент слабости, не предназначенный для чужих глаз, смутил Нориаки, но он обнял в ответ, неловко поглаживая внезапно расчувствовавшегося друга по спине. Понять, что у него в голове — невероятно сложно, пусть этот порыв и вселил надежду, что когда-то Какёину удалось приоткрыть тайну, кто такой Джотаро.