Вспоминай

      Больничный быт скучен и однообразен, если врачи назначают постельный режим без возможности побродить по двору или хотя бы коридорам. Никаких стрессов и физических нагрузок. Желательно даже не думать, а лучше — спать. С первым проблем не возникало, а вот со вторым докторов Какёин разочаровал бы. Думал он больше обычного, спал поверхностно: сказывалась непривычная обстановка вне дома.       Если удавалось вздремнуть недолго, то мозг тут же атаковал его сновидениями, из которых мало что можно было понять. Домашние собаки по ночам видят своих хозяев, слепым снятся краски и ощущения, а Какёину — неестественно мягкий песок на щеках, согретый пустыней. Погружение на морское дно, необычно приятное давление воды, с особым вниманием сдавливающее поясницу и мягко ласкающее шрамы на глазах.       Несколько дней спустя ему сообщили, что скоро он сможет отправиться домой. Обратно в родную Японию, к любимым палочкам для еды и низким футонам. К вилкам Какёин привык быстро, а вот по своей кровати соскучился. Не сосчитать, сколько раз лишние полметра между полом и матрасом больничной койки грозились стать причиной новой трещины в какой-нибудь особенно хрупкой кости. Пейзаж за окном, конечно, восхищал своим немыслимым отличием от того, что он видел всю свою жизнь, однако мысль о доме вдохновляла его не меньше. Поближе к местам, где его считают высоким, а Джотаро — мутантом.       Что касается Джотаро, Какёин пришёл к единственному логичному выводу — он очень, очень дорог своему другу, а вот причины расстилались далеко за рамками его воображения. Ограниченные двухмерным пространством модельки его видеоигр, даже если бы и обладали каким-то подобием разума, никогда бы не смогли представить себе третье измерение, в котором некто могущественный подчиняет их своей воле парочкой кликов, но даже это не мешало бы им фантазировать, дар сознания едва ли превосходит его проклятие.       Какёин ощущал себя плоским, но живо мыслящим пэкменом, помещённым в лабиринт отчуждения. Он забыл момент, когда смог выесть выход из тесных стен заточения, и теперь совершенно потерялся, не зная, как убежать от свободы. Скрыться от волнующих, стыдных мыслей, порочащих то ли его самого, то ли Джотаро.       Какёин-старший, мягкий, сентиментальный человек, с особой любовью доставал школьный альбом с моментами давным-давно прошедших дней, и Нориаки никогда не отказывал ему в том, чтобы в тысячный раз послушать его истории, молча улыбаясь и не напоминая, что всё это он уже знает. Лучшие друзья, бывшие соперники, просто классные девчонки: старые, засвеченные снимки, и Какёин не узнавал в них никого.       «А где он сейчас?» — любопытничал маленький Нориаки.       «Как знать. Я не видел его много лет».       «Вы поругались?»       «Никогда. Мы просто потеряли связь после школы. Мир так огромен, я понял это сразу, как стал общаться с новыми людьми. Когда у меня появился выбор, с кем быть», — отец говорил так, будто это ничего не значило, словно это очевидно и нисколько не печально, а Нориаки почему-то порадовался, что ему некого терять.       Впечатления от совместно пережитого не вечны. Неизвестно, как скоро наступит момент, когда вся эта эфемерная сказка пройдёт, и Какёин станет для Джотаро обычным приятелем или вообще старым знакомым, с которым они однажды спасли мир. Возможно, совсем скоро на вопрос о нём Джотаро в замешательстве посмотрит на любопытствующего и призадумается перед тем, как ответить. «А? Нориаки? Какёин Нориаки?».       Нориаки, вопреки наставлениям врачей, напрягся в тупой попытке придумать тему для разговора на будущее. Наверное, Какёин мог бы рассказать, чем отличаются кисти из свиной щетины от беличьего меха, а Джотаро — о разнообразии морских водорослей на побережье его родного города. Джотаро почти наверняка мог разбираться в подобной чепухе, это отчего-то показалось ему очень правдоподобным, и концепт выдуманного диалога ему даже понравился — как минимум, он был.       Какёин слепо нащупал портрет, по-прежнему лежащий на передвижной тумбочке, сквозь темноту палаты вгляделся в него сотый раз за день и даже подметил новую деталь. Тонким шрифтом выведенные инициалы в верхнем левом краю не оставляли сомнений, что это именно Нориаки постарался, причём очень сильно.       Причин и смыслов бесконечное множество, а самые абсурдные делили одну ступеньку с самыми очевидными. Только вот Какёин пока что не был уверен, готов ли сделать на неё шаг, даже если это будет обычный, элементарный вопрос. С деликатной формулировкой он дружил охотно, но Джотаро — это нечто другое. Для него кирпичи мягкие, котята каменные, а днём светит луна, и подступиться без опасений быть снесённым не удавалось ещё никому.       Фаза сумерек понемногу отступала, укрывая улицу ночной чернотой без звёзд и луны. Облака неизвестного цвета опустились низко над землёй, то ли в попытке задушить, то ли с намерением укутать своей заботой.       Открывать глаза только для того, чтобы сказать Джотаро, что он опоздал с визитом и тут уже наступил тихий час, Какёину не захотелось, практически наступивший сон подкинул ему странных неразборчивых образов, просматривать которые ему приносило особое удовольствие. Каждый раз как лотерея — что ещё более бредовое, чем стул, превращающийся в черепаху на длинных тонких ногах, может подкинуть ему засыпающее сознание?       Джотаро стоило бы всё понять и вежливо уйти, но шуршание пижамы никуда не делось, пока он занимался какой-то фигнёй в его палате, медленно расхаживая взад-вперёд, как мучительно медленный маятник. Так и хотелось встать и рявкнуть, чтобы проваливал или снял идиотскую тряпку, которая шумела так, будто Джотаро вместо хлопка напялил дутые лыжные штаны.       Грудь обдало лёгким холодом, когда портрет с неё пропал и сразу перекочевал на своё законное место. Джотаро, видимо, видел его столько раз, что повторно рассматривать не собирался, а вот Какёин мигом полностью проснулся, но выдавать себя не спешил, незаметно сжав руку в кулак в попытке сдержать желание поморщиться от всех разновидностей стыда.       Но Джотаро явно что-то знал, едва не убив его инфарктом, когда ткнул Какёина в щёку. По крайней мере, от неожиданности ему показалось, что его именно ткнули, а не просто прикоснулись. В любом случае и то и другое было как-то неловко, поэтому теперь Нориаки пришлось сдерживаться уже от смеха. Интересное хобби Куджо, о котором он не знал? Если Какёин наберётся смелости завтра, то обязательно спросит, сколько тот палат обошёл, тыкая спящих людей. Или скажет спасибо, что убрал с его носа дёргающуюся от дыхания чёлку.       Джотаро постоял над ним столбом ещё с минуту, а потом тихо развернулся, и Нориаки расслабился. В кино бы его точно не взяли, настолько бездарно отыграть спящего мало у кого получится, но Какёин всё-таки выбрал вариант, при котором ему не придётся тоже чувствовать стыд. Пусть Джотаро один посидит и подумает о своём поведении. Нельзя просто так прийти к нему среди ночи и открыть в его душе портал в горячую преисподнюю — ему вообще-то дышать тяжело теперь.       Но что-то у этой чёртовой двери пошло не так, и Джотаро решил, что ещё немного помучает своего друга, в два шага вернувшись к его кровати.       «Блять», — почти вслух подумал Какёин, найдя для себя лишь два объяснения происходящего.       Первое — вся эта возня Куджо была быстрой операцией по установке кондиционера над его койкой, и вернулся он для того, чтобы сделать воздух теплее. Только вот высота посадки обогревателя по ощущениям была слишком подозрительной, да и сигарет промеж решёток ему друг вряд ли бы напихал.       Второе объяснение, оказавшееся правдой, буквально заморозило его, и на этот раз Какёин уже очень реалистично разыграл сценку «мёртвый Нориаки», не в силах пошевелиться.       Ему вовсе необязательно было видеть Джотаро, чтобы знать, насколько близко он склонился над его лицом. Выдыхаемый воздух спотыкался о преграду и уже прохладным возвращался к нему же.       Казалось бы, куда ближе? Но друг умел удивлять.       Тишина. Отчего-то ставший родным запах табака. Мягкий поцелуй на незаметно покрасневшей щеке. В груди что-то медленно, как старый скрипучий механизм, остановилось.       — Извини, — знал ли он, что Какёин не спал, или просил прощения за вольности в темноте палаты?       Нориаки абсолютно наплевать, единственным желанием было поймать Джотаро с поличным, как клоуну вскочить с громким «и чем это мы тут занимаемся?», но отчего-то потяжелевшее сердце пригвоздило его к койке, не оставляя шансов на любое движение. За те короткие мгновения, пока Куджо отстранялся, уходил и закрывал за собой дверь, Какёин успел пережить экзистенциальный кризис, восторг, пять стадий принятия неизбежного и лёгкую тахикардию, успокоившуюся лишь когда окно оказалось открытым нараспашку.       Холод остужал пылающее лицо и сушил подступающие слёзы. Чёткой формулировки причины рыданий у него не было — за те дни, что он провёл в сознании, на него вылилось слишком много потрясений разной степени. Пытаться прояснить что-то самостоятельно — глупо, но напрямую спросить Джотаро о произошедшем ещё глупее, к тому же страшно. Может, просто сделать вид, что ничего не случилось? Хотел бы Какёин так поступить, только вот какая живая душа в силах игнорировать кражу ночных поцелуев со стороны друга?       Нориаки с силой сжал переносицу, поморщившись. Он ныряет глубоко за теми ответами, что плавают не то что на поверхности — они у самого берега, на прозрачном мелководье, однако подход к нему зарос густыми камышами, пробраться сквозь которые может лишь кто-то посильнее и повыше Какёина.       Он резко присел, когда из входных дверей больницы вышел Джотаро в сопровождении его лечащего врача. Слова долгого разговора не достигали окон третьего этажа, и Какёин чуть-чуть приподнялся, чтобы увидеть напряжение диалога. Правильнее было бы сказать монолога, потому что Куджо только слушал и хмурился, пока врач что-то старательно втолковывал ему. Ободряюще похлопал по дёрнувшемуся плечу и вернулся в больницу.       Опасно продолжать глазеть, но Нориаки всё равно — самое странное уже произошло, и разбирательства между ними неизбежны, поэтому он открыто пересел на подоконник, обхватив ноги руками.       Когда Джотаро застыл, не донеся зажигалку до сигареты во рту, Какёин даже не шелохнулся. Они смотрели друг на друга долгие мгновения, пока Нориаки не поднял ладонь, робко помахав ему. Куджо немного неловко перекатился с пяток на носки, не зная, куда спрятать неспокойные руки. Дрянная больничная форма не имела на себе карманов.       Наверное, именно так должен чувствовать вкус жизни обычный подросток, не отрезанный от общества условностями вроде рано пробудившегося стенда. Тревожное волнение, игры в догадки и страх неизвестности. Прежде Какёин такого не переживал, но даже его неадаптированный к тесным взаимоотношениям мозг был способен понять, что это не те чувства, которые возникают между друзьями.       С утра Джотаро не пришёл, и завтрак был съеден в одиночестве.       Днём в палату заглянул только врач.       Вечером Какёин заправил свою постель, кое-как пригладил волосы и надолго завис у зеркала, рассматривая полосы незнакомых шрамов. Не очень приятные, зато ровные и не уродливые. Не первый и не последний раз, когда ему повезло — по рассказам Джотаро, вся их поездка целиком рисовалась большой удачей.       Нориаки не помнил, когда последний раз плакал, но при взгляде на исполосованное лицо ему чудились слёзы, текущие по щекам. Или это была бьющая фонтаном кровь? Мягкий песок, всё такой же тёплый, как во снах — на подбородке, лбу и носу. Словно он упал на землю, не получив ни единой царапины, и песчинки вдруг решили пожалеть его, целуя и без того раненого парня.       Моменты внезапно атакующих призраков прошлого Какёин полюбил, но сдерживать их подольше пока не научился. Они исчезали так же быстро, как наступали.