Вспоминай

      В палате у Джотаро он не бывал, но занятой врач в коридоре нашёл минутку, чтобы призадуматься и показать, куда ему идти. Если Куджо струсил и решил закрыться у себя, то Какёин сам придёт к нему, пусть и не знал, с чего начать разговор, да и стоит ли в целом.       В больнице даже уборщицы были приветливы. Встретившая его вместо друга женщина мило поздоровалась и сообщила, что Джотаро скоро вернётся.       — Наверняка опять курить ушёл, вам, подросткам, не запретишь всё-таки, — она с крайне жизнерадостным видом протёрла металлическое изголовье незаправленной койки.       — Ему точно нет, — Какёин слегка грустно улыбнулся, присаживаясь в уголок на стуле.       — Мой муж скуривает пачку в день, сколько ему ни канючь об этом. Куда уж там дерзким юношам. Ты ведь Нориаки, верно?       Какёин вежливо кивнул в ответ и смутился. Он никак не претендовал на место особого пациента, имя которого известно в клинике каждому.       — Я работала в тот вечер, когда вас привезли. Этот юнец кричал на врачей так, будто ты умер, а не потерял сознание, вся больница на ушах стояла. Сам еле на ногах стоит, а голосить во все лёгкие сил хватает, что за человек? Пусть курит, глядишь, и вопить так не сможет.       — Вы сейчас точно про Джотаро говорите? — Нориаки неловко почесал шею.       — Можешь так не сомневаться, его я ни с кем не перепутаю, — женщина со смехом ушла в санузел, чтобы сполоснуть пыльную тряпку, и уже оттуда громко спросила: — Это ведь твой мальчик, да?       Могут ли жар и озноб наступить одновременно? Сердце Какёина затопила раскалённая лава, а по коже пробежался леденящий мороз, едва не сдавливая его в плоскость. Глупый, глупый, очень глупый вопрос, ответ на который прост: конечно нет. Но сам факт того, что он был озвучен, напряг в Нориаки каждый нерв, что был способен реагировать на подобные выпады.       — Простите? Почему вы так решили?       Беззаботная женщина болтала легко, и винить её Какёин не осмелился. Ей-то невдомёк, насколько острую тему она затронула. Острую настолько, что вместо снов он всю ночь наблюдал один лишь пейзаж за окном.       Уборщица сняла латексные перчатки и откинула со лба длинную прядь с проблеском седины.       — Он напоминает мне моего мужа в молодости, — она покрутила обручальное кольцо на пальце. — Мы поженились сразу после выпуска из школы и ещё долго потом выслушивали упрёки о том, что мы совсем друг друга не знаем. Но он для меня как открытая книга, если честно, как бы ни пытался закрываться в себе. И за все эти годы я лишь однажды видела, как он плачет. Мало что осталось в памяти, авария не очень-то щадит воспоминания, но момент, когда я открыла глаза после тяжёлой операции, не забуду никогда. Таких крепышей попробуй из себя вывести, они сами кого хочешь доведут, но всё же чувствовать умеют. Иногда, — она весело улыбнулась, будто выдала уморительный анекдот, а не почти обернувшуюся трагедией историю собственного прошлого.       Смысл столь личного рассказа доходил до Какёина медленно, он несколько секунд смотрел на женщину в ожидании продолжения рассказа или хоть какой-то развязки, но она замолчала, а потом вернулась в душевую, вновь чем-то начав греметь.       — Можете кое-что уточнить, пожалуйста? — Нориаки понизил голос, словно его чистое любопытство вслух было сродни преступлению. — Вы имеете в виду, что Джотаро… плакал?       — Ну не ревел, конечно, — уже на пороге рассмеялась она. — Но глазки покраснели, ходил да прятал. Мальчишки, — последний смешок, покачивание головой — и Какёин остался в палате один.       К удивлению добавилась неловкость за желание хоть мимолётно посмотреть на Джотаро без маски напускной, как оказалось, холодности. Не лучшая первая мысль, но, когда Какёин представил трогательно встревоженного друга, внутри стремительно разрослись росточки трепета и умиления.       «Я думал, ты умер».       «Это ведь твой мальчик?»       Какёин уже сам не знал, что хотел бы услышать в ответ от Джотаро. Если случайная женщина окажется мастером дедукции, то уверенность в том, что его неумение заводить друзей связано со стендом, с треском провалится. Дело не в Hierophant’е, нет. Сам Нориаки дефективный и умудрился налажать даже при беспроигрышных условиях.       Отношения? Сложно представить себя в них, даже если очень постараться. Да и как Какёин сумел начать их? Ещё и с Джотаро. Он попытался смоделировать ситуацию, в которой кто-то из них решился бы на первый шаг, но ничего, кроме стоящих в метре друг от друга столбов, на ум не приходило.       Когда Джотаро вернулся в свою палату, немая сцена из неловкости и двух горящих лиц, смотрящих друг на друга из разных углов, повисла в пространстве. Алеющие щёки Куджо, уже уверенного в том, что вчерашний порыв не остался в тайне, показались бы Какёину новым любопытным открытием, если бы не ступор, в который его ввело одно лишь присутствие друга.       — Доброе утро, — отмер наконец Джотаро, рефлекторно потянувшись к козырьку отсутствующей фуражки.       — Расскажи мне всё, — тихо, но твёрдо попросил Какёин, стараясь не смотреть на Куджо.       — Я думал, ты и так всё понял.       — Понял что?       — Всё.       — Не смешно, Джотаро, — внезапно огрызнулся Какёин. — Мог придумать что-нибудь пореалистичнее, — стадия отрицания внезапно вклинилась промеж всех остальных, вопреки тому, что принятия он уже практически достиг. Вернувший непоколебимо спокойный облик Куджо его дико выбесил, наверное, впервые, пусть Какёин этого помнить и не мог. Одиночество в душевных метаниях над общим делом ощущалось почти предательством, мог бы хоть ради приличия понервничать. Чёртов Джотаро Куджо. — Мне вообще парни не нравятся.       — Мне тоже. Мне нравишься ты.       — Это такое оскорбление?       — Ты придурок или как?       — Заметь, это уже второе.       — Ещё одно слово, и я буду тебя бить.       — Серьёзно? Изобьёшь своего парня? — деланно возмутился Какёин, прекрасно понимая, что ведёт себя как истеричка — сам напросился на ответ, получил его, а теперь разыгрывает цирковое представление, к тому же ещё и провоцируя Джотаро к насильственному наступлению: подрагивающие пальцы не сулили ему ничего хорошего.       — Так ты мой парень? — усмехнулся Куджо, что, в принципе, не сменило вектор развития его настроя, стремящегося к точке «убивать».       — Воображаемый. Скажи ещё, что я легко отделался ночью.       — Какёин, — Джотаро устало сжал переносицу, сделал глубокий вдох, а потом неоднозначно, но говоряще махнул рукой, и в этом жесте уложилось всё и сразу: «забудь», «пошёл нахер», «заткнись».       — Ладно, допустим. Допустим, я тебе верю, — по правде говоря, Какёин поверил ещё вчера вечером, но признаваться в этом не хотел. — Как? В голове не укладывается.       — Твоя потеря памяти ничего не изменила, ты и раньше при любом удобном случае напоминал мне, что не гей.       — Но?..       — Без «но», я думаю, что это правда. В этом мы с тобой похожи.       — Есть в этом определённое противоречие, не улавливаешь?       — Я не знаю, как это объяснить. Не спрашивай. Скажи, ты доверяешь себе?       — К чему этот вопрос?       — Несложный ведь.       — Доверяю.       — Тогда просто доверься тому Какёину, что первым признался мне, и не задавай лишних вопросов.       — А что, если я не вспомню? Ты ведь надеешься, что всё станет как прежде? Что ты будешь делать, если этого не будет?       Обычные и логичные слова могут звучать слишком жестоко, стоит лишь выбрать нужную обстановку и людей, кого они смогут уничтожить. Улитки в ответ на стресс прячутся в свой домик из раковины, гремучие змеи — бросаются на его источник, и в особенных обстоятельствах Джотаро, как оказалось, куда ближе к медлительным моллюскам, с удовольствием закрывающимся в своём мире, когда их ранят.       Вряд ли в список языков тела, на которые был способен Джотаро, можно было внести «тоска», но другого слова не смог бы подобрать даже опытный фотограф, мастерски читающий свою модель. Его инстинкт — быть как можно дальше от того, что выводит его из равновесия, и Какёину это внезапно причинило не менее сильную боль. Некто внутри него надрывно закричал, ударил его по рёбрам с той стороны, которую обычно видно только на рентгенах.       Ткнувшись лбом во вмиг запотевшее стекло, Джотаро оставил Нориаки вид лишь на четверть профиля, что совершенно не помогло скрыть плотно сжатую, подрагивающую челюсть.       Какёин не любил показывать свои чувства. Он, в принципе, скептически относился ко всему, что имело намёк на публичные эмоции, будь то печаль или безудержная радость. Не потому, что боялся любопытных взглядов случайно попавших в поле зрения людей — Нориаки не преследовал цели поддерживать образ «загадочного, холодного подростка, слегка заблудившегося в мире своих бушующих гормонов».       Причина была куда эгоистичнее и в некотором роде стыдливее обычной стеснительности. Чувства чужих ему людей для него отчасти являлись пустым звуком, но поп-культура внушила ему, что так быть не должно, однако он сам не имел ничего против того, чтобы всем было плевать и на него. Просьбу прислушаться к чьим-то чувствам он приравнял бы к требованию пойти исполнить виртуозный аксель на льду, не разбив себе голову.       Но это не значило, что Какёин этих чувств никогда не испытывал. Он смотрел на Джотаро, его подёргивающееся в подозрительных спазмах лицо и вспоминал, как его впервые отругали за то, в чём он не был виноват. Ком в горле рос пропорционально скорости нарастающей злости матери, пока она разговаривала с учительницей по телефону, а потом маленький Нориаки точно так же, как его друг, крепко сжимал кулаки в своей комнате и кусал губы, чтобы не расплакаться от такой несправедливости, избежать которой не мог — мама ему не верила, а если бы и поверила, то пути назад уже не было, извиняться перед ним никто не будет, пусть Какёин всегда и хранил крошечную надежду, что произойдёт чудо и его услышат.       — Можешь снова придуриваться и психовать сколько влезет, — наконец ответил ему Джотаро, — но я бы попытался ещё раз. Столько раз, сколько потребуется, чтобы ты понял, почему так произошло.       Стало невыносимо тошно.       Джотаро влюблён.       А Какёин…       Нет.       Тот Нориаки, что должен быть на его месте и теперь жил глубоко в нём, наверняка сейчас бился в рыданиях и кричал, пытаясь донести до способной лишь хлопать глазами бестолочи тысячу напоминаний, почему он должен остаться, но Какёин его почти не слышал за диким стуком сердца, что закладывал уши, и лёгкими рвотными позывами из-за сильнейшего волнения, что он испытывал в своей жизни.       Он просто хотел иметь друзей.       Доверял ли он себе?       У него был лишь один правильный ответ, чтобы дать себе шанс.       — Ты напомнишь мне?