Три месяца до лета

Со дня поцелуя под ивой прошло ещё дней пять. И судьба, видимо решившая поиздеваться над Володей — вновь все время их разводила. Видится они не перестали, но наедине почти не оставались, а если и оставались — никто не решался заговорить о произошедшем. Причину своего молчания Володя прекрасно знал — страх, стыд, вызванный неполным принятием своей сути и чёрт знает, что ещё. Юрина же оставалась тайной покрытой мраком. Володя до последнего не хотел признавать, но он до дрожи на него злился. «На кой черт он это вообще сделал, если даже не хочет обсудить?! Зачем теперь избегать меня? А может ему страшно? Да ему плевать! Если бы он хотел, если бы я был ему хоть капельку дорог — он бы давно сделал это!» Эти мысли, зачастую посещавшие его по ночам отобрали сон, который он тратил на поэзию и не мог компенсировать после обеда из-за адской жары. За всё это время он настрочил так много, что материалов в заметках и на различных бумажках с головой хватило бы на несколько новых циклов или даже целый сборник — настолько его расперало от гнева, скорби и жажды одновременно. «Жажду я боли твоей и гнева Крика и стонов твоих бессильных.» — начиркал в тетради перед выходом на завтрак и спрятал лист в нижнем ящике общего письменного стола в надежде, что никому из соседей не вздумается туда заглянуть. В столовой он случайно встретился с любимыми «шоколадными» глазами. Они смотрели на него дольше, чем предпологалось и не так, как он ожидал — не холодно и зло, а тепло и ласково — это выводило из себя пуще прежнего. «Зачем? Зачем, зачем, зачем?!!!» — зачем игнорировать, но смотреть ТАК? Зачем играть каждый вечер перед сном? Зачем целовать? Зачем это все, если Володя был, есть и будет ему никем? Но одна мысль успокаивала. Возможно, нужно ещё немного времени. По крайней мере поцелуй был достаточно убедительным. *** Из дневника Володи: 4.07.2019 На часах далеко за полночь, а мне не спится. Щеки горят и дрожат коленки. Мне так стыдно говорить об этом, но я закрываю глаза и вижу тебя. Оголённого, чистого, без единого телесного недостатка. Чувствую твои руки по всему телу, твое дыхание на своей шее как тогда, когда ты просил обнять. Задыхаюсь от твоих поцелуев таких, как тогда, под ивой, и ещё более жарких. А потом открываю глаза и осознаю, что все это — мираж. Стихает музыка (не может быть без нее в моих грёзах наших ночной) и нет больше ничего: ни жара, ни этих видений. Только боль и горечь. Будьте моей ночной симфонией, Маэстро, а если не желаете — сделайте меня своей. Ваш. Владимир Давыдов. Слезы. Ещё более горячие и горькие ручьями стекали по Володинвм щекам прежде, чем он успел поставить точку. На часах действительно было далеко за полночь, но ни о каком сне и речи быть не могло — он слишком зол, разбит и возбужден, чтобы спать. Желание сейчас только одно — достать Юру, где бы он не был и, то ли вылить на него весь гнев, что жёг его изнутри, то ли схватить за этот чёртов галстук, прижать к стене и потребовать, чтобы его отимели прямо здесь и сейчас. Не до конца понимая что делает, он вырвал лист с последним письмом из дневника, сунул его в карман черного худи, в которое был одет из-за неестественно-холодной для июля ночи и, взяв из того же нижнего ящика ключи от кинозала, доверенные Юрой — на цыпочках, чтобы не разбудить соседей вышел из комнаты, а в последствии из корпуса. О том что его поймают Володя не переживал. По словам других старожилов лагеря, с которыми успел пообщаться, ночью лагерь обходит только один человек — старый и даже древний зав.хоз Саныч. По словам тех же старожилов — слепой и глухой, так что проскользнуть мимо него даже Володе не составит труда. План его был банальнее некуда — оставить письмо на видном месте в кинозале и, с расчетом на то что Юра приходит туда ещё до завтрака и увидит записку — вывести на разговор. Плевать с каким исходом. Уж такое он точно проигнорировать не сможет. Щёлкнул замок, скрипнула дверь. Володя заглянул в кинозал и сделал шаг. Пол скрипнул ещё сильнее и внутри помещения что-то зашумело, заставив Володю застыть на месте. — Кто здесь?! — зло и грозно крикнул знакомый голос. «Юра?.. Что он делает здесь так поздно?..» — заняв себя этими мыслями вместо действий, Володя застыл. Тем временем послышался звук приземления и широкие шаги. Щелчок — и яркий свет ударил в глаза. Володя сощурился и сильнее сжал страницу дневника в кулаке. — Володя?.. — в свете фонаря было плохо видно, однако по голосу было понятно, что Юра очень встревожен — что ты здесь делаешь?.. Щеки залились краской. Стыдно! Как же стыдно! Ответить правду просто язык не поворачивается. — Эй… — Юра присаживается на колени, чтобы быть с ним на одном уровне и опускает фонарик, чтобы он не светил в глаза. — ты можешь рассказать мне все, помнишь?.. Голос успокаивает, внушает доверие. Володе не хочется ничего говорить, однако рука, с зажатой в кулаке страницей сама по себе тянется к Юре. Тот молча смотрит на этот немой жест и накрывает крошечную Володину ладошку своей — большой и теплой. Под ее тяжестью кулак сам разжимается и сотню раз помятая страница оказывается в Юриной руке. Тот молча направляет на нее фонарик и начинает читать. Володя не знает что делать. Он не может разглядеть и понять Юрино выражение — оно то сосредоточенное, то безразличное. Молчание длилось целую вечность, прежде чем Володя понял, что должен сказать хоть что-то. — Я… Юр я… Я не хотел чтобы ты видел это. Чтобы ты узнал об этом так, как узнал. Я. пойму если стану противен тебе. Я понимаю, что тот поцелуй ничего не значел, но. — он запнулся понимая, как нелепо звучит. Не может собрать и двух слов в кучу, начинает говорить тише — пожалуйста. Если. если это была не шутка, не попытка издевательства или ещё что-то — он замолк, словно собираясь с мыслями — сделай это со мной. Прямо здесь. Сейчас. — он посмотрел на Юру настолько серьезно и пристально, насколько это вообще возможно. Юра долго молчал, но в конце концов заговорил. Так же тихо и серьезно. — Я не хочу, чтобы ты потом жалел об этом — начал грубым, почти загробным тоном — не уверен, что я хороший кандидат на роль твоего первого. — Это не тебе решать! — Володей завладело второе после страсти и безысходности чувство — гнев. — я верю тебе. И я люблю тебя! И больше всего на свете хочу чтобы это был ты! Просто скажи. ты этого хочешь? Опять долгая, убийственная для Володи пауза. — Да. — тихое, медовое, горячее «да» прозвучало и растворилось в окутывавшем их обеих сумраке, а дальше Володя просто потерял голову. Сомкнул руки на его шее и один за другим смаковал горячие поцелуи, посылая возлюбленному новые прежде, чем он успевал отвечать. Он забыл кто он и где находится. Не существовало больше ничего: только он и Юра. Его руки, большие, тёплые, самые лучшее на свете. Его губы — самые сладкие и желанные. Он не знал, правильно ли поступил, что делает это сейчас. Не был уверен и в том, что он для Юры что-то большее, чем просто летнее увеличение. «Ну и пусть!"скандовал внутренний голос, когда обнаженное тело накрывали одна за другой горячие волны, а пальцы дрожали, почти до боли сжимая под собой любимые загорелые плечи. К чёрту все это! Важно лишь то, чего он хочет прямо сейчас и что прямо сейчас он счастлив.