Просто побудь рядом

Совершенно безответственно он ставит телефон на режим полёта, кидает его в карман дедовской рубахи и подтягивает зассанные треники, на честном слове держащиеся на бёдрах — но в рот ебал Шастун ремни, ублюдское ощущение скованности. Он скован был весь год, а теперь — пришла пора выдохнуть. Наконец-то. Где-то у сарая бесятся котята, по пастбищу гуляют коровы, у будки отлёживают бока два тучных алабая. Чуть дальше — лес, густые шапки деревьев горят зелёным, ветер приятно обдувает лицо и запахом свежести, смешанным с перегноем, ласкает нос. На небе собираются вечерние тучи. Антон стоит посреди участка с кружкой чая, дожёвывает испеченную бабушкой ватрушку и смахивает с небритых щёк крошки. Ему… спокойно. Достаточно нанервничался и набегался за время, что жил и работал в Москве, чтобы теперь, наконец, — наверное — не чувствовать себя виноватым за то, что пока все продолжают суматошно белками крутиться в своих колёсах, ебашат по пятнадцать часов в сутки и чего-то добиваются, он — трогает траву и пьёт чай, а не снотворное, чтобы поспать больше четырёх часов и не слоняться полночи по квартире, съедая себя мыслями совершенно разными — от навязанной необходимости жениться до необходимости въебать день на съёмки в каком-то сомнительном бьюти-шоу от ТНТ. Собаки продолжают лениво валяться — только дёргают обрезанными ушами и единожды тяфкают, пока где-то в задней части дома слышится треск веток, ломающихся под чьими-то ногами. Чьими-то — вполне конкретными, Антоном ожидаемыми, встречаемыми нежной улыбкой. — Ты откуда? — он продолжает просто спокойно улыбаться, видя, как через электропастух переступает успевший где-то запыхаться Арсений, и делает навстречу шаг. Антону лень не то что эмоции показывать — испытывать их, хотя от появления Арсения в поле зрения, как и раньше, внутри теплеет — в этом плане ничего не поменялось, просто состояние такое, будто он — листик, подхваченный ветром, летает в воздухе и плавно кружится, неторопливым зигзагом опускаясь обратно на землю. Ну, или пакет. — Да через палисадник зашёл, — машет куда-то себе за спину, подходит, сумку кидает на большую качель, туда же садится. — Ужас, боже, я все ноги убил, пока по колдобинам и кочкам вашим добирался от остановки, — снимает кроссовки сразу вместе с взмокшими следочками, суёт внутрь, вытягивает ноги, пятками касаясь холодного бетона, и откидывается на спинку, в облегчении выдыхая. — Ты б позвонил, я бы на дедовскую таратайку сел да подвёз бы тебя. Антон в молчаливом предложении протягивает Арсению кружку с чаем — тот забирает, пьёт, морщится и отдаёт обратно. — Ты пересластил и убил весь вкус чая. — Ой, ценитель нашёлся, тоже мне, — фыркает и садится рядом. Оба замолкают: Арсений затылком откидывается на бортик качели, мерно дышит и держит закрытыми веки, Антон — наблюдает за ссущей себе под копыта коровой, и ему было хорошо и до приезда Арсения, но в его присутствии становится на несколько процентов спокойнее. — Как добрался-то? — спрашивает Антон. — Не на автобусе, надеюсь? — Не, ты что, такси брал, — Арсений открывает глаза. — Обеднел на две тысячи, но добрался в относительном комфорте и такой же относительной безопасности. — Ты по-прежнему мог попросить меня… — Ну зачем же я буду тебя отвлекать? У тебя тут, вон, целый зоопарк, и каждого нужно приласкать, — он глазами выискивает жертву — и: — Эй, Веля, иди сюда! Молоденький алабай заинтересованно поднимает тяжёлую голову на источник звука и машет обрубочком хвоста, как только видит подзывающего к себе Арсения, и Антон его понимает — он бы тоже сломя голову побежал к голубоглазому, ебать какому красивому мужику, который ещё и улыбается так ярко, что солнцу впору бы заволноваться — конкурент он достойный. — Он тебя вылижет с ног до головы, — то ли предупреждает, то ли просто сообщает Антон. — Ну хоть кто-то. Сучит. И по этому Антон действительно скучал. Он тихо крякает, ленясь напрягаться даже для полноценного смеха, хотя ему правда смешно, и переключается на подошедшего к ним Велеса, уже выкатившего язык и уткнувшегося носом куда-то Антону в коленку. Арсений тянет к нему руки, то ли специально, то ли всё-таки точно специально ненавязчиво наваливаясь на Антона, плечом упираясь ему в плечо, и проводит пальцами по собачьей переносице, по лбу, по загривку, переходит на шею и добирается до холки, сворачивает за ухо — чешет левое, пока Антон — правое. Велес заваливается — падает в ноги, выпячивая пузо и тушкой придавливая к бетону стопы обоих, и Антону-то всё равно — он в галошах, а босой Арсений шипит и пытается ноги то ли вытащить, то ли переставить — видимо, камешек попал — и верной мыслью оказывается вторая. Лапой пёс чуть не опрокидывает отставленную под качель кружку с недопитым чаем. — Хороший мальчик, хороший, — Шаст чешет шерстяные бока, улыбается, сопит. Пёс сопит тоже, и в этом они похожи. — Он как-то слишком рад тебя видеть, — кивает Арсений на довольного пса, намекая на вылезший пенис, и беззвучно хихикает. — Точно ли меня? — Антон вскидывает бровь, лицом поворачиваясь к так же нагнувшемуся к собаке Арсу. — Нас? — Перепидорили мы тебя, Велька, — картинно вздыхает. Арс пропускает смешок, пихает плечом. В извечной московской беготне, в бесконечном достигаторстве, в суматохе — во всём этом Антон нередко пренебрегал временем, необходимым каждому, у кого есть, на кого его выделять, чтобы восполнять пробелы и заполнять пресловутый стакан, из которого под воздействием дел с космической скоростью испаряется вода. Ему не хватало семьи, в особенности мамы, не хватало Арсения, не хватало друзей, с которыми можно взять и завалиться в бар, посмотреть футбол и попить пивка, а не перекинуться парой слов не о работе в перерывах между той самой работой. Антон не нуждается в больших компаниях и в постоянном общении с людьми — он спокойно может без этого прожить достаточно большой промежуток времени, он даже устаёт, когда общество вокруг уж слишком увеличивается в своих размерах, и социозависимым назвать себя не может точно — он полная противоположность, так сказать, антоним. Но что касается близкого круга — ему действительно мало, и если в определённый момент он себя на этом «мало» ловит, осознаёт, что уже больше полугода не виделся с мамой и две недели — с Арсением, то мысль его эта не отпускает до тех пор, пока он не купит билет в Воронеж и не вытянет Арсения к себе в Москву. Грызёт-грызёт-грызёт, капает на мозги чувством вины и горечью одиночества, и хоть с головой в работу уйди — не поможет. Антон в близких нуждается. Они его наполняют лучше, чем рубилово в Фифу с коллегами в офисе или шашлык с запечённой на мангале картошкой и свежими овощами в лучшей шашлычке Москвы. Сейчас на кухне кружит у плиты мама, пока бурлит в кастрюле борщ, отчим со сводным Антоновым братом уехали косить сено для коров, где-то в сарае копошится дед, а бабушка вяжет носки, параллельно обсуждая с мамой, как сосед, дядь Боря, словив белку, полез на яблоню и упал, сломав ногу — с Антоном она тоже успела поделиться, и ему, честно, побоку, но её заливистый смех стоит вообще всего. А по правую сторону — прижавшись, сидит Арсений, гладит собаку и искрится, улыбкой растапливая в Антоне то, что за время его отсутствия успело застыть. — А где все твои-то? — спрашивает Арсений, лёгким толчком плеча привлекая к себе внимание. — Бабушка с мамой дома, дед в сарае был, когда я последний раз его видел, а Олег с пиздюком за сеном уехали. — Нужно пойти хоть, поздороваться… Арсений хочет встать, но тут же плюхается обратно — Антон удерживает его за колено. — Нет, посиди ещё, — ослабляет хватку, но руку не убирает. — Успеешь ещё. А я тебя весь июнь нормально не видел — урывками только. Антон правда соскучился. Понимает он это только сейчас, когда Арсово тепло ощущает кожей. В круговороте съёмок не осознавал степень своей тоски, не задумывался, фокус своего внимания старательно смещал на другое, когда ощущал первые звоночки, неизменно ведущие к бессонницам и колючкам, которыми он обрастал каждый раз, когда ловил себя на желании Арсения увидеть и одновременной с этим невозможностью осуществить это вотпрямщас. А теперь — в голове всё на места постепенно встаёт, он понимает причину своих эмоциональных недомоганий и чувства нехватки чего-то незаменимого, словно ночью, пока он неспокойно спал, из него то самое важное вытащили, а назад не вернули. Без Арсения ему пусто. И в рот ебал Антон эту напускную самодостаточность и независимость — он без Арсения не может. Не хочет. И менять ничего не собирается. — Я тоже скучал, — совсем тихо признаётся Арсений, пальцами пробегаясь по Антоновой ладони на собственном колене — щекотно. — А чего не приезжал? — звучит как ребёнок, чей отец постоянно мотается по командировкам, а он не понимает, зачем, если дома всегда лучше, но Антон об этом не заботится — ему не стыдно звучать глупо; он знает, что Арсений его не засмеёт и не осудит. — Ты же знаешь — выпускные, корпораты, дела… — вдыхает, будто бы набираясь уверенности, и вплетается пальцами в пальцы Шастовы. — Я не смогу расстаться с Питером навсегда, как бы я того ни хотел. — Но ты же и не хочешь, — Шаст хмыкает. — Я… — И это абсолютно нормально, Арс, я это не с целью тебя подловить и осудить, — перебивает, предугадывая, что поймут его неправильно. — Для меня Воронеж тоже место силы, и я бы хоть каждый день сюда гонял, но работа блядская… Арсений поджимает губы, затем — приникает к плечу, щекой к нему прижимаясь. — Сейчас ты здесь, — голос по-прежнему тихий, — и я здесь, — вытаскивает из-под пса ногу, укладывая её тому на широкий бок, — и этот товарищ с нами. Морда такая наглая, не могу. — Хоть хуй спрятал. — Ему пяти месяцев нет! Там не хуй, а так, членик — да, Велюсь? — Арс слегка подпинывает пса пяткой. — Даже спорить не буду, — прыскнув, капитулирует Антон. — По части хуёв ты у нас спец. Сейчас он действительно здесь, в деревне, с ним Арсений и валяющаяся в ногах собака, коровы неподалёку, по-прежнему носящиеся из одного угла участка в другой котята — и, пожалуй, нет ничего важнее этого. Арсений в ответ сощуривается и предупреждающе сжимает ладонь, но быстро остывает даже в рамках несерьёзности — звучно чмокает в щеку и расплетает замочек, чтобы всё же встать, но теперь останавливает его не Антон, а активизировавшийся пёс, решивший, что стащить новый кроссовок и весело убежать с ним в зубах — идея хорошая. Хорошая — спору нет, вообще ржака и плюс сто к собачьему счастью, но Антон знает, как Арс относится к любым своим вещам — не то что к новым, и у него, кажется, в пятки уходит не только сердце, но и вообще все органы. У обоих. — Шаст… — глухо зовёт Арсений, оторопело смотря, как Велес опускает кроссовок на землю и изучающе его обнюхивает. — Так, спокойно, — Антон встаёт, кладёт ладонь Арсению на плечо. — Ща я у него заберу, не ссы в трусы, — скашивает к Арсу взгляд. — И заберись, блять, на качель с ногами — почки застудишь, дурак! Лёгким движением руки, чуть с нажимом, он заводит Арсения практически себе за спину, сам — выходит вперёд и аккуратной поступью, чтобы преступника не спугнуть и не спровоцировать его на более активные действия в отношении бедного кроссовка, надвигается на притихшего пса. Велес ведёт ухом — не глупый же он, чтобы не заметить такую шпалу, а если и заметить, то подумать, что идут на него с целью по холке потрепать — и твердо становится на четыре лапы, кроссовок оставляя аккурат по центру своей нависающей тушки, сам — раскрывает пасть и часто дышит, виляя хвостом и носом утыкаясь в воздух в поисках Шастовых ладоней, как только тот их к нему протягивает. — Вель, Ве-елес, — мягко зовёт Антон, обхватывая ладонями собачью пасть и принимаясь трепать щёки. Опускается на корточки — на один с Велесом уровень, чтобы показать, что он с дружбой пришёл, и улыбается ему, на нос дуя, как только тот лезет к лицу лизаться. — Я же говорил тебе, что чужие вещи трогать нельзя, чего ж ты не слушаешься, сладкий мой? Пёс ожидаемо молчит — только на расстоянии обнюхивает лицо и спускается ниже — куда-то к груди, и Шаст уже понимает, что произойдёт дальше, но кроссовок схватить не успевает — Велес абсолютно наглым образом ложится на него, и где-то за спиной тяжело вздыхают. — Шаст, блин, — комментирует Арс, но Антон на него даже не оборачивается. — Такой шанс был, а ты просрал. — Ага, я у него отберу, а он мне руку откусит, — бурчит Антон, продолжая беспомощно чесать псу за ухом. — Перестань, ты же фея животных — они тебя никогда ни пальцем, ни зубом не тронут. Антон набирается решимости и чешет Велесу бок, по нему же постукивая, чтобы тот повалился на другой и открыл доступ к спизженной вещи — пёс намерения считывает и, на странность, немую просьбу выполняет, действительно поваливаясь, и видя торчащий из-под собачей туши носок кроссовка Шаст на этот раз быстро его выхватывает, зажимая его между ногами и животом и отвлекающим манёвром продолжая чесать Велесу пузо. Тот на удивление быстро теряет интерес и даже не пытается вернуть себе кроссовок — и Антон выдыхает. Миссия выполнена. — Умный мальчик, хороший, — хвалит он собаку, напоследок похлопывая по холке, и встаёт, к Арсению возвращаясь. Тот действительно сидит на качели с ногами, забавно прижимая к груди колени, и Шаст, не сдержавшись, расплывается в мягкой улыбке. — Бля, Арс, — едва не спотыкаясь о стоящий рядом с качелью второй кроссовок, ругается Антон, теряя прежнее настроение, и, вздыхая, поднимает его, перед чужим лицом крутя. — Вообще на ошибках не учишься? Тоня тоже всё пиздить любит и грызть. Антон, зажимая в одной руке чужие кроссовки, а другой поднимая с бетона свою кружку, разворачивается, но не успевает сделать и шаг — Арс его окликает. — Ты куда? Приходится обернуться снова, но даже не зрительного контакта ради, а чтоб Арсову сумку с вещами заодно закинуть в дом — Арсений внимательно за ним наблюдает, продолжая прижимать к груди колени и обнимать их же руками. — Принесу тебе тапки, которые не жалко. — И накинуть что-нибудь, — ведёт плечом. На нём — одна футболка. Дома мама спрашивает, не пришёл ли кто, и радуется, слыша, что глухие звуки принадлежат Арсу — она всегда особенно его любила, как не любила даже, кажется, Позова, и этот факт каждый раз Антона сколько удивляет, столько же и трогает — надо же так попасть. Возможно, она считывала Антоново к нему отношение, а сам он тоже всегда Арсения выделял и всегда им восхищался, даже когда возникали между ними недопонимания, они раздражались и собачились, всерьёз задумываясь о том, чтобы на творческом пути разбрестись по разным тропинкам — Арсений его вдохновлял, моментами Шаст ему завидовал, пускал слюни на его эрудированность и умение заводить людей в тупик, скорость придумывания шутки и смелость — он выходил на сцену, даже когда в голове была тишина, и выдумывал на ходу, действительно импровизируя — и Шастова зависть толкала его на саморазвитие, не давала сидеть на месте и поджигала огонёк, дающий силы на шаги вперёд. Мама пихает Антону пирожок с капустой, потому что Арсений с дороги и наверняка голодный, и приносит он его вместе с такой же, как и у себя, огромной старой рубашкой, найденной на крючках, где чего только нет — Арсению она оказывается ещё больше, чем Антону, и рукава практически полностью прячут ладони — это ужасно мило. — Как давно я не ел пирожки, — Арсений даже не удосуживается проглотить, прежде чем раскрыть рот, и Антон вдруг чувствует себя дома — он чувствовал и раньше, но сейчас оно его наполняет до краёв, потому что такой Арсений, свободный и расслабленный, не боящийся разговаривать с набитым ртом и не переживающий за внешний вид, такой открытый и спокойный — он и есть дом. Антон выдыхает. Задумывается о чем-то, но тут же все мысли отпускает, когда под правой ляжкой ощущает чужие холодные стопы, морозящие даже через ткань треников — Арсений спиной прижимается к подлокотнику и втихаря просовывает ноги под Антоновы, продолжая увлечённо жевать пирожок, а Антон и не против — он обвивает пальцами Арсову лодыжку и гладит голую косточку, не скрытую джинсами. — Я так разленился за эти три дня, — скатываясь по качели вниз, чтобы удобнее сесть и затылком прижаться к спинке, говорит Антон. — Вообще ничего не делаю — только ем, сплю, смотрю как коровы срут и глажу собак. Даже в чаты не захожу, уведы отключил в первый же день и делаю вид, словно их не существует. — Это называется отдых, — чуть помолчав, чтобы нормально прожевать, отвечает Арс. — Диджитал детоксы и вне отпуска периодически необходимо устраивать, а ты, видишь, совместил, и, получается, вдвойне отдохнёшь — это ли не кайф? — Арсений улыбается. — Кайф, — согласно кивает. — Но я не могу до конца расслабиться, когда понимаю, что в Москве-то жизнь нихуя не остановилась, и пока я тут лежу и в потолок плюю, люди движутся вперёд, — поджимает губы, вопреки вновь вернувшемуся напряжению в теле Арсову лодыжку гладит по-прежнему нежно. — Даже ты эти дни работал, успел сделать кучу всего полезного, пока максимум, че сделал я — это котам корм насыпал и деду помог баню затопить. — Я не буду проводить сеанс психотерапии и пытаться донести, что ты имеешь право на отдых, потому что это и так очевидно и ты, я думаю, это понимаешь, просто… — Арсений нежно касается его предплечья. — Тебе хорошо? — и даже приостанавливает поглощение пирожка. Антон думает — а правда ли хорошо? Или сам концепт отдыха вдали от людской суеты его романтичную натуру удовлетворяет, а на самом деле — и не хочется ему здесь быть? Антон думает — насколько дебилом нужно быть, чтобы такую мысль допустить? — Давно так хорошо не было, если честно. — Во-от, — даже сквозь ткань рубашки Антон ощущает его, Арсения, тепло и поддержку. — Это перечёркивает все твои заёбы. Так и сидят — Антон сжимает Арсову лодыжку, Арсений — его предплечье, а Велес валяется в метре от них — там, где Антон его, одинокого, оставил, забрав игрушку в лице кроссовка. Ни на одни Мальдивы он не променяет обыкновенный отдых в деревне, со всеми её букашками, таракашками, коровьими лепёшками и собачьми слюнями, в которых чуть ли не буквально можно купаться. На вычищенном для туристов пляже валяться, безусловно, круто, пить пина коладу из кокосовой скорлупы и смотреть, как волны уносят тапок — тоже, как и есть вкусную еду в дорогих ресторанах и кататься на велосипедах, наблюдая за красивыми пейзажами, и Мальдивы — первое место, куда бы Антон рванул, не будь родной деревни. Он действительно проникся этим местом, Мальдивы — самый спокойный пляжный курорт, где он только был, и для него такой отдых — идеален: лежишь, на солнце греешься, разлагаешься на шезлонге и не занимаешься примерно ничем — даже ни по каким экскурсиям не ходишь, потому что тюлениться оказывается куда приятнее. Но деревня… Это нечто особенное. Здесь свой мир, ни на какой другой не похожий, и Антон искренне её любит, как не любит даже Москву и Воронеж. — А банька сегодня будет? — вкрадчиво интересуется Арсений, становясь копией заинтересованного пса. — А хочешь? — Антон рисует на губах усмешку. — Хочу! — Тогда будет. Арсений расплывается в хитрой улыбке. Три, два, один… — Отшлёпаешь меня веником? — А-Ар-рс, — осуждающе, но с улыбкой. Не так часто они проводили вместе время в деревне — буквально два раза — но банька неизменно входила в их развлекательную программу. Больше, конечно, в Арсову, потому что в их паре — он тот самый сумасшедший, кто любит перепады давления, ебейшую температуру и открытый садизм в лице дубовых веников, тогда как Антону натурально становится плохо и он чуть в обморок не падает каждый раз — кайфа не раскусил, как Арсений, но его радость от сия процесса заряжает — и Антону уже не так ментально тяжело добровольно входить в пекло, рискуя расплавиться, как Олаф по весне. Мама выносит им по стакану домашнего молока с свежеиспечённым пирогом с клубникой, и Антон даже не убирает руку с Арсовой лодыжки — мама всё знает, она их и за более серьёзным палила, поэтому не так страшно ещё разок напомнить, кто именно заполняет бо́льшую часть колбасок в категории «Отношения» в Антоновом колесе баланса. Арсений только напрягается, но мама от естественного удивления такой открытости быстро переключается на доброжелательную улыбку, болтает что-то о том, что, кажется, пирог слишком сладкий получился, и советует есть его с молоком, и она всегда так делает, когда ощущает неловкость и волнуется, но Антон знает — скоро снова привыкнет, и он сможет не сдерживать себя и свою тактильность в отношении Арсения, потому что — хочется же. Арсению в деревне тоже хорошо — Антон знает это наверняка. Ему, шиложопому, поначалу было тяжеловато заземляться настолько сильно и на некоторый промежуток времени кардинально менять свою жизнь, постоянную беготню заменяя на хуепинание, но смотря на Антона, который всё же сквозь боль, самопожирание и слёзы давал себе возможность отдохнуть физически, отдыхал тоже, и даже пробежки свои не всегда по утрам устраивал — признавал, что порой устаёт и от них, но всё же изредка бегал, Антона, в свою очередь, никогда не дёргая. Обратно они поедут вместе — уже через три дня, и звучит чертовски мало, но если об этом переживать и думать, можно всрать и эти жалкие объедки отпуска, а Антон слишком своими выходными дорожит — и Арсением тоже — чтобы допускать даже вероятность. — Арс, ты готов? — заглядывает Антон в их общую комнату, окидывая взглядом Арсения, стоящего к дверному проёму жопой и копошащегося в своей сумке. — Я забыл свой гель, — загробным голосом сообщает тот. — Помоешься моим, в первый раз, что ли. — Опять буду вонять тестостероном с экстрактом алоэ вера, — бурчит Арс, но разгибается, берёт своё полотенце, домашнюю одежду и к Антону, хмурый, подходит. Шаст не удерживается — бегло чмокает его в нос, и Арсений привычно морщится, но всё же с тенью смущения улыбается. — Ты сам по себе — монстр тестостероновый, и гель тут ни при чем. — Что правда, то правда. Дед впихивает им самогонку, добавляя шёпотом, чтобы каплю оставили и ему и запрятали где-нибудь в предбаннике, потому что бабушка за алкоголизм даёт ему по шапке в своих попытках отучить и всю дурь выбить, и Антон с этого умиляется. Интересно, кто на кого чаще бурчать будет в их с Арсовой паре, когда оба превратятся в мерзких дедов? Баня растоплена до 50°С — для Шастуна это смерть, а вот Арсений, напротив, весь светится и сбрасывает с себя одежду сразу вместе с трусами, натягивает на голову одну из банных шапок, с довоенных времён там висящих, при этом ни капли не брезгуя, и резво запрыгивает на верхнюю полку, Антона к себе скорее подзывая и сразу прося подбавить жару, на камни плеснув холодной воды. — И накапай в воду масла! — просит, по рюмкам уже разливая самогон. Антон подходит к полочке, где размещены всякие мыльно-рыльные средства. — Тут только пихта. — Вообще супер, — одобрительно кивает. — Ты когда-нибудь трахался в хвойном лесу? Вот и я нет. С ужасом Шастун на него оборачивается. Потрахаться в раскалённой бане для него — страшный сон, ад, пытка и далее по списку, с которым он лично никогда не хотел бы ознакомиться. И хер поймёшь, серьёзно Арс или мочит свои тупые, пошлые приколы. — Никакого трахаться в бане! — сразу обозначает свою позицию Антон, всё же беря с полки баночку, набирает в ковш холодной воды из огромной кастрюли и льёт пару капель. Арсений опрокидывает в себя рюмку самогонки, то ли рычит, то ли отхаркивается, то ли чёрт знает что это за звук — лицо сморщивается, а самого Арса аж перекручивает. — Крепкая, собака. На раскалённые камни Шаст выплёскивает пихтовую воду, сразу же отпрыгивая от поднявшегося облака пара. Садится рядом с Арсением, стараясь никак его не касаться, потому что жарко и так. — Смотри, — Арсений внезапно смеётся. Пальцем он указывает на свой пупок, куда натёк с торса пот, и Антон тоже фыркает, хоть это и тупо — особенно для их возраста, с такой чуши смеяться, но оба себя отпускают. И становится как-то легче. — Ты такой дурак, — качает Шаст головой, затылком прижимаясь к горячей стенке. — Если только совсем немножечко. Антон тоже опрокидывает в себя рюмку — самогон действительно оказывается крепким, но это и не удивительно — дед другие гонять не умеет, да и смысла в этом нет — какой прикол в сладкой водичке с ароматом спирта? Пот течёт ручьём уже спустя минуты две — и всё это время оба сидят спокойно, прижавшись затылками к стене и совсем невесомо — плечами друг к другу, дают организму время привыкнуть и просто отмокают, даже ни о чем не говоря, а тишину разрезая тяжёлым из-за температуры дыханием и звуками отлипающей от липовой дощечки кожи. — Слушай, — начинает Арсений, — ты никогда не думал бросить всё и уехать сюда? — Пасти коров и разводить собак? — хмыкает. — Ну… — Арсений звучит неувереннее. — Это довольно прибыльно. — Не, — Антон качает головой. — Какой из меня фермер? Я дрова-то колоть не умею. — Всё приходит с опытом, — жмёт плечами. — А ты бы поехал со мной? — голову он поворачивает к Арсению — тот смотрит тоже. Думает, что-то там наверняка взвешивает, анализирует. — Не знаю, — признается честно. Антон не знает тоже — у него вся жизнь в Москве, там деньги и новые возможности, там разнообразие и развитие, тогда как здесь — полное спокойствие и тишина, и проблема в том, что для Антона это — мечта. — Наверное, идеальным описанием моего отношения к этому всему будет то, что я не хочу отсюда уезжать, но туда вернуться хочу. — Вот и ты начал потихоньку познавать прелести жизни на два города, — грустно усмехается Арсений, ни грамма издёвки — мол, а ты мне что-то ещё говорил — не вкладывая. Антон взаправду будто бы только сейчас в полной мере с этими, как Арс выразился, прелестями столкнулся — раньше он жил в Москве и не жаловался, выбирался заграницу и, чуть чаще, в Воронеж, и тоска ощущалась, конечно, и раньше, когда воронежские выходные его подзаряжали, в маминой любви Антон утопал и быстро привыкал к жизни в человеческом тепле и комфорте, без работы и истинно московских забот, но никогда — так сильно. Кажется, действительно утомился, переработал и подошёл к краю, за который заступишь — в выгорание провалишься. Осознавать это страшно и неприятно, ведь профессия у Антона творческая, Импровизация и вовсе должна приносить только радость и положительные эмоции, а не гасить и без того потухающее, он не на заводе батрачит с графиком 7/0, чтобы ныть, и словить выгорание, элементарно даже устать для него — неприемлемо. Но как-то так получается. И виски сдавливает тот факт, что убивает его по итогу то, ради чего он самовольно когда-то убивался, при этом ощущая себя охуенно. — Поэтому ты всё в Питер свой мотаешься? Антон снова закрывает глаза и откидывается на стену позади. — Да, — просто, честно отвечает Арс, даже без всяких увиливаний, ему присущих. — Москва забирает энергию и не отдаёт, не происходит у меня с ней взаимного обмена, а в Питер я приезжаю — и второе дыхание открывается, расправляются плечи и уходит из тела напряжение, хоть я там и не галок считаю, а по делам ношусь, но устаю в разы меньше. — Галок не считаешь, — хрюкает Антон в ответ. — И баклуши тоже не бьёшь, получается? Арс цокает; осуждающе: — Шастун. Вышеосуждённый Шастун отлепляется от стенки и приближается к чужому лицу, чей владелец не успевает испугаться и отпрянуть, потому что лень оказывается сильнее ожидаемой в этот момент порывистости — Арсений только улыбается и дёргает носом, молчаливо спрашивая — мол, чиво? — Ну и вали в свой Питер, — говорит в губы, ни капли серьёзной обиды в слова не вкладывая. Он всё понимает, или, по крайней мере, старается, он на Арсения не обижается и не держит его на цепи, вынуждая постоянно быть в Москве, рядом, и пусть порой накатывает обжигающее чувство несправедливости, когда Антон возвращается со съёмок домой и вместо живого человека видит записку на холодильнике с просьбой доесть суп, а то испортится, вместе с чувством накатывает эмоция — злость, а потом — тоска и обида. Но Шаст же старается. Для них обоих и чуть больше — для себя, чтобы не мучиться от мерзких мыслей и накрученного одиночества. — Не сейчас и даже не завтра, — в губы отвечает Арсений. Поцелуй выходит солёным. Со лба и висков течёт по щекам пот, капли собираются и на носу, на бороде, что-то попадает на губы, но Антон не брезгует с Арсением целоваться — его наоборот от этой близости плавит, и у Антона нет фетиша на телесные жидкости, но всегда он считал интимным то, что друг с другом люди практикуют с течением времени и развитием отношений, а не в первый же перепих. Попробовать на вкус сперму партнёра, посмаковать на языке предэякулят, слизать каплю пота, сцеловать слёзы, ощутить его слюну не только на губах, но и на остальных частях тела, и оставить свою — на шее, груди, животе, члене, ногах… Арсов пот Антон уже наизусть выучил — он постоянно мокрый, особенно на съёмочных площадках, где нередко они ловят друг друга за кулисами, и сейчас для него это не ново, но — это же Арсений, а с Арсением всё, как в первый раз. — А когда? — отнимая у Арсения собственную нижнюю губу, обсасыванием которой тот слишком уж увлёкся, спрашивает Антон, и спереди недовольно фыркают. — Когда мы займёмся сексом без лишней болтовни, — вздыхает. — Сегодня момент уже просран. — Вообще-то, это ты у нас любитель попиздеть. И пизделку захлопывает и себе, и Арсению, снова вовлекая того в поцелуй — ленивый и неторопливый, как и общее Антоново настроение — Арс подстраивается, быстро славливает заданный ритм и не пытается его поменять, хоть и любит больше, когда поцелуи — на эмоциях. Антон сминает чужие губы осторожно, Арсений — самозабвенно посасывает его нижнюю, не щадя слюны, проводит языком и причмокивает, ведь знает, как Антон каждый раз плавится — и всё делает, чтобы до состояния нестояния — и несидения — довести, загогулиной усаживаясь и поворачиваясь к Антону больше, чем полубоком, чтобы сжать его бочок и пальцами пробежаться по рёбрам. — Арс, — удивительно, но снова прерывает поцелуй Антон. — Я тебя укушу, — грозит Арс, и Антон знает, что тот действительно может нехило так куснуть — совсем недавно на практике тот это доказал, из-за чего Шаст с болячкой ещё неделю ходил, но всё равно не унимается. — Арс. Арс — поцелуями переходит Антону сначала на щёки, потом спускается до шеи и предупреждающе не кусает даже — клычками корябает кадык. — Арс, — и снова. На этот раз Антон предпринимает более активные действия, а не просто зовёт — спрыгивает с полки и становится напротив, упирается руками по бокам от Арсения и осоловелыми глазами на него смотрит — тот тоже лишён всякой чёткости и осознанности, и то ли самогон тому виной, то ли баня, то ли усталость, то ли всё вместе — Шасту лень разбираться, но этой схожести он усмехается. — Ну что? — едва не выкатывает нижнюю губу. — Мы не будем трахаться в бане. Арсений, хмурый и недовольный, протягивает к лицу Антона руки, по щекам ведёт до висков, а оттуда — влажными от пота пальцами зарывается в волосы, зачёсывает лезущую в глаза и липнущую ко лбу чёлку назад и просто гладит. — А хотя бы подрочить? — совсем уж грустно спрашивает, не прекращая зализывать чёлку. — Арс. В ответ тот что-то бурчит и агрессивно переворачивается, на полку ложась животом и выпячивая задницу — и чёрт знает, с какой целью, но даже если сексуального подтекста в этом больше, чем того, ради чего люди ходят в баню, Антон на поводу идти у Арсения не будет — он берёт два веника, предварительно опущенных дедом в ушат с тёплой водой, обмокает их в кастрюле с холодной водой и возвращается к Арсу. Полностью игнорируя то, что так и просит, чтобы её отшлёпали, Антон мокрыми вениками ведёт от лопаток до поясницы, поглаживает бока, пробирается до подмышек, обходя задницу, по ногам — прямо до пяток, обратно — между, до паха, и на чужих стопах поджимаются пальцы, а сам Арсений — предвкушающе напрягается. Пока Арс ерзает, удобнее укладываясь, и с головы стягивает мешающую шапку, Антон вениками потряхивает в воздухе, прогревая их, а потом — прикладывает поочерёдно то к лопаткам, то к пояснице, то к ляжкам, удерживая около пяти секунд и улавливая, как потихоньку Арсений расслабляется, на его повёрнутом к Антону лице закрываются веки и перестают сжиматься в тонкую линию губы, и Антон считает это своей личной победой. И снова водит по телу вениками, разбрасывая их по разным концам — один к стопам, другой к шее, тогда как точка «сбора» — поясница. На этот раз заднице достаётся тоже. Парильщик из Антона такой себе, и он не уверен, что всё делает правильно, но в сауну Арс его таскал не раз, да и в детстве, отдыхая в деревне, за дедом он наблюдал, и в голове что-то да отложилось, поэтому — Шаст обмахивает Арсения вениками, обдавая его тело горячим воздухом, обмакивает их в воде снова и — наконец хлещет. Ну, не в привычном понимании, конечно, а лёгкими постукивающими движениями от лопаток направляется к лодыжкам, с покраснением чужой кожи увеличивая амплитуду, но и временных промежутков, в которые Антон просто вениками кожу гладит и позволяет ей отдохнуть, тоже становится больше — он против такого рода садизма, хоть Арс и просит быть жёстче и отпарить так, чтобы аж переродиться, чтобы вместе с по́том из тела вышли все токсины и приятно горела кожа. Но Антон так не умеет. Не нравятся ему ни звуки шлепков листьев о кожу, ни красные разводы, ни «ай» и «ой», со страшной регулярностью доносящиеся снизу, и пусть он понимает, что раз просят — значит, это не больно, а если и больно, то приятно — не до мучений, но… внутри — барьеры, и Антону, который в жизни и мухи не обидит, сложно проворачивать такое с человеком, которого он, чёрт возьми, любит. С лицевой частью Антон проделывает то же самое, даже позволяет себе маленькую шалость — самым кончиком, где удлиняются веточки, щекочет Арсению пах, проводя веником между ног, и едва не получает ногой в живот — Арс что-то бухтит, но то ли разморен настолько, что язык не ворочается, то ли у Антона заложены уши — он не разбирает слова, вместо попыток сделать это продолжает работать вениками, по груди постукивая совсем уж легонечко, потому что, ну — Антон её обычно целует, как её же можно хлестать? — Облей меня холодной водой, — просит Арсений, когда веники Антон убирает обратно в ушат. Арсений — мокрый и красный, он кое-как сползает на нижнюю полку и беззастенчиво задирает одну из ног, прижимая ту к груди, и даже не пытается прикрыться. На внутренней стороне бедра — банный лист. — Ты не ебнешься от перепадов температур? — спрашивает с нескрываемой опаской. — Шаст. Ладно, не сахарный же он, в самом деле, чтобы трястись буквально за всё сомнительное, что тот предлагает, и отговаривать, пытаясь уговорить на что-то более привычное и безопасное. Антон зачерпывает ковшиком щедрое количество воды из всё той же кастрюли, подходит к так и не отлипнувшему от полки Арсению, чьи глаза — закрыты и под веками подрагивают, и осторожно льёт сначала на плечи, затем — на грудь, опускает обратно чужую ногу и обливает и их, всё же обходя пах, потому что холодная вода — не так уж приятна даже несмотря на 60-тиградусную температуру, в такой-то чувствительной части тела. — И на лицо, — просит, запрокидывая голову, тяжело дышит и, в целом, напоминает тряпичную куклу, ни на что самостоятельно не способную. На этот раз Антон не спорит и двусмысленность просьбы никак не комментирует — слабой струйкой поливает лоб и щёки, чуть заливает в рот, когда Арс раскрывает губы и тянется, попадает на шею. Раскрывает дверь, впуская прохладу предбанника, поскольку в помещении становится уж совсем душно — у Антона кружится голова и колотится в груди сердце, да и Арсений выглядит не то чтобы живым и полным энергии, чтобы спокойно продолжить подбавлять жару и обмахиваться распаренными вениками. Они ополаскиваются быстро, не тратя время на мытьё головы и тела — прям с гелем и мочалкой, хотя снять с себя грязь и пот хочется не меньше, чем лечь в снег. В предбаннике наскоро обтираются полотенцами и вылетают на остывшую давно улицу — Антон в халате, Арс ограничивается домашними шортами, естественно — без трусов. И как только ощущают на коже прохладный ветер, свежесть вечера и обыкновенный запах природы, оба в облегчении выдыхают и охают, как деды. Арс предлагает посидеть на качели — оба валятся, как два мешка с картошкой, откидываются на спинку и запускают пальцы в свои гнёзда, пытаясь не то нормально уложить, не то сделать ещё хуже. — Меня выжали, пропустили через блендер, прожевали и высрали, — отчитывается о своём самочувствии Арсений, чей голос — тих и ленив настолько, что не все буквы удаётся расслышать, но Антон его понимает. — А ты как? — Всё то же самое, только ещё размазали по тошниловке и пиздец её крутанули. На плече ощущается приятно-знакомая тяжесть — это Арс опускает на него голову. — Но отходняки стоят всего, — руками обнимает Антонову правую, вздыхает. — Когда сначала вроде плохо-плохо, а потом — хорошо-о-о. Хорошо? Антон очерчивает ленивым взглядом улёгшихся на землю коров, подоенных и накормленных, полных энергии котят, скачущих в траве, крепко спящих собак, за день на жарком солнце изрядно утомившихся… Арсения, ногу на ногу сложившего, его ноги в старых тапках — странно, что не завёл свою шарманку про гигиену и грибок, который рискует он в не-своей обуви подцепить; его руки, переплетенные с его, Антона, руками… Хорошо. И разговоры — ни о чём, и тихие голоса, и приятная слабость в теле, и лёгкость в нём же — всё же баня своё дело сделала, и закрывающиеся от усталости веки, и тяжесть на плече, и тёплое дыхание Арсения у шеи, и обдувающий распаренную кожу ветерок, и горячие Арсовы ладони — в своих… Даже слишком. Антону чудовищно этого не хватало. И — окей — в Москве он тоже ловил себя на этом хорошо: были в его жизни и тихие разговоры, и приятная слабость, и Арсений под боком, но не сравнится ни одно московское хорошо с хорошо деревенским — это абсолютно разные уровни, разное настроение, разное содержимое простого, казалось бы, слова, разные эмоции и разные чувства. Нельзя сказать, что в Москве — то была иллюзия и самообман, потому что Антон был счастлив и там, просто… Не идёт ни в какие сравнения. И всё. Минут через пятнадцать мама зовёт на кухню пить чай с чабрецом. Они обсуждают с женской частью семьи что-то совсем неважное, пока дед с отчимом щёлкают семечками в гостиной и смотрят что-то про рыбалку, не затрагивают никаких социально значимых тем, даже за политику не срутся и не уходят в порицание очередного соседа через три улицы, водку любящего сильнее, чем собственных детей — за столом из негативного только сахар — он же белая смерть, и то к нему никто не прикасается, потому что несладким чаем они запивают сладкие ватрушки, да и вечер — просто мёд, где-то в душе растекающийся и склеивающий все ранки на сердце. Антон в такие моменты всегда особенно романтичен. С Арсением они сидят на одном диване, касаются друг друга плечами и коленками, и этого оказывается достаточно, чтобы осознать, насколько хорошо всё складывается. В кои-то веки они чувствуют себя свободными, им можно не прятаться и не одергивать себя каждый раз, когда ладони тянутся прикоснуться, а глаза — посмотреть чуть дольше, чем обычно делают то простоколлеги. Потому что их никто не осудит и не посмотрит косо, никто не наскринит миллион кадров и не разберёт на пиксели, на тысячную аудиторию написав, что они стопроцентно ебутся — ебутся, конечно, это давно понятно и в какой-то степени очевидно, спору нет, но хочется всё же свою к Арсению любовь сохранить и никому больше не показывать, кроме самого Арсения и — максимум — их близкого круга. — Я себя у тебя дома чувствую больше дома, чем дома, — сбито говорит Арс, стягивая футболку, исключительно приличия ради надетую, сразу, как только закрывается за ними дверь комнаты и выключается свет. Антон валится спиной на постель, охая. — У тебя дома тоже хорошо, — отвечает Антон, жестом Арса к себе призывая — тот послушно идёт, через Шастовы бёдра перекидывает ногу и усаживается сверху. — Я не говорю, что плохо, — он сразу лезет под футболку, без всяких прелюдий её вздергивая, чтобы обнажить живот, и гладит мягкие Антоновы бока. — Просто… у вас такое взаимопонимание, уважение, полное принятие… — Ну, это тоже не сразу в нашу семью пришло, Арс, ты же знаешь, — Антон гладит чужие бёдра, ведёт до талии. — Это результат многолетней работы, ссор и попыток в разговоры, — вытягивает голову в молчаливом то ли приглашении, то ли просьбе. Поцелуй. Арсений безошибочно угадывает — опускается и целует, проникая в рот сразу языком, и на этот раз Антон его в этом рвении поддерживает. Уставший, ещё разморенный после бани, объевшийся, но Арсений, чертовка, зажигает всегда, а Антон — всегда ему сдаётся. Изо рта у обоих пахнет маринованными грибами и чесноком, руки — тоже никто после еды не мыл, но это настолько неважное, что аж смешно, что Антон это для себя подмечает. Так даже прикольнее — живой секс куда лучше секса как с картинки, где не люди, а персонажи — безволосые, с идеальной кожей и красивыми гениталиями, шикарно выглядят даже когда кончают или сосут, а стонут — ну просто сок. Антон лютый приверженец настоящего — его особенно переёбывает, когда удаётся снять маску с Арса, в которой тот по привычке порой ходит даже дома, и в сексе Шаст тоже ищет жизнь со всеми её неидеальностями, неровностями и запахами чеснока изо рта. Сквозь шорты Антон оглаживает одно из полушарий мягких Арсовых ягодиц, ведёт до голой поясницы, до спины, пересчитывает позвонки — все на месте. Удовлетворённо улыбается, пока Арсений губами спускается к шее. Кусает. Лижется. Тонкой струйкой дует. Отрывается, выпрямляется, с Антона уверенным движением снимает футболку и аккуратно складывает её на диван рядом. Сам — выгибается, ладонями держась за поясницу, и сексуального подтекста в этом ноль. — Да спина затекает что-то, — отвечает Арс на вопросительный Шастов взгляд, продолжая спину разминать — корпусом поворачивается то вправо, то влево, вытягивается, руки выбрасывает к потолку. По бритым подмышкам хочется провести языком. — И болит. — Мы можем поменяться местами, — предлагает Шаст, приподнимаясь на локтях, чтобы серьёзность своих намерений показать. — И надолго тебя хватит? — хмыкает. Это вызов? В любом случае, Антон слишком ленив, чтобы вызовы принимать и кидать их — он просто закатывает глаза и стучит Арсению по бедру, чтобы тот слез и лёг на нагретое место, а Шаст — навис над ним. Без всяких поз наездников, как любит делать Арс, но и так — тоже не менее интимно. Антон решает сменить привычный маршрут и начать не с лица — с паха: он носом ведёт по коже над резинкой шорт, дуреет от запаха бани, пихты и естественного Арсова, прикусывает тазобедренную косточку, так трогательно выпирающую, и сворачивает к бочку, чтобы прикусить и его, затем — чужие руки поднимает вверх, над головой фиксирует, частично вжимая их в узорчатую стену позади, и, как и мечтал, широко лижет подмышку с отросшими на миллиметр за день волосками, слыша сверху удивлённый вздох. По плечу — до шеи, попутно сцеловывая родинки и веснушки, лижет кадык, прикусывает щетинистый подбородок и вываливает язык, касаясь чужих губ, и в облегчении сопяще выдыхает, когда Арс его понимает и скользит своим языком — по языку Антона. Мягко, мокро, охуенно. Тазом Антон ведёт вперёд, надавливает, пахом вжимается в пах Арсения, поступательные движения совершает бёдрами, больше просто потираясь, чем пытаясь трахнуть член через три слоя ткани, но обоих устраивает и это — Арс пыхтит, Антон сопит. Целуются уже нормально. Арсений двумя ладонями убирает Антонову чёлку назад, зачёсывает её, мягко поглаживая кожу головы, а пряди — сжимает. На какой-то жалкий процент Антон отпустил чёлку только того ради, чтобы Арсений так, как сейчас, трогал её, зализывал и гладил, зарывался пальцами и ненавязчиво оттягивал, чтобы кудри падали на чужое лицо и щекотали, а Арс бурчал и обещал откромсать сразу же, как только они закончат, или собирать в ублюдские хвостики, чтобы процесс не тормозила — Антон знает, что всё это шутки, не имеющие ничего общего с истинными его намерениями и отношением, знает, что Арс сам кайфует, когда Антоновы волосы лезут ему в нос и в рот, когда щекочут нежную кожу внутренней стороны бедра, низ живота, область паха, знает, что зачёсывать чёлку назад и открывать лоб, чтобы поцеловать его, Арсений любит чуть ли не до фетиша. Он всё про Арсения знает. И знает ещё, что густая щетина, уже граничащая с настоящей бородой, его не бесит — Арсений в перерывах между поцелуями трётся о неё носом и щеками, проводит губами, лижет жёсткие волоски языком. — Шаст, — зовёт Арсений, когда Антон спускается к груди и носом вжимается в волосяной островок по центру. — М? — даже не задумывается, что тот может выдать в следующую же секунду, потому что выдать Арс может любую хуйню. — Я ссать хочу. — Блять, Арс. Антон вздыхает, но всё же перекатывается на свободную половину кровати, мужчину выпуская, и когда тот встаёт и на носочках бежит к двери, бросает: — Хуй помыть не забудь, я ещё не закончил. Мышкой тот проскальзывает за дверь, обо что-то бьётся в неосвещенном коридоре — Антон с этого прыскает, затем — откидывает форточку, впуская в комнату свежий воздух, и снимает шорты вместе с трусами — стесняться ему некого, плюс раздевания — самая его нелюбимая часть прелюдии. Точнее, он любит раздевать Арсения, но точно не участвовать в качестве того, кого раздевают. По вялому ещё члену Антон пару раз проводит кольцом из пальцев. Насухую дрочить неприкольно, а мочить ладонь слюной или искать смазку — лень, поэтому Антон решает просто подождать, тем более что ждать долго не приходится — Арсений возвращается минутки через две, вскидывает бровь и снимает шорты тоже, даже от закрытой двери не отходя. — Иди сюда, стриптизоид, — зовёт его Антон, спуская с кровати ноги и садясь, и Арсений послушно подходит, становясь между. Он копошится в кармане снятых шорт, параллельно говоря: — И как вы живёте без шпингалетов? — из кармана он достает найденную где-то резиночку, отбрасывает шорты на диван и собирает чёлку Антона в единорожий хвост. — Типа, даже просто про сон если говорить — вот зайдет к тебе дед с утра, а ты кверху жопой лежишь, слюни на подушку пускаешь, а если эта жопа ещё и трусы зажует, то вообще… Антон, молча слушая, тянет Арсения на себя, мнёт его ляжки и невесомо гладит. — А если захочешь подрочить? Опустим факт существования туалетов. Допустим, днём? Под одеялом это делать? Это же жарко и неудобно, а без него — стрёмно и расслабиться невозможно, когда знаешь, что в любую минуту мама может заглянуть и позвать есть окрошку. Антон ужасный человек, потому что половину пламенной речи он благополучно пропускает мимо ушей и переживаниями не проникается — разглядывает член, виднеющиеся через крайнюю плоть венки, покрытый жёсткими волосками лобок… Лижет на пробу — от скрытой крайней плотью головки до жёстких волосков, там же оставляя влажный поцелуй, и с удовлетворением замечает, как Арсений замолкает и шумно вздыхает, совсем тихо, но всё же различимо охая. Арс сжимает Антоновы плечи. Пока одна ладонь мягким сжатием удерживает талию, второй Шаст ведёт по внутренней стороне бедра, особенно у Арсения чувствительной, и гладит, едва не касаясь промежности. Член обхватывает губами и погружает на максимум — в неэрегированном состоянии тот значительно меньше, и Антону не составляет труда уткнуться носом в лобок и вдохнуть Арсов запах, что он и делает, беззастенчиво втягивая носом воздух и едва сдерживая стон — он вкусный всегда, но сейчас, когда возбуждение тёплым сгустком собирается где-то в низу живота, ускоряется пульс и приливает к щекам кровь в возбуждённом румянце, а член твердеет, ощущения умножаются на сто и въебывают таким мощным коктейлем, что если бы Антон не сидел, у него бы наверняка подкосились ноги. И самого бы его — подкосило. Во рту член твердеет, набухает, упирается в глотку, из-за чего приходится оторваться от самозабвенного обнюхивания Арсова лобка и сосредоточиться на отсосе — Антон начинает неторопливо двигаться, то посасывая одну головку и вкруговую обводя её языком, то снова пытаясь протолкнуть член глубже, лаская и длину тоже. Арсений сверху тяжело дышит, тихо мычит, практически стонет, но рот упорно держит закрытым, чтобы звуки контролировать хоть как-то. Пальцами сжимает Шастовы плечи до красных пятен, одну ладонь переносит то на затылок, то на заднюю часть шеи, пытается толкаться, но Антон за бёдра его удерживает — разгореться можно за секунду, а чтобы потухнуть, может уйти вечность, за которую натворить можно с три короба. На языке ощущается солоноватый привкус — Шастун выпускает член изо рта и берёт его пальцами у основания, удерживая, гладит кончиком языка головку и параллельно слизывает предэякулят, пока Арсений, уже коленками упирающийся в кровать в невозможности стоять на ногах, мелко содрогается, рвано вздыхает и тихо блятькает. Мат из уст Арсения в процессе секса — лучшая похвала для Антона. Челюсть быстро затекает и устаёт — Арс то ли считывает, то ли просто совпало — он за подбородок поднимает Антонову голову и нагибается, приникая к чуть распухшим губам, коротко целует, отрывается — просит сплюнуть и подставляет ко рту ладошку, и это неловко и пошло, но Антон сплёвывает — и Арсений обхватывает его член, принимаясь торопливо надрачивать. Антон дрочит Арсению тоже. Ноги последнего всё же подводят — Арс садится к Антону на колени и касается губ снова, они целуются лениво, медлительно, сосредоточенно — Антон от такого всегда млеет, особенно когда Арсения переклинивает и к губам он чуть ли не приклеивается, присасывается пиявкой, целуя их до саднящей боли после, и до оргазма Шасту остаётся не так уж и долго. Не гладить не получается — одной ладонью ведёт вверх-вниз по члену, второй же словно изучающе ощупывает Арсову спину, лопатки, на пояснице нащупывает очаровательные ямочки, массируя их пальцами. Не гладить не то что не получается — не хочется, потому что в руках Арсений кажется настолько мягким, податливым и беззащитным, что в приятном осознании собственного на него влияния, на эту Снежную Королеву, к которой лучше не притрагиваться, сжимается сердце. Не гладить не получается, не хочется, не можется, потому что кайфуют в этот момент оба — и нужны ли другие объяснения, почему Антон с Арсением так тактилен? А тяжесть на коленях — приятная. Устаёт даже рука, но остатков сил хватает на то, чтобы в живот выстрелила чужая сперма, а Арсений не повалился на пол в оргазменной дрожи — Антон перехватывает его за спину, приобнимает, прижимает к себе, насколько это возможно… И не прекращает целовать, остаточные полустоны и поскуливания языком собирая. Антон знает, насколько важны Арсению поцелуи в таком состоянии — когда к уголкам глаз подступают не слёзы даже, а просто капельки, чувствительность тела повышается и растекается под кожей тепло, в захлёстывающих чувствах и эмоциях бьётся в груди сердце и хочется весь мир любить, потому что любимым чувствует себя он и любит сам. Даже по-прежнему подрагивая, Арсений додрачивает Антону и помогает кончить и ему. Потом — обвивает руками шею, испачканной спермой ладонью стараясь не касаться Антоновой кожи и волос, и прижимается грудью, шумно, с различимой дрожью дыша в ухо и опаляя жаром висок. Пара минут, чтобы отдышаться и прийти в себя, и пусть вышло не так эмоционально и долго, как хотелось бы после долгой разлуки, но — кому хотелось-то? Антону, честно, похуй, в каких позах и насколько громко они с Арсением трахаются — ему доставляет удовольствие сам факт секса. Факт близости. Откровенности и честности, полной открытости. Когда исчезают зажимы и напряжение, слетают маски, одежда, недоговорённости, остаются только они и поцелуи, ласковые взгляды, спокойные прикосновения и очередное осознание, что они есть друг у друга. Такое всё простое, и одновременно с тем — так сложно осуществимое. Но они нашлись, сошлись, сблизились — телесно и душевно, и теперь — вжимаются друг в друга и уговаривают пульс прийти в норму, дышат через рот и ощущают, как слипаются чуть вспотевшие из-за духоты комнаты тела. — Арс, — зовёт Антон, отстраняясь, чтобы посмотреть в лицо. — Ау? — Арс смотрит. — Пойдём завтра на речку? — Ты? — глаза округляются в удивлении. — Ты предложил куда-то пойти, а не лежать весь день пластом? — Я же щас передумаю. — Нет! — Арс едва кулаком по воображаемому столу не стучит. — Мы пойдём. А во сколько? Антон стучит Арсу по бедру — тот безошибочно угадывает жест и сползает с колен, занимая место у холодной стенки. — Ну… как проснёмся, пожрём, поебланим — и пойдём, — Антон, в свою очередь, распахивает окно и тянется к столу, хватая сигареты. — Я ещё думаю мангал взять и шпикачки какие-нибудь пожарить и с пивком бахнуть, че думаешь? Щёлк зажигалкой — сигарета загорается, Антон высовывает в окно голову и свешивает руку. Арсений подползает к нему и кладёт голову на плечо, томно, с читаемым кокетством говоря: — Шпикачки — производное от «шпили-вили», ты знал? Шаст фыркает и закатывает глаза. — И мы не будем трахаться на пляже, Арс! На двоих скуривают одну сигарету, чуть отодвинув от стенки кровать, чтобы помещались свешанные к полу ноги и без проблем можно было курить в окно. Курят молча, иногда даже ленятся передавать сигарету из рук в руки — Антон просто протягивает, а Арсений присасывается к фильтру, затягивается и выдыхает, корпусом едва не вылезая полностью на улицу, и в этом Антону видится такая ебейшая романтика, прям сцена из фильма, что его чувство прекрасного внутри ликует и беснуется. Хочется запечатлеть. Не без усилий вспоминает, где оставил телефон, обнаруживает его на диване и возвращается, перенимая наполовину уже скуренную сигарету — фотографирует сначала её в своих пальцах, затем — яблоню, одиноко раскинувшую ветви в темноте неосвещенной улицы, потом — добирается и до Арсения, щёлкая со спины общим планом и чуточку — по деталям: его профиль в сумраке, подсвеченный тусклой луной, на фоне всё той же яблони, его веснушчатое плечо, его руку на оконной ручке… Арс забирается на подоконник — к Антону лицом, перекидывает через него одну ногу и оставляет их беззастенчиво раздвинутыми, молчаливым жестом просит сигарету и красиво её закуривает, когда Антон ту ему протягивает — это он фотографирует тоже. Растрёпанный, довольный, для кадра — игривый. Всё же настоящий. Откровенный. Потому что если бы не — пригладил бы взъерошенную чёлку сразу, как только увидел бы камеру, состроил бы гримасу и обязательно бы поиграл, но не так, как сейчас — ненавязчиво и по-арсовски, а — по-арсеньевско-поповски, а разница, как ни крути и не пытайся Арсений доказать, что ничего подобного и нет, всё же есть. Отфоткав всё, что только можно, и даже себя, Антон откладывает телефон, даже не потянувшись проверить чаты и уведомления. Сигарету вжимает в пепельницу, предусмотрительно оставленную на подоконнике с прошлого раза, тушит, прокашливается, сглатывая горечь на языке. Тянется к Арсению, по-прежнему сидящему напротив — на подоконнике, обнимает его за талию и, кое-как согнувшись, щекой ложится на ляжку, пока чужая коленка упирается куда-то в грудь. — Устал? — спрашивают сверху, пальцами зарываясь в кудри, с которых давно сползла непрочно завязанная резинка. — Угу, — только и отвечает Шаст. Вытирает зачесавшийся нос о чужую кожу. — Почитать тебе сказку? — оба усмехаются. — Просто побудь рядом. Антон никогда не скрывал то, как в Арсении он нуждается. На начальных стадиях — ещё возможно, когда совместные ночёвки можно было пересчитать по пальцам, а из вещей Арса у себя дома Антон находил разве что презервативы и забытые случайно носки. Тогда он утешал себя мыслями, что ему просто кажется — что нужно, например, пожрать или посмотреть кинчик, чтобы избавиться от странного ощущения нехватки чего-то важного, что обычно его наполняет. И Арсению он врал тоже, говоря, что ему и одному норм, потому что считал, что норм Арсению — а чем он хуже? Спустя время Антон смирился — перестал врать и внушать себе всякую ересь, ничего общего с реальностью не имеющую, принял это в себе и всё чаще писал Арсению о том, что скучает. Сейчас же он с Арсением открыт по максимуму — не стесняется прямым текстом говорить о том, что его тревожит, как он себя чувствует в дни разлуки и как бы он хотел, чтобы у них было. Просто побудь рядом. И Арсений остаётся. Он бы никуда и не ушёл, если так посудить, хотя бы потому, что с транспортом, особенно ночным, в деревне наблюдаются некоторые проблемы, а телепорта у него всё-таки нет, но — Антону похер на логику, Антон счастлив просто от факта, что Арсений рядом, он не пытается сбежать в туалет или ещё куда-то, куда понесут его никак не унимающиеся ноги. Он здесь. Антон чувствует его тепло, запах, прикосновения, слышит голос и может целовать. Губами он ведёт по ноге — до коленки, чужую ногу приподнимая так, чтобы дотянуться; чмокает и пальцами массирует икру — Антон любит так делать, потому что, во-первых, ну, это Арсений, а во-вторых — Арсений смотрит на него, словно Антон — весь его блядский мир. Или даже не словно. Ведь Антон смотрит на него абсолютно так же. Когда Арсений нагибается и целует, Антон выдыхает окончательно. Ему спокойно и хорошо, и деревня всё-таки лучше Мальдив, как и Арсений — лучше вообще всех, с кем Антону когда-либо довелось быть.