Кобельеро и Кот

— Зая… Зай, — мурлычет паренек, обхватив лицо спящего ладошками, — заечка. Целует это самое расслабленное лицо, ненавязчиво трется о бёдра, на которых уселся, и наконец замечает, что заечка начинает просыпаться. Хмурится и, так и не открыв глаз, перетаскивает одну из его ладоней к губам, чтобы ласково чмокнуть и разлепить тяжёлые веки. — Чего тебе не спится? — хрипит со сна и слегка улыбается, очень уж довольный позой. Даже сам чуть трется пахом о чужой, подслеповато щурясь на него. — Твой папа скоро вернётся. — Вечером же. — А сейчас уже обед. И у меня ещё есть дела… — Коть, — стонет недовольно, в очередной раз нахмурившись, и для надёжности хватает его за длинный песочный хвост, ласково накрутив его на кулак, — какие у тебя дела, м? Они важнее меня? — Нет, но… — Мы и так не каждый день видимся. Скоро с этим будет ещё сложнее. Отец на днях продаёт квартиру, и мы съезжаем в дом всей семьёй, поэтому видеться придётся либо у тебя, либо опять по отелям шарахаться, — играет пушистым кончиком хвоста, теребит его и с особым удовольствием наблюдает, как паренька из-за его действий потряхивает. — Коть, я настойчивый — я своего добьюсь. Ты мне несколько раз уже отказывал, но давай. Давай съедемся. Я куплю квартиру — у меня есть накопления — и будем там только вдвоём. Всегда. Я могу обеспечивать нас, пока ты не закончишь свой институт, могу платить за него, ты только согласись. — Зай… — На него смотрят так умоляюще, что отказывать становится в разы тяжелее. — Давай хотя бы через годик, правда. Я обещаю, буду весь твой, просто… сейчас учёба, и мне пока трудновато. Мужчина под ним разочарованно цокает, в отместку чуть дёрнув его за хвост, и резким движением валит его на себя полностью. Наконец выпускает хвост, но обнимает двумя руками, прижавшись вплотную. Привычно утыкается носом в место за мягким остреньким ушком и дышит им, пытаясь подуспокоиться. Заечка из тех, кто всегда прав и не терпит отказов. Заечка довольно вспыльчив. И еблив не в меру. Трется о него, плотно-плотно вжимается стояком в его стояк и уже начинает кусаться, что явно говорит о степени возбуждения. — Зай, мне правда нужно в институт. — Давай разок, ну. На прощание. Время же ещё есть? И смотрит так, что хоть убейся. Если уж в одном отказали, то в другом точно нельзя. Он вздыхает и с улыбкой говорит: — Для тебя, конечно, есть. **** — Как работа? — за ужином спрашивает довольный отец. — Нормально, — пространственно отвечает Рэйсон, витая где-то там, в мыслях о своём котике, — тяжеловато бывает, времени свободного мало, зато деньги есть. — Через пару лет полегче станет, приловчишься. А как с коллегами? Всё ещё никого не приглядел? Невесту, может, какую-нибудь… Мы с Ритой давно этого ждём. — Работа, пап, — резковато отзывается Рэй, — какие невесты? Лучше скажи, как там Рита поживает. Она мне звонила на днях, рассказывала, что беременна. То ли братик у меня будет, то ли сестричка. Отец весь плывёт. Лы-ы-ыбится. — Я думал, будет сюрприз. Но раз уж она уже всё выдала… Завтра начнём вещи собирать, послезавтра, наверное, перевезем уже всё в дом. Ты же с нами, да? — Да, наверное. — Что значит «наверное»? Рита за тебя ой как переживает, всё говорит, что ты, детинушка великовозрастная, один с голодухи помрешь. Рэйсон снова морщится. Всё это, конечно, мило, но всё это напоминает о том, что он один. Никто с ним жить не собирается. Не хочет. — У Риты ж, вроде, ещё мелкий есть, да? Она говорила, школьник ещё, будем с ним мяч гонять. Он же не из этих, ну, которые в «депрессии» вечно? — Хороший малый, — добродушный смеётся папа, отставив вылизанную тарелку, — резвенький, умненький и весь романтичный такой. Сохнет по девчонке какой-то, прячет её фотки и запирается вечно с ними в комнате. Ритка пережива-ает, говорит, мол, с такой стеснительностью всю свою любовь-то и профукает. Может, тебя он послушает, донеси пацану, что в любовных делах лучше действовать понастойчивей. Он и сам улыбается. У него теперь, вроде как, будет семья, а не пустой дом и пара звонков от отца, что тот опять с Ритой. Мать умерла уже одиннадцать лет назад и… слава богу, что отец смог найти себе другую любовь. Потому что волки, вроде как, однолюбы и, потеряв любовь, навечно остаются одиноки. Такого и врагу не пожелаешь. Может, именно поэтому Рита понравилась ему сразу и заочно. Он давно не маленький, ему уже двадцать семь, есть хорошая стабильная работа, где он уже добился места управляющего, и единственное, чего действительно хочется, так это семьи. Тепла, уюта и любви. Хочется, чтоб у отца всё сложилось, хочется, чтобы Котя с ним жил. С папой-то он до сих пор, не маленький уже, живёт, ровно потому что одиноко. Съехал он сразу в восемнадцать, с друзьями. Годик с лишком веселился, попутно ещё и в институт умудряясь ходить, а потом как-то дошло, что дома всё равно лучше. Дома еда появляется сама, дома все родные и дома, конечно, намного уютнее, чем в съёмной хате. Да и отец, что нашёл Риту всего три года назад, один тоже загибался. А ему бы хотелось жить с Котей. Котя бы ему готовил, Котя бы его ждал. Котя его любит — он это видит и чувствует. Действительно очень любит, но… Но. Котя бывает беспричинно упрям. Котя у него классный. Коте только-только стукнуло двадцать один, Котя загибается на четвёртом курсе, но всё равно находит на него время. Котя, как и все кошачьи, выглядит зелено-молодо, то есть, как Ритка, и в сорок будет выглядеть на двадцать пять. А уж Котя, по-кошачьи худенький и грациозный, рядом с ним, заматеревшим волчарой, вообще ребёнок. С Котей они вместе уже почти два года, но ныкаться как мелким приходится всё время. Потому что родители их небесно-голубых отношений не поймут. Он хотел, честно хотел рассказать своим, но Рита обрадовала беременностью, и он… передумал. Ага, скажи им после этого. Не дай бог переволнуется и всё, писец котёнку. А уж у Коти… У Коти, вроде, папы нет, но мама по рассказам очень тонкая натура, поэтому… Поэтому и живут они одинокими педиками не отсвечивая. Всё это, конечно, его расстраивает, но Котя на то и котя. Котя своим невъебическим мурчанием каким-то образом решает все проблемы. За это он его тоже очень любит. **** — Ко-оть, — как только поднимают трубку, заискивающе тянет мужчина и тут же прижимается губами к сигарете, делая короткую паузу. У Коти слышны слабые шорохи и вяленькое, но довольное мычание. Он бы не удивился, если бы Котя, кисонька его, опять дремал посреди дня. — Спишь? — Я здесь, заечка, я не сплю, — сонно бормочет Котя, и так хочется залезть ему под одеяло, затискать горячее и мягкое после сна тело. Рэйсон напоминает себе, что он взрослый, что он на работе и что с Котей они всё равно как взрослые увидятся, когда будет удобно обоим. Глубоко затягивается вяло тлеющей сигаретой и выдыхает горький дым через нос. — Как учёба? Готовишься к экзаменам? — Прямо сейчас этим и занимаюсь, — с улыбкой в голосе отвечают ему. — На конспектах спал? — Это тоже один из способов запомнить, — хихикает, зараза, и явно прижимает телефон к уху плотнее. — Ты опять куришь на обеде, зай? — Курю. — Ну, зая! Я тебе каждый раз об этом говорю: неприятно мне, когда от моего любимого прёт какой-то мочой! — А ну, цыц! Когда бросишь свою клубничную сосалку дудеть, тогда и сможешь мне предъявлять. — Так кури мою! Она сладенькая и пахнет приятно. — Химозой она пахнет, ясно? И весь твой естественный запах нахрен перекрывает, но я молчу! И ты ротик прикрой, окей? Котя шумно сопит и нервно дёргает хвостом — он даже слышит, как тот взбивает одеяло. Делает последнюю тяжку, прежде чем потушить окурок о мусорку, но с курилки уходить не спешит. — Коть, ты обиделся? — Нет. — Если хочешь, я заеду за тобой вечерком, покатаемся, в отель заскочим, м? Котя молчит несколько секунд, прежде чем ответить, и Рэй явно слышит по голосу: Котя хочет к нему. — В ближайшее время… не знаю, пока не получится. На выходных, может. — Что-то случилось? — Да нет, просто мама из-за сессии переживает, и вообще расстраивать её сейчас не хочется, а у меня… все мысли о тебе, зай. Так что, если я всё завалю, это будет на твоей совести. — Ничего страшного, пересдашь, — улыбка вновь трогает губы и настроение, вроде, даже не опускается. — А если всё сдашь хорошо, то съездим куда-нибудь заграницу, к морю, только вдвоём, как тебе мотивация? — Рэй… Я люблю тебя. Рэй давит добродушный смешок. — А я тебя обожаю, киска, — шепчет интимно и тут же слышит тоненькое «мурк» в трубку. — Завтра у меня вряд ли время будет, но вечерком, если спать не будешь, созвонимся. Помурчишь для меня? — Помурчу. А ты мне хвост покажешь? — Обязательно, Коть. **** — Большой, — восхищенно цокает Рэйсон, едва выскочив из машины, — и красивый тоже. Самое то для детишек. — А то, — горделиво хмыкает вышедший встречать отец. — Зачем ты с работы-то на полдня отпросился? Не ругали тебя там? — Как зачем? Помогать с переездом. Ритка беременная, сын у неё мелкий, остаёшься только ты. Думаешь, справился бы один за день? — Давай уже, помощник, иди, — шутливым пинком поторапливает его папаша. Тут же и Рита в дверях показывается, улыбается радушно, и вскоре он уже в объятиях маленькой худенькой пумы. Сначала, конечно, его, голодного детинушку, кормят и только потом показывают дом изнутри. Всё чистенькое, новенькое, с высокими потолками и крепкой деревянной лестницей, уходящей на второй этаж. На втором, собственно, уже размещаются взрослые. Ну, чтобы подальше от детей, чтобы слышно ничего не было. Он только рад. Сам засыпает только в идеальной тишине и просыпается благодаря волчьему слуху от каждого шороха, а тут ему целую комнату выделили, и кухня с ванной рядом. Только потом, при осмотре комнат наверху, он цепляет краем глаза что-то светленькое под потолком. Голову задирает, щурится и обнаруживает такой же песочный, как и у мамки, хвостик, свесившийся с декоративной балки под крышей. — О, Ритка, твой? — шепчет, тыкая в хвостик пальцем, и всё думает, что братец-то совсем ещё малыш, раз размером с обычного кошака, когда мама целая пума. — Мой, мой, — качает головой женщина, сложив руки на груди. — Всю ночь с кем-то болтал, вон, теперь дрыхнет. Так добудиться ж его невозможно, только за ним лезть! — И что? Не боишься, что свалится? Он же ещё маленький такой, страшно как-то. — Да не маленький он. Бабка в третьем поколении кошкой обычной была, в неё и стрельнул, — весело отмахивается Ритка. — Тем более, когда кошки просто так откуда-то сваливались? Вот он и спит всю жизнь под карнизами, ей-богу, как чумной. А как носится-то по дому… С окон у меня выпрыгивает, и ищи его потом! Вон, март уже скоро, опять в загул уйдёт, не дай боже блох каких-то подцепит! Я в прошлом году уже в полицию идти хотела! Пропал, зараза, без телефона, без ничего на неделю! И бегал весь март потом куда-то, ну! Это нормально? Дитё ж ещё! Рэй тщетно давит улыбку. Как его Котя в марте носился… Орал по ночам так, что соседи наведывались, узнать, не убивают ли кого. Благо, что отец тогда с Риткой был, кошка же тоже, ну. Благо, что его Котя в загулы не уходит и самочек не ищет. Котя даже в помутнении рассудка приходит к нему. Глаза, правда, бешеные делает, когда чует запах самки в период течки, но он Котю удерживает. Котя его, только его, и Котю он никому не отдаст, даже если Котя и хочет себе самочку. Брательник под потолком дёргает ухом и зевает. Только потом, видать, учуяв чужака, весь напрягается, включая вытянувшийся хвост и наконец поднимается на лапы, глянув вниз. Сонный такой, на лапах шатается и, примерившись, спрыгивает прямо на него. Он котика узнает, ловит и смотрит на него во все глаза. А котику хоть бы хны, котик сворачивается на его руках в клубочек и заспанно глядит прямо в глаза, принявшись балдежно мурчать. — О какой! — цокает Рита, потрепав сынульку между ушами. — Ты с ним поакуратнее, Рэйчик. Этот прохвост только с виду такой миленький! Видишь, вот когда кот так неотрывно смотрит на тебя и мурчит, это значит, что он тебя гипнотизирует. Многие воспринимают это за любовь, но фиг там! Он понимает, что Рита права. Реально потому что. Потому что только что неведомым образом абсолютно подзабыл, что брательник-то охуеть какой знакомый. Котя его всю жизнь так делал. Ну, ложился к нему, мурчал и смотрел в глаза не отрываясь. Он же действительно думал, что это проявление любви, мол, приходит к нему, мурчит для него. Теперь доходит, что нихера. Гипнотизер хуев. — Константин! — недовольно ахает Ритка, когда сыночек, отдуплившись, что его спалили, даёт дёру. — Нет, ну, что за ребёнок-то такой! Ты, Рэйчик, не обращай внимание, Костик дурит просто. Может, тебя, волчару громадного, перепугался, фиг его знает. Рэйсон уже не шибко слушает. Костик-то потому что… Костик-то сука! В волчару он перекидывается просто мгновенно и несётся за кошаком через весь дом, а потом и на улицу, где побольше размаху. Кисонька испуганно орёт на кошачьем и, заприметив ближайшее деревце, на него и залетает под самый верх. Из горла вырывается жуткое рычание, а передние лапы уже упираются в ствол крупного дуба. Кошара издаёт утробный звук, нервно дергая хвостом из стороны в сторону, и вдруг с шипением бьёт его лапой по носу. Лапкой без когтей. Любит же Котя. Но он, разъяренный, с брызжащей из пасти слюной, натурально на Котю кидается, едва не переломив мощными челюстями мелкую тушку надвое. Благо, что Котя быстрый. Котечка залезает повыше и перекидывается в полуформу, всё ещё глядя на него огромными испуганными глазищами. — З-заечка, а т-ты что тут… делаешь? Ушки у Коти плотно прижаты к голове, а хвост безвольной ниточкой свешивается с ветки. На хвост он и зарится. Котя замечает это упущение слишком поздно, чтобы успеть убрать. — Рэй! — звонко визжит Котя, распахнув глаза в ужасе. — Рэйсон! — тут же слышится и крик отца, вышедшего угомонить их разборки. К отцу он уже прислушивается. Отец старше и сильнее, а в голове волка инстинктивно забиты стайные повадки, поэтому отступить просто приходится. — Да что на тебя нашло?! — рычит отец, отпихивая его подальше, и наконец снимает кошака с дерева. — Не смей! — вновь вкладывая в голос стали, шипит папа, когда замечает, каким взглядом он провожает Котю. А он Котю отпустить не может. Задрать хочется ублюдка. Котя ему на один зубок, то есть котик-то размером примерно с его волчью башку. Взять просто в зубы щупленькую тушку и перекусить надвое. Или на волчий член насадить котеночка, чтобы разорвало нахрен. Чтобы прочувствовал, сучонок, что чувствует он. Домой идти не хочется. Он слышит, что папа льёт Ритке, что они с Котей просто играют. Котя усиленно кивает и сваливает как можно быстрее. Опять под потолок, наверное. Он перекидывается всё ещё под сраным дубом, нашаривает в кармане домашних штанов пачку сигарет и выбивает одну, зажимая губами. Тут же привычно мелькает мысль, что Котя опять будет ворчать, но, как доходит… Ничего не ломает, наверное, только потому что Ритка беспокойно высовывается из дома, оглядываясь в его поисках. Когда они наконец встречаются глазами, он лишь кивает на сигарету с улыбкой, как бы обещая, что вернётся после того, как покурит. Рита качает головой и успокаивается окончательно. В отличие от него. И уж кто как ни Котя знает, что он никогда не успокаивается, пока не добьётся своего… Костик забивается в собственной комнате, и вытаскивает его оттуда только мать к ужину, где они старательно не встречаются взглядами. Он себя знает, и Котя его знает. Знает, что кинется тут же, наплевав на всё. А потом папаша тактичненько утаскивает его на улицу под предлогом покурить. — И какого это черта было? — Не знаю. Коротнуло, — пожимает он плечами с самым беспечным видом. — Может, гон близко, вот и несёт. — Коротнуло? И почему именно на брате коротнуло? Он хмыкает, приложившись к сигарете, и вновь пожимает плечами. — Да похож кое на кого пиздец. Я чё-то попутал сначала. — У тебя проблемы? — Не, не, там просто старый знакомый. Сам понимаешь, нехороший знакомый. Ну, и переклинило чутка. Никто же не пострадал, да? Значит, нормуль. — Хорошо… Допустим, всё так. Но, Рэйсон, если я ещё раз замечу агрессию в его сторону, то попрошу тебя съехать. — Я понял. Всё понял, — скалится сын, по новой затягиваясь. — Наверное, и правда скоро съеду. Квартирку только поприличней найду, а то засиделся я что-то под твоим крылышком. Невесту найду… — Тоже неплохо. Только про нас не забывай, ладно? Я ж тебя знаю: либо работой заживешь, либо в разгул уйдёшь от одиночества. — Да ты не волнуйся, пап. Я ничего и никого не забуду. **** Прямо с утра он и сталкивается с Котей в ванной. Котя весь замирает как суслик и ждёт. Замок на двери его усилиями щёлкает в унисон с тяжело сглотнувшим Котей. Он опирается поясницей о раковину и пронизывающе смотрит в округлившиеся глаза. — Зай… — Не смей, Константин. — От собственного имени Котечка вздрагивает. — Сколько тебе лет? — Зая, я… Я не хотел, правда. Я не знал, что… что он твой отец, я… — Да меня не ебет, Коть. На вопрос мой ответь. — Семнадцать. Ну, полтора месяца назад исполнилось, мы с тобой ещё праздновали… — И, получается, когда мы встретились, тебе было… — Рэйсон бледнеет. Мгновенно просто. Потому что встретились они впервые полтора года назад в каком-то клубе и там же сразу перепихнулись, потом слово за слово и… — ТЫ ЕБАНУТЫЙ?! — орёт натурально жутко и тут же хватает братца за ворот. — Ты ебанутый, я тебя спрашиваю, ублюдок?! Да меня посадить из-за тебя могут, ты это своей тупой башкой понимаешь?! И всем будет плевать, знал я там, блядь, или нет! — Ничего не случилось бы, зай. Я бы никогда… — Никогда. Вот именно что никогда больше не смей заикаться, что я был в твоей жизни. Познакомились мы вчера, братишка, — последнее слово едва ли не выплевывает. — Рэй… — Заткнись бога ради. Я всё ещё злюсь. И буду злиться всю оставшуюся. Он смотрит на поникшего Котю, у которого, как и всегда, непроизвольно вылезли ушки с хвостом, и всё ещё не может принять, что всё. Была у него любовь, счастье, семья, а теперь ничего из этого. Если бы так не душил гнев с обидой, то он бы, наверное, решил всё это мягче. Спокойно поговорил бы с Котей, объяснил, что… всё. Нельзя. Потому что хер ещё с возрастом, а вот родство, хоть и не прямое… Это всё. Если хоть одна душа узнает… Не дай бог выкидыш какой случится у Ритки, отца вообще инсульт хватит, и всего хорошего, Рэйчик, мы больше знать тебя не хотим. И хорошо, если только его выгонят, только от него отрекутся… Он бы сказал, что просто запугал Котю и, может, Котю бы даже не затаскали по больничкам. Может, даже заяву на него не накатали бы… Нельзя. Совсем-совсем. — Иди. Котя идёт. А он любит Котю. И страшно, что это может быть та самая любовь, которая навсегда. Потому что никогда-никогда не чувствовал подобного не с Котей. Не зря же, блядь, волки однолюбы. Выходит он из ванной минут через двадцать, одевается и идёт на кухню, с Ритой попрощаться. Рита шипит на сыночка, вяло ковыряющегося в тарелке, и с помощью физической силы пытается впихнуть тому бутерброд. Он бы посмеялся, если бы не… всё. — О! — Рита улыбается ему, одной рукой зажимая сыночке рот с впихнутым бутербродом внутри, а другой нос, чтобы наконец начал жевать. Котя, не желая задохнуться, жуёт. — Я крики какие-то слышала. Костя сказал, что ничего не знает. Ты не слышал? — А, это я бокс в ванной смотрел. Оттуда, наверное, — жмет он плечами, плюхаясь за стол, и тут же с жадностью нападает на свежие блинчики с вареньем. — На работу? — Рэй утвердительно мычит с набитым ртом. — Подвезешь Костика до школы? Тебе же по пути, вроде. А то мне всегда приходится крюк из-за него делать. — Мам! — взвизгивает Котя, и Рита, воспользовавшись тем, что сыночка открыл рот, запихивает туда оставшуюся часть бутерброда. — Ну, вот и славно, — улыбается, сыночку по светлой головушке гладит, а, когда тот наконец дожевывает под чётким присмотром, убегает куда-то в гостиную, чтобы вернуться с знакомым бесформенным рюкзаком в руках. — Ты только, Рэйчик, смотри, чтобы он в школу пошёл, а то подвозишь его, вроде, до входа, а потом оказывается, что в школе он так и не появился. А у него, вон, экзамены уже через три месяца. Даже не знаю, в какой институт его впихнуть. — Да уж впихнем куда-нибудь. Я по старым связям подсобить могу. — Правда? Было бы чудесно. А то голова-то на плечах есть, Костик у нас мальчик умненький и рисует — загляденье! — но вечно не о том думает. То у него девчонки на уме, то гулянки, то игрушка какая-нибудь новая выйдет, он и засядет за компьютером на неделю! — Знаем мы таких, знаем, — пристально смотря в кошачьи оранжевые глаза братца, улыбается Рэй. Рита уже плавно смещается вместе с ними к выходу, отдавая рюкзак почему-то ему, а не сыну. — Вон, только вчера тебе рассказывала: всю ночь с кем-то болтал! Всю ночь! Потом, естественно, в школу никто не идёт, целый день спит и ни о каких экзаменах не думает! Он что-то угукает, пряча усмешку, потому что и сам вчера целый день был довольно сонный. Член себе уже стёр этими ночными разговорчиками и не один он. И нихера не получается долго злиться на Котю. Ни-хе-ра. И яйца уже как-то тянет. Телу ведь похеру, в каких они отношениях. Тело хочет Котечку. И телу пиздец непонятно, почему это Котечка до сих пор без его члена в маленькой упругой попке. Да и взгляд — чего уж там греха таить? — привычно приклеивается к той самой попке, когда Котя нагибается завязать шнурки. Благо, что Ритка этого не замечает. Они идут к тачке, он всё ещё тащит рюкзак, пахнущий Котей. А Котя привычно усаживается на пассажирское. Естественно, блядь, в машине куча Котиного барахла. Вся машина — Котина территория, то есть подстроена абсолютно под него. Полтора года постоянно виснут в тачке вдвоём, и ничего удивительного нет, что здесь Котя чувствует себя комфортнее, чем в новом доме. Разваливается на сиденье, ремень, естественно, не пристегивает и забирает у него рюкзачок, вытаскивая свою клубничную сосалку. Курит, как и всегда, на похуях, а, как замечает его взгляд, лишь давит тихое «чего?». — Да ничего. Маме, может, рассказать твоей? — Зай!.. Ой, то есть… — Переучивайся, переучивайся. Отца инсульт хватанет, если услышит, что ты меня так зовёшь. — Рэй, — Котя заметно морщится, — не трахай мне мозг, окей? И у нас, вроде как, любовь… была. Так что не надо меня травить. — Это забота называется. О брате. Котя что-то недовольно мычит, но курить не прекращает. Он тактично закрывает на это глаза. Ну, сам-то курить начал намного раньше. Котя привычно тянется включить свою музыку через блютуз. Их точнее музыку. И очень уж хочется по привычке зарулить в безлюдный переулок и зацеловать Котю до стояка. Ну, может не только зацеловать… Котя не стесняясь посматривает на него. Март уже близко, и Котя особенно чувствительный. И особенно похотливый, уж ему ли не знать… Всё ещё тяжело принять, что Котя… ребёнок. Конечно, он у Коти первый — он это знал. Но не знал почему. А Котя быстро всему учится. И трахается Котя божественно, будто желания его угадывает. Не зажатый, слегка стеснительный, может, в некоторых вещах, но практически всегда готовый на эксперименты. Может, потому что это он Котю всему учил, поэтому и складывается в постели всё легко. Может, потому что давно знают тела друг друга. — Зай, стопарни у ларька, курилку купим. Он послушно останавливается, выходя с Котей. На автомате больше. — Курилку, пожалуйста. Вон ту, вон ту, да, клубничную. Как нет клубничной? Ну, давайте тогда ананас, — оборачивается к нему, мельком глянув в глаза. — Ты будешь чего-нибудь? — Да нет. — А, и кока-колу ванилу, ноль-пятку, пожалуйста! — забавно кричит Котя в маленькое окошко, прежде чем снова обернуться к нему. — Зай, дай 852 рубля. Он даёт. Всегда даёт. Ну, Котя ещё учится, поэтому у них разногласий по этому поводу никогда не было. В начале отношений Котя еще чё-то вякал типа «я сам», а потом привык. — Ты на работу-то не опоздаешь? — когда они возвращаются в машину, спрашивает Котя, присосавшийся к бутылке. — Да хер с ним, Коть. Котя жмёт плечами. И нет никакого ощущения, что что-то изменилось. Что «расстались». Что, блядь, братья теперь, вроде. Котя лезет чмокнуть его в губы на прощание и, только вылезши на улицу, понимает, что сделал что-то не то. Мельком глядит на него и шустренько сваливает к школе. К школе, блядь… **** Они старательно корчат семью уже недельку и всё, вроде, нормально. Нормально, что Котя так и зовёт его заей, так и не может избавиться от привычки целовать его и периодически вкидывает в родительские разговоры что-то типа «так Рэй же не любит персики, от пуха этого вечно отплевывается — он только нектарины жрёт». И ни у кого пока что вопросов не возникает, откуда это Котя знает о нем больше, чем родной отец. Пока что. А Котя держать язык за зубами не может. Неспециально, конечно, но как выкинет что-нибудь… — Ой, сегодня такие рубашечки симпатичные видела! Прям Рэйчику на работу! Размер только, какой у него. 54-й, наверное, как у отца. — Да ну, Рэй, конечно, крупный, но не толстый же. Пятьдесят второй возьми. Если не маломерит, то сядет как влитая. — Думаешь? Мне кажется, 54-й лучше всё-таки… — Да знаю я! Сам ему!.. — Что сам? — Рубашку сам… застирал недавно, он попросил. Котя пытается держать дистанцию. И он пытается. И секса ужасно хочется. Со своим Котей, который, вроде, под боком, в соседней комнате. Хотел же с ним жить, вот и живёт… Бойтесь своих желаний называется. В общем, через полторы недельки, в дождливую субботу, он просыпается ближе к полудню и понимает, что всё, что терпеть дальше чревато последствиями. Рэй хорош собой. Крупный волосатый мужик с темно-русыми патлами на башке, сбритыми под тройку. Котя его из-за этого Брэд Питтом периодически зовёт. Особенно летом, когда волосы сгорают под солнышком и становятся совсем беленькими. Высокий, хорошо сложенный волчара с не менее волчьей хваткой и такими же волчьими повадками. Не зря волки считаются высшим классом. Там и сила, и ум, и власть имеется. Так что единственный минус любого псового, в том числе, к сожалению, и волка, только в чрезмерной ебливости. Благо, что проблема решается, если волк влюбляется. Потому что свободный волк перетрахает весь коллектив и ещё в соседний офис заскочит. Поэтому дальше терпеть и нельзя. Ему и так уже прилетела пара выговоров за рассеянность. Рассеянность, блядь. Не вертел бы Котя своей задницей у него в голове — не было бы никакой рассеянности! — Ты куда это смотришь? — с претензией вскидывает бровь друг, проследив за его взглядом, приклеенным к чужому заду. — Костик, что ли, не даёт? — Мы расстались, — морщится Рэйсон, хлебнув лишку. — Да ну? Ты чего? Мы ж виделись меньше месяца назад, вы там сидели ещё, миловались. — Поссорились и расстались, Зак. Бывает так. — Чё-то ты мне льешь. А если я сам Костику позвоню? Ссора — это не повод сразу налево идти. — Ты чей друг вообще? — хмурится мужчина, уже конкретно хмельной. — Твой, Рэй, твой. Поэтому и спасаю твою задницу. Ты ж волчара, однолюб, вроде, нет? Ты как Костяну после этого в глаза смотреть будешь, а? — Как захочу, так и буду. Мы с ним больше не тю-тю. Вообще. Ни разу. — Ну-ну, рассказывай мне тут. И пьёшь ты тоже от большого счастья. — Да! — Хватит, Рэй. Успокоишься — иди мирись с Костиком. Только он тебя и терпит с твоим говнохарактером. — Это я, получается, и виноват ещё?! Это он меня всё время наёбывал! — Да какая, к черту, разница? Головой-то подумай, кто реально вытерпит тебя. У тебя ж никого не осталось. Из друзей только я. И Котя твой. — Ты ничего не знаешь! Ни обо мне, ни о Коте! — Он же тебя обожает, — не обращая внимание на друга, продолжает Зак, — а это редкость для кошек. Они чаще всего блядюги ещё те, а этот, вон, у ног твоих уже сколько сидит. Даже в гон, Рэй! Даже в гон к тебе приходит! Не несётся на запах самок, а к тебе, дурень ты! — Нельзя мне с Котей, — вдруг абсолютно трезво выдаёт волчара, и очень быстро эта секундная трезвость проходит. — Ему семнадцать блядских лет, представляешь? Я его в школу теперь вожу. Он теперь мой бра-ат, Зак. Брательник младший, Риткин отпрыск, прикинь? Я охуел, я так охуел, когда узнал… — Рэй, вдруг встряхнувшись и сняв сонливость, бахает залпом ещё один бокал крепкого вискаря. — Ритка беременная, батя немолодой уже, а Котя мелкий. Что мне делать, а? Жизнь ему ломать? Ладно ещё я, я за Котю!.. Да я за Котю всё отдам! Зак задумчиво качает головой. Ситуация из разряда патовых, но можно же… можно же что-то сделать. — Дождись его совершеннолетия, и валите вместе. Ты его обеспечить сможешь, универ ему оплатишь, пусть учится пацан, заживете, ну? — О как всё просто у тебя! До его совершеннолетия почти год. А я блядь! Я ещё через пару недель стулья трахать начну, если меня к дырке не пустят! Я Котю хочу! Правда, только его! Но, когда приспичит, я пойду блядствовать! А Котя никогда меня не простит, сечешь?! Никогда! — Ну так трахни его. — Кого?! — Костика. — Ты чё, сука?! — вдруг подорвавшись с места, натурально рычит волчара, схватив друга за воротник. — Котю моего трахнуть хочешь?! — Да успокойся ты, блядь! Нахер мне твой кошак! Я про тебя говорю! — Меня трахнуть хочешь?! — Ты долбоеб?! Костю трахни, придурок! Сам! Злость куда-то пропадает, и Рэй, отпустив друга, спокойненько усаживается назад. — Зачем это? — Сколько ты без секса уже, идиот? — шипит Зак, трогая наверняка посиневшую от хватки шею. — Недели две. А что? — Оно и видно! Я давно тебя не видел таким тупым! Тупой ты, Рэй, волчара, ясно?! У тебя мозг работает только сообща с членом! Там за две недели, походу, всё атрофировалось! — Ничего у меня не отра… атроп… Кароче! — вскакивает, бахнув кулаком по столу. — Я пошёл! — Куда? — Трахаться! В доме тихо. На часах только десять, но все, вроде, спят. Он уже чуток протрезвевший. Чуток. И, наглотавшись уличного свежего воздуха, даже чует, как пасет перегаром и какой-то сладкой дрянью, духами, наверное, той леди, что любезно отшвартовала его до дому. Кое-как сымает промокшие насквозь ботинки, шапку, воюет с шарфом, но тот упрямый, поэтому приходится оставить его вместе с курткой, у которой он случайно вырывает собачку. Ноги несут на автомате. И, конечно, приносят к Коте. Он упирается лбом в прохладную поверхность чужой двери и жадно вдыхает родной запах, исходящий прямо оттуда. Тя-я-янет. Его так тянет к Котечке, к родному, сладкому, любимому. Тихонечко-тихонечко открывает дверку, чтобы просто посмотреть, честно. Просто посмотреть и удостовериться, что любимый Котечка сопит в своей кроватке. Но Котечка не спит. Он так и застает Котечку с раздвинутыми ногами и пальцами в поблескивающей в свете луны дырке. Раз — и всё. Крышу рвет мгновенно. И он уже наваливается сверху, давя собственным весом, и всё тычется Котечке за ушко, чтобы лишний раз удостовериться, что вот он, рядом, что всё — не сон. — Ко-о-отечка, — ласково тянет мужчина, а ледяные руки уже вовсю шарятся по любимому худощавому тельцу, — люби-и-имый мой, я пришёл. — Рэйсон, — натурально шипит Котечка, всё пытаясь извернуться, и недвусмысленно толкается, — какого черта?! Какого черта ты припёрся?! Не натрахался?! Проваливай! Проваливай, блядь! Видеть тебя, скотина, не хочу! — Коть, ну, ты чего? — состроив умоляющую мордочку, шепчет тупой волчара. — Я ни с кем не спал. Совсем. Честно тебе говорю. — Ты совсем, что ли?! Да от тебя бабскими духами за километр прёт! Не спал, да?! Блядь ты, Рэй! Натуральная блядь! — истерично пинаясь, всё шипит со слезами на глазах его Котя. — Она просто подвезла меня на такси. Ну, мы вместе ехали. Просто я заснул у неё на плече. И всё, Коть. Коть, честно. Коть. Пожалуйста, Коть. — Пошёл. Нахер! — буквально выплевывает ему Котя в лицо. Ну, а он пьяный. И немножечко… нетерпеливый. Немножечко просто трахаться хочется так, что сперма уже из ушей льётся. Трогает его всего, непокорного, но очень-очень любимого. Целует, словив леща, и миллион несдержанных ударов всеми конечностями, но это така-ая херня. Котечка под ним горячий, мягкий и даже мокрый внизу. Уже. От него требуется лишь чуть приспустить джинсы с боксерами и сразу ухнуть внутрь, как в омут с головой. Котя снова неприязненно шипит и торопливо затыкает ему рот, когда он несдержанно, с удовольствием стонет от одного лишь ощущения, какой Котя тесный и шёлковый там, внутри. Мелко толкается бёдрами как самая настоящая псина на разгоне, а потом, когда дело начинает идти чуть полегче, уже конкретно засаживает по самый корень, наблюдая мутными глазами за искаженным наслаждением лицом своего Котечки. Котечка кусает губы, чтобы привычно не застонать в голос, и жмурит свои красивые кошачьи глазки. В середине процесса он чувствует пушистый хвостик, обвившийся вокруг ноги, и это лишь подхлестывает усилить напор. Его-о Котя, его. В ушах глухие шлепки — раздеться он времени так и не нашёл — и пошлое хлюпанье из разъебанной дырки. Котя вдруг цепляется за него и раскрывает алый рот в немом крике. Кончает так красиво… Но сил остановиться и дать передышку гиперчувствительному после оргазма телу нет. Он лишь ставит Котю раком, прекрасно понимая, что закончит дело узлом, и дальше эгоистично долбит узкую дырку в свое удовольствие. Котечка взбивает ладонью одеяло, пытаясь как можно тише выразить всю гамму чувств, и скулит в подушку от слишком ярких ощущений. Рэй, скотина, только и знай, как засадить поглубже. Долбит и долбит, уже упираясь налившимся узлом в края покрасневшей, натянутой дырки. Котя жмурится, понимая, что вот-вот. Котя ненавидит чёртов узел и особенно ненавидит, когда сучий сын решает пропихнуть «это» в его задницу. Но Рэйсон ужрался в сопли, у бедненького Рэйсона ебучий спермотоксикоз! Каждый человек и оборотень на планете знает: волк со спермотоксикозом — тупой спермобак! Вжимается в него узлом, растягивает и в несколько сильных толчков пропихивает его полностью. Котя орёт. В подушку. И рыдает, потому что чёртов сукин сын! Его трясёт как припадочного, а задница горит, щедро сдобренная всей густой спермой, накопившейся в чужих яйцах за две недели. Котя зарекается дрочить. Никогда. Ни за что, пока этот волчара находится в радиусе сотни километров от него. Вышибает ему мозги быстро, вырубает — и того быстрее. Он лишь чувствует, как его переворачивают на бок, прижимая к себе, и думает, что убьёт эту ебливую скотину с утра, если его не обнаружат с членом брата в заднице раньше. **** — Чё ты, Костик, не садишься-то? Энергии много? Так пойдём, со мной во дворе покопаешься, — добродушно смеётся дядь Володя, шуточно шлепая его по низу спины, чуть повыше поясницы. Котя, не удержавшись на слабых руках, которыми и упирался в гладкую поверхность, грохается корпусом прямо на стол, лишь чудом не расквасив нос. Из глаз мгновенно брызжут слезы, а поясница, как и вся спина, по ощущениям разваливается. — Эй… Ты чего, Кость? Я же, вроде, несильно… — Спину потянул… вчера… случайно, — еле-еле давит из себя Котя, со слезами на глазах показывая «класс» для успокоения взрослого. — Точно всё хорошо? — помогая ему подняться, хмурится мужчина. — Ты, если что, не стесняйся, говори. Тоже март уже начался, мало ли что. Мамка твоя, вон, уже начинает потихонечку с ума сходить. Смотри, не молчи там. — Всё хорошо, правда, — кривовато улыбается Котя, когда его благими намерениями усаживают на стул не менее больной задницей. — Не придумал ещё, где март проводить будешь? Мы, вон, с мамой твоей отпуск двухнедельный взяли, на море съездим, чтоб вам не мешать, ну, сам понимаешь. Если хочешь, приводи кого-нибудь сюда, всяко лучше, чем неизвестно где шляться. Рэйсон пусть в нашу комнату перебирается, там и слышно ему ничего не будет, он всё равно весь день на работе. — Спасибо. Правда, большое вам спасибо, но я ещё ничего не решил. — А как же та девчонка, к который ты весь год бегаешь? Поссорились? — Да там… сложно. Да и не кошка она — похрену ей на март. — Не кошка? А кто? — Волчара, — морщится Котя, лишь при одном этом слове мгновенно ловя флэшбэки со сцепки. — О как! Так чего ты волнуешься-то? Сколько вы там с ней уже? — Полтора года где-то, может, чуть больше. — Ну, тем более. Все волки однолюбы, Костик, безукоризненные — это я тебе как волк и говорю. — А как же ты? Ну… у тебя же была жена уже до мамы. — Была. Хорошая она была девушка, и жили неплохо — ничего дурного сказать про неё не могу — но, понимаешь, любви такой, как к твоей маме, не было. Я молодой был, дурной, гон с ней провел, она и залетела. Ну, а что делать? Я женился. И не жалею, Костик. Если б не она, у меня не было бы старшего сына, не было бы какой-то жизненной мудрости, я б, может, и мамку твою не встретил бы. Как бы я без Рэя жил — вообще не знаю. Он, понимаешь, как часть меня, я в него всё самое лучшее вложил. Не обижал он там, кстати, тебя? — Нет-нет, у нас с ним нормальные отношения, просто… А как понять, что она меня именно любит? У неё, вон, другие какие-то есть и вообще… — Как понять?.. Ты же заметил, наверное, что, что Рэй, что я полуоборотом особо не светим. Это вы с мамкой, вон, уши с хвостами повыпускали и пошли, а волки в этом плане другие. В сексе особенно, Костик. Если она хоть раз с тобой спала в полуобороте не под влиянием гона или чего-то ещё, то, считай, всё. Никуда она от тебя не денется. Был бы девчонкой, там еще легче понять было бы. Волки даже в гон сцепку не с любимым не допускают. Так что, Костик, не переживай ты шибко, приводи свою волчицу. Может, с нами её познакомишь, как решишься, мы тоже ждать будем. — Угу… Спасибо, я… подумаю. Котечка аккуратно встаёт и также аккуратно идёт к себе, потому что задница всё ещё адски болит. Он, когда утром проснулся, думал, что уже умер. Еле-еле растолкал этого тяжеленного волчару, слез с его члена, и потекло, блядь, ручьём. Ещё бы не потекло, когда волчара в него все яйца опустошил… Тихонько заходит в спальню, где всё ещё мирно сопит Рэй в объятиях с его подушкой. Он его раздел с утра и член обратно в трусы заправил, если что. Заботится об этом… брате, блин. Смотрит на него и лишь вздыхает. Ну, любит он своего заю и ничего с этим поделать не может. Хотя и злится за вчерашнее. И вообще за всё. А зая упря-ямый. То-то он думал, нахера ему узел постоянно в задницу пропихивать, а, оказалось, любовь! Он выдергивает у заи подушку из объятий и со всей дури прикладывает её о лицо спящего. — Придурок, — шипит, дубася своего заю, — идиот конченный! Да чтоб у тебя член отвалился, ебырь-террорист хренов! — Коть, — вяло пытаясь закрыться от нападков, бурчит разбуженный. — Вставай давай! И марш к себе, пока тебя здесь не заметили! — Ко-отя-а, — тянет волчара, еле разлепив веки, и вдруг валит его на себя, тут же перекатившись и подмяв его громадной тушей. — Котечка мой. — Ай блин! Да больн… Ммпф! Котечка возмущённо дёргается первые несколько секунд. Целуют его так жадно, будто они как минимум год не виделись и волчара всё это время держал целибат, чего волчара делать никогда бы, между прочим, не стал. Чужой язык едва ли не до гланд достаёт и вылизывает, вылизывает его рот да так, что слюна по подбородку течёт. Котя, понятное дело, в определённый момент сдаётся. Потому что скучал. Ужасно-ужасно скучал, что бы там ни говорил. Обвивает крепкую шею руками, тянет его ближе и по привычке закидывает ногу на поясницу любимого волчары. Зая издаёт характерный утробный звук и продолжает, продолжает раз за разом целовать его мокрые распухшие губы. — Заечка, — обводя кромку чужих зацелованных губ большим пальцем, шепчет он, когда они берут небольшую передышку, — иди-ка ты лучше в душ, от тебя прёт перегаром и… мной. Очень сильно прёт мной. Заечка страдальчески стонет, ткнувшись носом за его ухом. Целует там, облизывает, и Котя слегка дергается от щекотки. — Зай, надо. Ты же не хочешь?.. — А ты придёшь ко мне в душ? — требовательно как капризный ребёнок выпрашивает волчара. — Ещё чего! — вспыхивает Котя, вновь хорошенько пнув любовника в живот. — Ты чё, скотина, ещё на что-то рассчитываешь?! Вчера узлом изнасиловал, а сегодня!.. — Я никого не насиловал, — оскорбленно отзывается Рэй, едва ли губы обиженно не надув. — Не насиловал?! Я не соглашался вчера на секс! И ладно бы просто секс, так ещё и сцепка!.. Ты же знаешь, что я ненавижу твой блядский узел, зай! — А он тебя лю-у-у-бит, — вытянув губки уточкой и состроив самую несчастную мордочку, тянет Рэйсон. — Особенно попку твою, Коть. — Нафиг мне такая любовь! — Ну, Коть, я же больно тебе не сделал, — ненавязчиво лапает его, лениво шаря руками под футболкой и оттягивая карманы джинсов. — Да, переборщил малёк — согласен. И, да, пьяный был, ещё и с недотрахом, поэтому… Прости, Коть, правда. Я себя чуток не контролировал. — По голове тебе постучать за такое надо, ясно? Рэй усердно кивает несколько раз, абсолютно согласный с вынесенным вердиктом. — Иди уже, — вяло отмахивается Костик, ласково обвив запястье волчары показавшимся хвостом, который тут же соскальзывает вниз, до локтя, и исчезает, пока его привычно не схватили. — А то совсем тебя потеряют. Рэй хитро щурится, и в следующую секунду он теряет опору до тех пор, пока его не закинут на плечо. — Ты нормальный?! — Тише, Коть, — ржет ещё, зараза, спокойно выходя в зал, где, благо, никого не обнаруживается. — С-с-скотина, — по-кошачьи шипит парень, вцепившись отросшими когтями ему в зад, пока пушистый хвост нервно хлещет его по лицу. — Куда ты собрался?! Что мы скажем, если увидят нас, выходящими из ванной вместе?! — Чё-нибудь скажем. Не паникуй. А будешь сопротивляться — буду бегать к тебе по ночам и натягивать на узел, как тебе такая идейка, м? Дверь ванной щёлкает замком изнутри, и его наконец ставят на ноги. — Это шантаж, что ли? — Это констатация факта, Коть. Я пробовал вчера подцепить кого-нибудь. Я только подошёл к той телке и понял, что не хочу её. Вообще. Коть, я, тупая псина с отшибленными мозгами, не захотел свободную дырку, представляешь? Поэтому, Коть… когда я в следующий раз сойду с ума от недотраха, припрусь всё равно к тебе, хочешь ты этого или нет. Котя мрачновато кивает и молча начинает раздеваться. — Ты куда раздеваешься-то? — насмешливо выгнув бровь, усмехается волчара. — Нет, ну, я как бы не против, но разве я тебе не переворотил там всё узлом? — А нахера я тогда тебе здесь? — уже не так агрессивно огрызается Котя, явно недоумевающий. — Просто посиди со мной, поболтай. Котя весь даже смущается, что ли, и вся мрачность с лица куда-то уходит. — Коть, как ты думаешь, я люблю тебя? — вдруг абсолютно серьёзно спрашивает Рэйсон. — Ну, да. — Да? Тогда какого черта было с твоим лицом? Ну, ты же думал об этом, да? Что мне лишь бы потрахаться? — Зай… — Что? — Я просто… — А мне не нужно просто. Я реально такое говно в твоих глазах? Или желание трогать тебя хуевое? В чем проблема, Коть? — Я не думал так, — сдавленно шепчет мальчишка, опуская глаза. — Кому ты врёшь? Можешь пытаться наебать свою мать, своего отчима и всех своих долбодрузей, но меня, сука, не смей. Что я сделал не так?! Зая слишком проницателен в такого рода вещах. Зая уже завёлся. Костя всё это знает и глаза поднимать не спешит. Костя как и все кошачьи сволочь злопамятная и держащая всё в себе до самого ёбаного конца. — Ты реально хочешь говорить об этом сейчас? — А когда? Когда ты скажешь мне, что уходишь к другому, потому что я конченный гандон?! Тогда поговорим, да, Коть?! — Я ни к кому не уйду. Даже если ты будешь вести себя как урод. Сколько раз мне нужно это повторить? У большинства кошачьих нет понятия верности, но… Мне казалось, что я уже смог доказать тебе, что не такой. — Не уходи от темы. — И ты не уходи! Ты же думаешь так, зай! Ты думаешь, что я вот-вот съебусь к текущей самке! — Да! Да, Коть, я этого боюсь! Потому что это блядская природа, которую не исправить! Но я знаю, что я смогу уследить за тобой! А ты, несмотря на то что я по природе, блядь, больше не посмотрю на сторону вообще, всё равно загоняешься! — Потому что ты даёшь поводы, ясно?! Когда от меня пахло посторонним, а?! А я тебе скажу! Никогда, Рэйсон! Никогда, хотя я прекрасно знаю, что ты простишь мне измену! А от тебя я чужие запахи чую не первый раз! И ты, сука, знаешь! Знаешь, что я всю оставшуюся буду помнить это и гадать: «А трахнул ли он кого-то тогда или всё-таки нет?»! — А ты не охуел рот открывать? — уже натурально жутко рычит Рэйсон, дергая его за подбородок вверх. — Запахов, говоришь, на тебе чужих не было никогда? Может, потому что я молчу в тряпочку, блядь?! Не ты ли сосался с двоюродным братом полгода назад, а?! А когда я разбил ебало тому утырку, что лапал тебя?! Добровольно лапал, Костя! Это похуй?! Похуй тебе, Котя, абсолютно! Потому что я прощаю! Каждый ёбаный март прощаю, когда ты приходишь, сначала налобызавшись с кошечками, да?! Думаешь, я тупой?! Не понимаю, когда ты приносишь с собой сотню чужих запахов течки?! И, пока ты развлекаешься, я сижу и гадаю, с кем ты и придёшь ли вообще! Может, тебе рассказать, как я транквилизаторы жру пачками, чтобы, когда ты припрешься, тупо не задрать тебя?! А знаешь, как хочется это сделать?! Поинтересуйся как-нибудь у отчима, как волки относятся к изменам! Он тебе красочно опишет тысяча и один случай, как волки перегрызали глотки любимым за один лишь запах! Это я тебе каждый раз: «Котечка, блядь! Не подавись чужим членом в глотке, Котечка!»! Потому что жить без твоей блудливой кошачьей морды не могу, ясно?! Отталкивает его небрежно, непроизвольно скаля клыки в полуобороте, и утробно рычит, глядя исподлобья. — Иди, — давит из себя еле-еле, уже более чем явно в бешенстве. — Идти?! Не ты ли хотел всё выяснить?! — Иди, блядь! — А то что?! Опять кинешься на меня?! Так давай, чё ты! У тебя же на все проблемы одно решение! Костя понимает, что на него реально вот-вот кинутся, ещё не договорив. Тут же перекидывается, едва успев взлететь по шкафчику под потолок, и делает это очень, очень, очень вовремя, потому что секунду спустя в шкаф врезается метровый в холке волчара. Спасает только то, что шкафчик прикручен к стене. Но Котя не знает, надолго ли это спасение. И есть ли оно, спасение, вообще. Потому что в доме слишком тихо, и, вероятно, родители отчалили куда-то далеко, куда-то по магазинам или ещё в какую даль. Ждать их часа четыре. А уж четыре часа наедине с взбешенным волчарой, который — уж он знает! — никогда не успокаивается сам — перспектива сомнительная… Сердце стучит как бешеное, а из горла вырывается глухое шипение, пока вся кожа неприятно покалывает от вставшей дыбом шерсти. Возможности сбежать нет. Дверь заперта, и хер кто ему даст хоть лишнюю секундочку, чтобы её открыть. Вот и поговорили с заей… С заей, блядь, так затрахаешься, что и секс не нужен! Везёт лишь в том, что потолки высокие. Возможность перекинуться в полуформу как бы есть. И как бы попробовать явно стоит. Он и пробует. Но шкафчик опасно прогибается под его весом, и идея уже не кажется такой хорошей. — Зая… Зая продолжает рычать, пристально наблюдая за ним невменяемым взглядом, и нихера не хочет выходить на контакт. — Заечка, — голос дрожит — оно и понятно — и вот-вот сорвётся в рыдания, — боже, как же я ненавижу тот факт, что ты волчара… Был бы ты каким-нибудь медведем, и то было бы лучше. В шкаф врезаются с такой силищей, что там явственно что-то хрустит. — П-понял, понял, зай, о других не говорим. Давай тогда поговорим о нас, — он с перепугу вдруг начинает мурчать, и в полуобороте этот процесс почему-то оказывается неконтролируемым, хоть и явственно мешает разговаривать. — О том, что я тебя люблю, например, очень-очень, зай, правда. И я никогда тебе не изменял. Я не знаю, как тебе это доказать, но… но я не вру. Я много тебе врал, но только из-за возраста. На слезу уже пробивает. Уже плачет и мурчать, как ни забавно, не прекращает. — Я… не хотел тебя обманывать. Никого обманывать не хотел. Мне было интересно… и хотелось, ну, ты понимаешь. Знакомый там один помог, паспорт фальшивый сделал, вот я и пошёл в тот клуб… Я хотел на одну ночь, всего разок, я… А ты такой… такой классный, и я подумал, что, может… А потом… Всё так мило было, — я не мог в тебя не влюбиться! А ты такой взрослый и… Я думал сказать тебе, правда думал. Думал, когда восемнадцать стукнет. Я знал, что ты будешь злиться, но, вроде, восемнадцать уже есть, и я весь твой… И… когда ты предлагал съехаться… Я каждый раз так хотел. Так хотел, зай, я там уссаться был готов от радости. Я знал, что очень расстраиваю тебя, когда отказываю, я и сам еле-еле набирался решимости отказать, но… Я всю жизнь любил тебя, зай. С первого взгляда. Только тебя. И не гулял никогда, потому что то, что я чувствую к тебе… я так не хочу всё это проебать. Я блудливый по натуре своей. И мне не кажется чем-то странным лобызаться с собратьями, но… Я так стараюсь, зай. Ради тебя стараюсь. Волчара всё ещё злится внизу. Не рычит уже, вроде, но… кто его там знает вообще… А Котя глотает слезы и сопли, размазывая и то, и другое по лицу. Растрогался малёк. И высказался наконец. Раньше как-то времени объясниться не нашлось, а уж тут… Тут можно всю свою биографию волчаре рассказать, пока родителей будет ждать. И нихуя не получается злиться на заю, когда того уносит бешенство. Не получается и всё с этим, хотя как бы есть за что. Как бы его каждый раз намереваются кокнуть. Это страшно, если так подумать. — Я дом хотел, — мурчание всё не затыкается и, возможно, именно из-за него волчара постепенно сдаёт обороты, — ну, чтобы наш, чтобы вдвоём там жить. Небольшой такой, знаешь, рассчитанный на пару, с двориком чтобы. Я бы там цветы сажал, и качелю поставили бы, широкую, чтобы летом спать на ней можно было вдвоём. Я бы бегал, птиц ловил и тебе приносил, чтобы ты сказал, что я молодец, но тебе больше гадостей приносить не надо. Мяту кошачью посадили бы, я бы ее постоянно нюхал и с ума сходил, а ты бы на меня из-за этого орал и потом вытрахивал из меня всю эту дурь. О детях даже думал. Не знаю, я не шибко хочу ребёнка сейчас, но потом… Мне сестра двоюродная по маминой линии на шестнадцатилетие свою яйцеклетку подарила. Она единственная знает, что я, ну, голубой, поэтому… Я тогда ещё не понял зачем, а потом понял. А она на меня похожа пипец, разве что пума. Ну, мама с тетей близняшки, поэтому и мы с ней… Так что у нас может быть ребёнок, зай. Котоволк какой-нибудь, наверное. Хотя и так скоро брат или сестричка общая родится, тоже неизвестно кто, там и посмотрим. Я сестричку хочу, чтобы красивая была, в маму, и чтобы платюшки ей всякие покупать и наряжать как принцессу. Круто было бы, да, зай? Всхлипывает, смотря несчастными кошачьими глазами на волка, и тот, вроде, даже не выглядит таким уж бешеным. Лапу себе на морду кладёт и весь как-то пригибается, в итоге прижимаясь брюхом к кафелю. Всё ещё закрывает лапами морду, и это заметно пугает. — Зая… Зай! — взвизгивает испуганно, спрыгивая с долбанного шкафа. Тут же кидается к волчаре, и, стоит только коснуться серо-бурой шерсти, его мгновенно валят на спину. Волчара сверху рычит, скаля клыки. Он даже испугаться не успевает, потому что ему уже щекотно тычутся влажным носом за ушко, а потом и солёное от слез лицо вылизывают. — Не пугай меня так, зай, — облегчённо выдыхает Костик, обнимая волчару за шею, и даже не замечает, что мурчалка внутри наконец заткнулась. — Я думал, тебе плохо стало. Волчара ощутимо смыкает зубы на его плече и тянет его куда-то. Он послушно переворачивается на живот и только потом понимает, что конкретно сглупил. — Заечка, — пищит, тщетно пытаясь прикрыть тылы, но в спину уже тычется длинный кончик волчьего члена. — Зай, пожалуйста… Зая переползает ниже, к его заднице, остервенело дергая зубами хлипкие джинсики. Естественно, частично рвет, сдирая их до колен. Он и не сопротивляется шибко. Елозит, виляя настрадавшейся попкой, чтобы хоть как-то уйти от проникновения, и тихонечко скулит, ожидая пиздеца. Потому что зая большой и в человеческой форме, а уж у волчары… Зая много раз порывался его трахнуть так, но после того, как он наглядно померил линеечкой этого тридцати двух сантиметрового монстра, как-то заткнулся. Мечты об этом ещё наверняка лелеял, но… — Ах ты ж… Кобель, — шипит, чувствуя скользкую головку между ягодиц, и вновь взвизгивает, когда та упирается прямо в сжатое кольцо мышц. — Сучий ты сын, Рэйсон! Секундная заминка — и за спиной вдруг слышится хриплый смех. В плечо ласково кусают и тут же трутся носом о его нос. — Ты нормальный?! — шипит Котя, размахивая ожившим хвостом. — Я чуть не родил со страху, придурок! — Ну, ты чего, Коть? Реально думал, что я твою бедную попку так покалечу? Бедную попку тут же в доказательство гладят. — А что я должен был думать? Ещё скажи, что тебе не хотелось! — Хотелось, — с той же сексуальной хрипотцой глухо шепчет волчара ему в макушку, — но я же не совсем конченный, м? Котя прикусывает губу и, извернувшись, чмокает своего волчару в губы. — Ты у меня классный. После совместного душа и отпадной дрочки градус их отношений понижается со «сдохни, тварь» до «ахуеть счастливые». Котя пританцовывает в одних боксерках, подключая музычку на колонке, и врубает какой-то томный мотивчик, один из тех, под которые круто трахаться или ходить на перестрелки. На перестрелки они не хожие, поэтому взгляд волчары само собой постоянно опускается к маленькой упругой заднице, которой очень умело вертят. Котя мутит что-то на пожрать, чаи заваривает, конкретно пробитый на хавчик после рандеву в душе. Котя счастли-ивый. Он Котину попку так зализал, что и следа от былой боли остаться не должно было. Он тоже счастливый жутко. Всё на данный момент лучше некуда, и он просто обожает такие моменты. Обожает, когда Котя довольный, когда они банально проводят время вместе. В последнее время этого не хватало особенно остро. Не меньше секса не хватало. Ещё точит червячок, если что. Если что, он всё помнит. И Котя, сучонок злопамятный, — тоже. Недовыяснили отношения. Выяснят в другой раз, когда случай подвернется. Они вообще охочие до этих блядских выяснений. Темпераментная пара. И никогда до конца выяснений не доходят. Там уже на середине коротит обоих, особенно его, поэтому выяснения приходится сворачивать. Сложно, наверное, Коте рот открывать, когда он вполне в состоянии переломить тому хребет. А Котя сла-а-адкий. Даже с бутером в зубах танцует. Он улыбается, делая последнюю тяжку, перед тем как потушить дотлевшую до фильтра сигарету о донышко пепельницы, и там же и оставить. Отталкивается поясницей от столешницы, предварительно закрыв окошко, и, подкравшись, прилипает к Коте сзади, уложив ручища на узкие бедра. Подтанцовывает в такт своему кошаку, бёдрами также вертит и периодически толкается ими вперёд, когда Котя, конкретно увлекшись, выгибает поясницу и стекает по нему вниз, обтираясь ладненькой попкой. Чужой хвост уже надежно обвит о ляжку и чуть щекочет кончиком внутреннюю сторону бедра. Он перемещает руки выше, обхватывая паренька поперёк торса, и утыкается тому носом за ушком, всё ещё плавно танцуя вместе с раззадоренным котярой, который начинает поползновения своим хвостиком ему в трусы. — Коть, мы не успеем, — шепчет доверительно, давя легкий смешок. — Родители скоро приедут, да и с тебя на сегодня хватит. — Даже по-быстрому? — прожигая его огненными глазищами, выпрашивает кошак. — Котечка, у тебя уже всё, что ли? Март начался, да? Он хочет было отстраниться, чтобы лишний раз не провоцировать возбужденного звереныша, но тот мгновенно приникает к нему обратно, теперь уже лицом к лицу. — Наверное, — хмыкает куда-то ему в шею и поднимает глаза. — Не уходи только. У меня аж руки чешутся, как хочется тебя коснуться. — Н-да? Что делать будем? Квартиру снять на недельку-две, м? Отпуск-то я возьму, но вряд ли больше, чем на неделю отпустят, как и в прошлом году. — Родители куда-то на море уезжают скоро… Дом наш. — Это, конечно, хорошо, но… Хлопают двери, с улицы тянет холодком, и Котя тут же отлетает как ошпаренный, принявшись за недоеденный бутерброд. Он нервно присасывается к сигарете, забыв открыть окно, и шустро перебирает отмазки, какого черта они делают на кухне в труселях. Ритка в смешном пуховике и шапке, припорошенной белой крупой не то снега не то града, встречает их первой. Ставит на стол клетку яиц, сдергивает шапку и морщит аккуратненький носик. — Рэй, ну, хоть окно бы открыл! Понимаю: на улицу не хочется в такую-то погодку, но вонь страшная! Следом заваливается и отец, таща за собой набитые до отказа пакетища. — А вы чё тут делаете? Жарко, что ли? — спрашивает, обтирая рукавом куртки лицо от невидимых снежинок, и чуть хмурится. — Минералка случайно взорвалась, шмотки сушим, — жмет он плечами. — А чё, других нет, что ли? Идите давайте! Заболеете — кто вас лечить будет? Они и не против. Они шустренько сваливают, прихватив заготовленной жратвы. Котя стопорит его перед самой дверью его комнаты, схватив за руку. — Зай… мы же можем просто посмотреть фильм, м? — Можем. Но одеться всё равно придётся. **** Он ждёт пятницы как манны небесной. В пятницу вечерком наконец отваливают родители и… Наконец-то! Наконец-то можно будет выдохнуть, потому что с Котей там уже не шутки происходят. Котя запускает ему хвост за пояс брюк во время всех завтраков-ужинов и всяких семейных посиделок, неизменно кладёт ладонь на бедро и периодически ласково выпускает коготочки, давясь собственным неконтролируемым мурчанием, которое при родителях списывает на ебучий март. Ебучий Котя! Трахаются они неизменно всю ночь, пока с Коти не сойдёт семь потов, и, если повезёт, с утреца в душе. Котю уже хорошенечко прёт, и Котя в школу больше не ходит. Котя названивает ему несколько раз на дню и беззастенчиво дрочит на его голос, пока он стоит в курилке и проклинает гребаную работу, которая физически больно разлучает его с Котей. Ко-о-отечка… У Котечки огнём полыхают глаза при одном лишь его присутствии, и очень удивительно, что их ещё не спалили. Котя натурально орёт в постели под ним, будто убивают, блядь, и заткнуть его не получается вообще. Просто никак. Но Котя, честно говоря, уже начинает орать и без члена в заднице, то есть сам с собой. Да и Ритка вся на взводе, лишь хвостом и дёргает, поэтому на взводе и батяня. Короче, они с родаками умело друг друга не замечают. Март потому что! В один прекрасный день, в четверг то есть, когда потерпеть осталось совсем чуть-чуть, Котечка в очередной раз звонит ему и, весь взмыленный, тонко скулит, что всё, что больше не может. Котечку со всей дури ебашат гормоны и всякая другая пакостливая дрянь, а въедливый запах течных кошечек за окном просто убивает. Ритка тоже сидит дома. И вот это уже становится страшно, потому что коты — блядуны неспроста. Кошаки вполне адекватно воспринимают инцест и даже детишек так рожают. У них в этом плане всё окей, ничего странного в этом нет. То есть есть ахуеть какая вероятность, что инцест уже может происходить, если, по словам Коти, всё так плохо. Ему везёт только в том, что с начальством он в ладах. Все знают, что у него там где-то кошечка припрятана, и после прошлого марта его отпускают на полдня пораньше без вопросов. — Это ещё что за хрень? — запыханно спрашивает волчара, едва увидев своего Котечку с разбитым лицом. — Ма нос мне сломала, — горько вздыхает котяра, прикладывая замороженную курицу к другой стороне носа. — Она всегда так делает, когда меня совсем уносит. Так я хоть запахов не чувствую. — А сама она как? — Нормально у неё всё, — чуть гундосит Котя, — больших кошек март не так въебывает. Тоже хреновенько, конечно, она, вон, сказала, что если я к ней ещё раз сунусь, сломает что-нибудь другое. — И правильно сделает, — строго хмурится Рэйсон, подцепив чужой подбородок. — Дай посмотрю. Вздыхает, ничего утешительного не приметив, и уходит за мокреньким полотенчиком, которым вскоре вытирает виноватую мордашку. — И что мне с тобой делать, блядун ты мой малолетний? — Ебать, — сделав умилительную мордашку, отзывается Котя и хвостик свой тут же — цап! — и за пояс его брюк. — А завтра? На полдня мне всё равно придётся смотаться. — Завтра тоже ебать, — улыба-ается, зараза, глаза жмурит, чтобы он прошёлся полотенчиком и по векам, и хвостиком своим у него в трусах шебуршит, щекотя шёрсткой мошонку. — А на первую половину дня привязать лучше, я могу и драпануть куда-нибудь. — Тебя ещё попробуй привяжи, — качает головой волчара, наконец усаживаясь рядом и даже не пытаясь вытащить наглый хвост. — Только наручники для кота искать, такие, чтоб ни выскользнуть не смог, ни перегрызть, ни перекинуться. Лучше просто запереть. Клетку куплю и Ритке отдам, чтоб следила. У Коти прорезается мурчалка. Такая, которая незатыкаемая, которая отдельно от Коти живёт. Шерстка на хвосте пушится, разговаривая за притершегося к нему хозяина, а сам хвостик наконец покидает его труселя. Котя принимается вылизывать шершавым языком кончик своего хвоста, уже успевший заляпаться в смазке, и, только очистив его до конца, вновь вспоминает о нем. Чистоплотный до жопы. И если ещё не забыл о своей чистоплотности, то, видать, соображать-то ещё может. Кошара сползает на пол, умостившись между его ног и уже вполне конкретно принимается избавлять его от части гардероба. — Котечка, давай-ка лучше в кроватку, а? Ритка-то как бы здесь и в любой момент может заявиться. — Я ей рассказал, — с придыханием произносит Котя, прямо перед тем, как надеться горлом на внушительный член. Он сладко стонет сквозь зубы, хватая Котечку за волосы. Котя в минете больше использует горло, чем язык. Потому что Котин язык в полуобороте — блядская тёрка, а в гон Котя с полуоборота и не выходит. Аккуратно так, ласково трет головку о корень и толкает за щеку, смотря на него затопленными зрачками глазами. Дово-о-ольный, сучонок, потому что прёт от всего. И маленькие остренькие клычки даже шибко не мешают. Котечка ведь на нем учился, на его члене. Тело этого кошары уже давно воспринимает его как собственную часть. Сначала расслабляет горло, пропуская член в глотку, а затем вновь сжимает, будто сглотнуть пытается. Выпускает, чтобы чуть отдохнуть, толкает кончик в нёбо и помогает себе рукой, надрачивая влажный ствол, пока играет с головкой. Бережно лижет юрким язычком, и ощущения, честно сказать, непередаваемые. Таких минетов, какими его одаривает Котя, у него не было никогда. Стоны из него вышибает мгновенно, проходясь по всем нервным окончаниям шершавеньким языком. Котечку от члена приходится буквально отдирать, грубовато прихватив за волосы. Котя раскрасневшийся, с влажными припухшими губами и ниточкой слюны, что пошло тянется от его члена. — В спальню, — командует он, взвалив Котю на плечо. Котя молчаливой тряпочкой повисает на нем ровно до пункта назначения. А там уж… Там уж, как выразился Котечка, «ебать». Ебать приходится долго и со вкусом, пока Котечку не вырубает. **** — Я сказал нет! — угрожающе рычит Рэйсон, отпихивая уже достаточно полоумного кота, чтобы не стесняться собственной матери, что стоит прямо тутышком, недовольно скрестив руки на груди. — А ну пшёл! Только попробуй из спальни сунуться — на весь гон в клетке запру! На Котю не действует уже ничего. Кроме этого, разумеется. Обычно он вечно грозится выебать Котечку волчьим членом, но тут случай особенный. Сдается. Котя загнанно дышит, прожигая его ярко-оранжевыми зенками, но сдаётся. Медленно разворачивается с невыносимой мукой, отпечатанной на лице, и также медленно тащит себя до спальни. Он неловко кашляет, поправляя сдернутые до середины задницы котечкиными усилиями штаны, и наконец решается глянуть в глаза то ли мачехи, то ли свекрови… У Ритки взгляд ревностный, но ничего страшного, вроде как, не обещает. Хотя как бы они стоят прямо посреди кухни, и, в любом случае, виноват он. Вчерашнее котино «я ей рассказал» он как-то не воспринял — не до этого, честно говоря, было — зато сейчас прекрасно понимает, что и кому там Котя разболтал. — Что он рассказал? — хрипловато интересуется мрачный волчара, привалившись к столешнице поясницей. — Почти ничего, — беззаботно жмет плечами Ритка. — Я и не спрашивала особо. Мне хватило. — Ну так?.. — «Я люблю его с девятого класса» — вот что он сказал. Мне хватило, Рэйсон, правда. Чтобы понять, этого хватило. — Ты собираешься рассказывать отцу? — О, я тебя умоляю! Вова никогда ничего не понимал! Как и ты, Рэйчик. Два твердолобых идиота, ну! — И… ты не злишься? — Злюсь, конечно! Но только за то, что молчали! Да если бы я знала!.. А теперь-то вы что собрались делать? Если Вова узнает — а он узнает, Рэй, рано или поздно! — вам… будет очень-очень плохо, и я вряд ли смогу помочь. — Я надеюсь лишь на то, что до котиного совершеннолетия мы протянем. — Котя! Это ж надо! — восхищенно цокает Ритка, чуть покачав головой с лёгкой улыбкой на губах. — Костик терпеть не может, когда его имя коверкают. Он удивлённо вскидывает брови, но не верить причин нет. — Не жаловался, вроде… — То-то и оно. А я ведь чувствовала! Костик ведь всегда сначала говорит, а уж потом думает! Сколько он всего про тебя рассказывал! И всякие ещё, знаешь, «как там у Рэя дела» постоянные… Я почему-то списывала это на какие-то чувства… м-м… восхищение, что ли, таким крутым взрослым волчарой, а вон оно как! Ну, ты не переживай сильно, у кошек как таковой ориентации нет: все спят со всеми. Может, поэтому я и не шибко удивилась… — Спасибо за это, конечно, но там… этот… Боюсь, Котя долго не выдержит… — Хоспаде! Иди уже, герой-любовник! Я к вам постучусь, как Вовка приедет. Ты там уж постарайся, чтоб Костик к этому моменту спал как сурок. — Спасибо, — искренне благодарит Рэй, в который раз убеждаясь, что у папани отпадный вкус на женщин. — И вы там это… когда отчаливаете? — Вечером. Вова к полшестому приедет — вещи я уже собрала — помоется, переоденется и поедем. Самолет в девять, а там, пока регистрация, пока вся эта муть… — Еще раз огромное, огромнейшее, — забавно сложив ладошки на груди в молитвенном жесте, лыбится волчара, пятясь в сторону спальни, откуда уже минуты две доносится кошачий ор. — Тебе спасибо, что за этим обалдуем присматриваешь, — отмахивается Ритка, и, пока он драпает до комнаты, слышит, как со смехом причитает сама с собой. — Котя, блин! Это ж надо! Котя кидается на него сразу, с порога. Он даже дверь закрыть не успевает, а его уже засасывают, обчесывая небо шершавым языком. Он пробирается пальцами Коте под хвост (Котя уже давно и безнадёжно голый) и, нащупав скользкую дырку, пропихивает туда сразу два пальца. Котечка блаженно вскрикивает, стискивая его шею на максимуме сил, и жарко дышит в неё, отставив задницу. Задница растянутая, мокрая, хоть кулак засовывай — Котя в таком состоянии на всё согласен — но он, во-первых, котину попку любит и очень сильно хочет, чтобы такие вещи делались добровольно, то есть как минимум в трезвом уме. Пропихивает все четыре пальца, сложив лодочкой, вырывая из кошака задушенный писк, и хорошенько так трахает хлюпающую искусственной смазкой дырку. Котя, натянутый уже практически на костяшки, всё сильнее привстает на носочках, что-то скуля ему на ухо. Коте хорошо — он знает — хоть и не шибко привычно. Такими играми они балуются нечасто, ровно потому что Котя буквально трясётся, что его задница в один момент превратится в ведро и больше никогда не станет прежней. Котя моментами как баба: слишком парится о том, как выглядит в его глазах. Котечка рвано всхлипывает, когда его всё-таки надевают на костяшки. Ноет, весь зажатый неправильным в его понимании удовольствием и жарким стыдом от понимания того, что нравится. Нравится, когда внутренности выворачивают наизнанку. Кончает Котя тихо: лишь дергается, когда он с силой засаживает ладонь пару раз, продлевая оргазм. Слабо дерет его предплечья коготочками, уже потом, когда тело расслабляется. Он оттаскивает котяру на постель, и Котечка, до ужаса покорный после оргазма, молча встаёт в позу по-собачьи, глядя на него через плечо. Будто провоцирует, сучонок! Потому что в таком положении Котечка видится ему под волком. Очень хорошо бы смотрелся. Он покрывает кошака, не успев даже раздеться. Тычется носом за любимым ушком и жарко дышит, упираясь ширинкой в покрасневшую промежность. — Котечка, сладкий мой, — шепчет заполошно, целуя то в висок, то в скулу, то в аккуратную линию подбородка, уже нашарив подушечками пальцев скользкую головку, — можно мне… в полном обороте? Я чуть-чуть, правда, полностью вставлять не буду. И с зубами аккуратнее буду, честно, только… пожалуйста, Коть, м? Собственным доводам, конечно, противоречит конкретно. Но так хочется… А Котя, собственно, немного не в том состоянии, чтобы адекватно воспринимать что-либо. — Давай уже, — невнятно отзывается кошак, постоянно изнемогающий от возбуждения уже как минимум неделю. Он, собсна, даёт. Котя, видать, только увидав над собой громадного волчару, наконец отдупляется, на что подписался. Шарахается от него, но как бы недалеко. Он тут же прихватывает беззащитное плечико зубами и оттаскивает на себя. Под себя то есть. — Заечка! — взвизгивает кошак, тут же прикрыв хвостиком все стратегически важные места. А ему как бы до пизды. Волчара негромко рычит, донося, что лучше бы не рыпаться, и, только почуяв, что Котя смирился, наконец отпускает истерзанное плечо, просто чтобы ласково потереться мордой о котину мордашку. Котя, изнеможденный, охотно тянется за лаской и, вроде, даже уже на всё готов. Лишь бы, блядь, хоть что-нибудь вставили. Он и не медлит особо. Вновь прихватывает кошака за то же плечо и, ткнувшись головкой поприцельней, рывком проталкивается внутрь. Котя даже заорать не может: дыхание перехватывает от нехилого размерчика. Что-то невразумительно хрипит и с чувством жмурится, понемногу начиная дышать. Утешает одно: волчий член в обхвате практически не отличается от человеческого. Просто… кажется, будто он ощущает все тридцать два сантиметра. Вытянутая головка конкретно упирается во что-то внутри и дальше как бы ходу нет. Зая и в человеческом виде туда упирался, то есть… больно, вообще-то. Просто больно. Волчара, кажись, это понимает. Мелко дёргает бёдрами назад, давая ему нормально вдохнуть, и — сука! — загоняет член обратно. Котя орёт. Вот теперь натурально орёт. Но обличить страдания в слова не может. Костик, чутка даже протрезвевший от гона, всеми силами пытается расслабиться и молится лишь о том, чтобы у его похотливого волчары хватило ума не заканчивать дело узлом. Страшен не сам узел. Страшно то, что в него эта громадина войдёт полностью. — Пожалуйста, зай, — давит еле-еле, — пожалуйста, я… Мы ж ещё неделю как минимум трахаться будем не вынимая, поэтому… пожалуйста! Взвизгивает, непроизвольно сжав расхристанный зад, когда так же резко вгоняют обратно, до того самого болезненного упора. Зая в полном обороте, хоть и с абсолютно трезвым мозгами, аккуратностью шибко не страдает. Костик прекрасно понимает, на что подписался. Задницу щекочет мех, а плечо просто отмирает. Черт бы побрал всех волчар и их гребаные инстинкты! Он ведь всего лишь несчастный кот, ну! Толчок за толчком. Глубоко и сильно. Волчара опытным путем отбирает сантиметр за сантиметром, пока он несдержанно голосит, отклячив задницу. В какой-то момент просто ухает внутрь, и Котя реально перестаёт дышать и жить вообще. Преграду прорвали. Плечо отпускают, но он этого не чувствует. Вообще ничего не чувствует, кроме основания набухшего узла, упирающегося в анус. Узел, благо, пропихивать внутрь никто не спешит, но… Но. Тридцать два сантиметра — все в нем. — Зая, — сдавленно всхлипывает Костик, чуя, как с уголка глаза срывается слеза. Волчара слезает с него тут же. Он безвольной тушкой распластывается на постели, до сих пор фантомно чуя волчий член где-то чуть ли не в желудке. Даже гон от его ахуя притормаживает, оставляя в голове одну сплошную пустоту. Распухший анус пульсирует, из него подтекает смазка. Но надолго его дырку не покидают. Туда же проскальзывает широкий и длинный нечеловеческий язык. Котя вяло скулит, жмуря влажные глаза, и подтягивает дрожащие коленки к груди. Вылизывают от души, обласкивая каждую стеночку внутри и каждую складочку — снаружи. Вся буря эмоций потихоньку стихает. Ему натурально зализывают «раны», за что он безумно благодарен. Боли как таковой нет, и не порвал, естественно, но… Безумно. Будто колёс каких-то нажрался. Котечка расслабленно прикрывает глаза, когда в теле остаётся лишь чувство приятной усталости и самую малость — что-то тянущее внутри. Проворный язык уже просто ласкает снаружи, цепляя нежные яички, а потом всё также тихонько сходит на нет. Рядом приземляется тело, теплое и крупное, родное. На члене оказывается не менее родная ладонь, бережно сжимая головку. Влажные губы ласкают скулу, ухо и периодически перебираются к шее. Он находится в чем-то вязком и томном, и двигаться сил нет, только довольно вздыхать и постанывать, потому что гон не щадит. А потом в него вновь легко проскальзывают, и Котя наконец чувствует привычное, правильное, нужное ему до чёртиков удовольствие. — Зая, — выдыхает довольно, когда сзади начинают неторопливо двигаться. — Да, кисонька моя, — мягко отзывается Рэйсон, плавно толкаясь внутрь. — Ты у меня умничка. Откуда-то из глубин вырывается вибрирующее мурлыканье в ответ на похвалу, и Котечка с ощущением полного блаженства отдается гону и любимому волчаре полностью. Когда в дверь аккуратненько стучат, Рэй подниматься или хоть как-то менять свое положение не хочет совершенно. Котя, затраханный, вымотанный, так сладко сопит на его члене, что двинуться подобно смертоубийству. Но он, остывший и вполне себе трезво оценивающий ситуацию, уже бережно покидает измочаленный анус и тёплую постель. Открывает окно пошире — Котя вряд ли простынет, а комнату от убийственного запаха спермы, пота и их тел проветрить надо — и, замотав кисоньку в одеяло по самые ушки, периодически подергивающиеся во сне, выскальзывает из спальни прямиком в душ. Отца ещё нет, и за это Ритке огромное спасибо. За всё просто. За всё. Бог послал им невиданную помощь на их трудном пути. Моется тщательно. Может, даже слишком тщательно, впрочем, как делает это каждый раз после секса с Котей. Чтобы не дай боже!.. Не дай боже папаша заметил, что они пахнут друг другом. По ощущениям — кожу с себя сдирает. Тяжело потому что осознанно смывать с себя любимый запах. Тяжело обнюхивать Котю и находить на нем лишь слабый-слабый отголосок собственного. Будто они реально братья. Просто братья. Каждый ёбаный раз клыки чешутся, как хочется пометить этого кошака. Его! Его киска! Каждый должен об этом знать! Нельзя, правда. И никогда не было можно. Потому что пидоры. Голубая пидорасня, которую не шибко приемлет старшее поколение. Он метил Котю лишь однажды, в прошлый март. Укус благодаря регенерации сходит быстро, за считанные дни, но… Его. Тогда он в полной мере ощущал: его и никуда не денется. Раньше проще было. Раньше все казались врагами их отношений, а сейчас таковой остался один. Отец. Не расплывчатое «весь мир», а один конкретный индивидуум. Вполне естественно, что он уже строит планы. — О! А ты чего тут делаешь? — добродушно спрашивает отец, хлопнув его по плечу. — Та, — отмахивается Рэйсон, — закончил как-то быстро с работой. Думаю, чё я там сидеть буду? Поехал домой. — Ну и правильно. Как там Костик? Не сбежал ещё к своей волчице? — Ой, ты лучше Костю не трогай-то, а! Забился он у себя, с ума там сходит, бедняга! — незаметно влезает Ритка, органично вплетаясь в разговор. — Может, пацану помощь нужна, а? Может, волчице его звякнуть? У тебя нет её номера? — Вов! Не лезь к Косте! Он сейчас и на тебя прыгнуть в состоянии! Завтра его волчица припрется, всё будет нормально! Отец глубокомысленно мычит. — Ты там не шибко трогай ребят, ладно, сынок? Хочешь — номер себе сними на недельку или у друзей перекантуйся. Только заезжай к нему через день, смотри, чтоб ласты с голодухи не склеил. Они, коты, такие: вообще ни черта не замечают в этот март. — Не волнуйся, я за ним прослежу. — Спасибо. И, Рэй, посмотри там хоть на эту волчицу, расскажешь потом. А то вдруг… Ну, сам понимаешь, Костик-то мальчик романтичный… Рэйсон незаметно хмыкает. Знал бы папаша, как романтично Котя в абсолютно трезвом состоянии вылизывает ему яйца или сперму его с лица собирает и пальцы тут же в ротик… М-м-м… Обзавидовался бы. — Да ладно тебе. Не такой уж он и нежный. Нормальный пацан. — Никто и не спорит, что нормальный. Но ты бы видел, как он с ней переписывается, хихикает, а потом убегает, запирается у себя или в ванной, чтобы позвонить… Или как выпрашивал у меня недавно, как понять, что она его любит. У меня, честно говоря, предчувствие, что она намного старше него. Лет так на десять — вот и крутит им, как ей вздумается. Кароче… чё-то с ней явно не так. Я как-то случайно послушал их разговорчик, и, знаешь… заей её зовёт и стелится под неё жесть. Обещал там что-то типа массажа то ли ног, то ли головы — я так и не понял — клялся ей там ещё в любви, жалел, что устаёт. Рабочая, видать, деваха. Надеюсь, хоть работа у неё нормальная. Такое действительно было. Не раз. Совсем не раз, потому что иной раз он буквально валится с ног из-за чёртовой работы. Ему нравится, правда, нравится работать, но… Вымотанность не физическая — моральная. И Котя становился для него натуральным божеством, когда абсолютно безвозмездно массировал ему голову или ноги, или спину, или что угодно другое. Он как всегда забирал Котю вечерком, чтобы покататься, заехать куда-нибудь… А Котя ничего не предлагал — укладывал его на задние сидения или, если повезёт, на кровать и делал очень, очень хорошо. Он столько раз, боже, засыпал у Коти на руках. И похрену было на секс. На всё похрену. Это всегда безумно грело и греет до сих пор. Потому что его Котя — дар богов, не иначе. — Я присмотрю за ним, — кривит губы в улыбке и очень хочет, чтобы отец всё это схавал. Отец хавает. Очень хорошо хавает. — Вот и славно. Если что, звони. Мы всегда на связи. Хлопает его по плечу и уходит к Ритке, помогать со сборами. А он всё думает, что проблему надо решать. Решать как можно скорее, иначе отец прознает абсолютно всё.