Кобельеро и Кот

В крови кипит алкоголь и что-то ещё, более сильное, животное. Перед глазами периодически мелькает маленькая задница, обтянутая кожаной мини-юбкой, и стройные длинные ножки в сетчатых колготках, что не дают покоя. Он подрывается с диванчика на втором этаже и на вопросительный взгляд Зака лишь отмахивается. Хочется вот прям щас. Прям здесь и засадить худощавой шлюшке, так упорно попадающейся ему на глаза. Толпа живая как единый организм: чьи-то руки лапают то спину, то грудь, то ещё чего пониже, пока он пробирается к цели. А, когда ладони наконец касаются искусственной чёрной кожи на чужих бёдрах, его бедра тут же притискиваются туда же. Девочка хороша-а-а… Худовата на его вкус, но всё это покрывается более чем явными плюсами. Елозит своей задницей прямо по нему, ухает вниз и тут же взлетает, обтираясь всем телом, включая твёрдые горошины сосков, слишком явно выделяющиеся сквозь тонкий латексный топ. Руки уже лезут пониже, хорошо пониже. Сначала сжимает упругую задницу насколько хватает сил, и даже слышит задушенный писк в ответ, а после почти ласково пробирается под юбчонку, оглаживая внутреннюю сторону нежных бёдер. Девчонка прикрывает густо подведенные глаза и жмется к его груди уже вплотную. Пальцы шустро нащупывают тонкую полоску трусиков, наверняка врезающихся в кожу, под колготками. Мадам явно не против банкета. Льнет и льнет, будто не просто пьяная, а уже где-то накидалась колёс. Неразборчиво стонет около его уха, когда он запускает в крупные отверстия на колготках пальцы, и едва ли не взвизгивает, заглушая звук треснувшей ткани. Софиты бьют по глазам, непроизвольно вынуждая щуриться, но это нисколько не мешает его восприятию. Пальцы сдвигают жёсткие стринги вбок и, чуток пошарившись, нащупывают мокрую дырку. Тело в его руках слабо дергается и издаёт что-то между скулежом и стоном, когда он пробует эту дырку на эластичность. Музыка выстукивает ритм в мозгах, под который двигаются они оба. Мешают. Колготки все ещё мешают, и звук, с которыми они рвутся сильнее, буквально ласкает уши. — Давай, киска, покричи для папочки, — шепчет заполошно, уже вовсю обтираясь стояком о влажную промежность. Пальцы всё не оставляют дырявые колготки, теребят их, оттягивая ниже за дырки, и рвут всё сильнее. — Блядь, быстрее, зай! Трахни меня! Мозги вышибает окончательно. Просто раз — и всё. Юбка его усилиями превращается в пояс, а сладкая девочка блаженно вскрикивает, когда он резко проталкивается внутрь. — Пожалуйста… Молит. Натурально молит. Правая рука пробирается вперёд, к подтекающему члену его девочки и с силой сжимает головку. Кисонька несдержанно вскрикивает, выгибаясь в его руках, но довольно быстро подстраивается под заданный темп. Бедра вколачиваются в тесную глубину сами по себе, а ладони бесконтрольно лапают сла-а-дкую киску. Кисонька цепляется за его предплечья и старательно подмахивает, провалившись в ту же нирвану, что и он. Раз, два… На пике уже почти. Бедра шлепаются о кожу, и этот звук кажется едва ли не пошлее всего, что здесь происходит. — Пожалуйста, — сухими губами давит из себя покорная киса. Толчок. Ещё один. Глубоко и сильно, последовательно. В кармане начинает вибрировать мобильник, но это лишь провоцирует яркий оргазм. Он вжимается бёдрами в худощавую задницу, ещё парочку раз хорошенько засадив кончающей киске, и шустро выскальзывает, заправив хозяйство в плотные джинсы. Девочка еле на ногах стоит. Цепляется за него и кое-как поправляет юбку, пока он тащит их к выходу. — Зай. — Тише. — Зай, я хочу ещё, — по-блядски облизнув губы, произносит жадная киса, буквально повиснув на его руке. — Папаша звонит, — вырывается неожиданно жёстко, и Котя как-то неожиданно трезвеет. Совсем трезвеет. Дубеет в руках и даже шататься прекращает. Ни следа былой блядюшности, лишь испуганные глаза и серьёзное лицо. Он поднимает трубку, прикладывая палец к губам, чтобы Котя не дай боже мявкнул чё-то, но Котя не дурак. — Ало, — отвечает аккуратно, прислушиваясь к фоновым звукам. — Ты Костика не видел? Рэй прикрывает глаза и глубоко вдыхает. Припёрлись, блядь… — Нет. А что-то случилось? — Нет его. На часах полвторого ночи, а Костик не дома. Мы, вон, приехали полчаса назад, а дом пустой. — А чего вы так рано? Вы же, вроде, завтра должны были приехать, нет? — Ну, захотели сегодня. Костя не говорил тебе, где он может быть? — Без понятия. Может, у волчицы своей. — Так гон, вроде, спасть должен был почти. Рэй смолкает на лишние секунды, хмуро глядя в расширенные кошачьи глаза. — Я прозвоню по знакомым, поищу его. Если что, отзвоню. — Хорошо. Надеюсь, с ним всё нормально, но… — Приконвоирую домой к утру — это точно. — Спасибо. Буду ждать. Рэйсон скидывает сразу. Скидывает и едва сдерживает себя, чтобы не расхреначить мобильник обо что-нибудь. Едва сдерживает себя, чтобы не вмазать кому-нибудь поблизости. Ему, может. Может, не вмазать. Придушить просто. — Что теперь делать? — прекрасно слышав весь их разговор, беспокойно спрашивает Котя. — Ничего. — Что? — Я сказал ничего! Ничего не будем делать! Зая злой пиздец. Агрессивно втыкает в телефон, и, мельком глянув на экран, Котя понимает, что он вызывает такси. Рэйсон на секунду застывает, подняв глаза от мобильника прямо на него, и вскоре уже кутает его, одетого явно не по погоде, в свою кожаную куртку. Куртка тёплая и пахнет заей, пахнет заиным одеколоном. Он прикрывает глаза и наслаждается стылым ветром, взъерошивающим и так растрепанные волосы. Волосы отросшие, уже полностью уши прикрывают, а от противной чёлки вечно приходится отплевываться. Не стрижется, только потому что холодно ещё, а волосы охуеть как греют. Зая, видать, чуть подостыв, перекидывает руку через его плечо и утягивает к себе под мышку. На макушку укладывается тупой тяжелый подбородок, и жизнь, вроде, налаживается. Кроме подтекающей спермы из задницы и не парит ничего особо. Конечно, зая злится. Ещё бы не злился, когда они две недели без перерыва и каких-либо ограничений любились, а тут как бы всё. Родственнички вернулись. Зая, давно не маленький мальчик, с огромной неприязнью относится к тому, что всё ещё косвенно зависит от родителей, то есть… Зая зависит от него, а он — от родителей. Он зае ничего не говорит и не обижается за вспышки агрессии конкретно по этому поводу. Знает: виноват. Это полностью его вина. Это он водил заю за нос полтора года. В такси они заваливаются также, в обнимку. Зая кладёт голову на его и дышит им. В теплом салоне алкоголь снова даёт о себе знать. Развозит его хорошо, да и волчару, видать, тоже: вылакали-то оба прилично. В ход идут всё ещё холодные ладони, пробирающиеся под латексный топ, и жаркое дыхание за ушком, которое вскоре начинают намеренно обсасывать. Он довольно вздыхает, едва ли не на ощупь находя чужие губы. Благо, что таксист просто закрывает на это глаза. Ну, лижутся и лижутся. Из такси вываливаются также, то есть абсолютно не в дуплете. Зая успевает прижать его в каком-то переулке и, вдавив щекой в кирпичный шов, так и вставить, задрав провокационную юбчонку. Тупо долбит его, будто бабу резиновую, дышит жарко на ухо, сам задыхаясь от выбранного темпа, и, когда ноги окончательно подводят, вновь протаскивает его по стене выше. Хватает за щеки, влепляя звонкую пощёчину. Он почти кончает в этот момент. Почти. Чтобы достичь оргазма, ему хватает еще пары глубоких толчков, и дальше сперма практически льётся. **** — Зая, — доносится невнятное бормотание из-под подушек. Зая вздыхает во сне и вслепую лупит по одеялу. — За-а-ая. — Отъебись. — Зай, блядь, выключи свой чёртов телефон! — всё ещё из-под подушек бурчит Котя. — Это твой. — Это твой! Я свой дома оставил! Секунда — и вот кошака уже сгребают, зажимая в локтевом. — Выключи эту хуйню, — хрипло произносит взъерошенный волчара. — Сам выключай! Он трезвонит уже туеву хучу лет! Шею зажимают сильнее, до жалобного хрипа, вырвавшегося из Котиного горла. — Выключай. Я спать. Волчара так же и заваливается обратно, утопая в белье. Он, не менее «жизнерадостный», перегибается через дрыхнущую тушу и заспанно глядит на экран, не сразу различая картинку перед глазами. А, как зрение возвращается, лишь цепенеет, залипая на буквах. — Зай, это отец. Рэйсон мычит сквозь дрёму вместо тысячи слов и явно просыпаться не планирует. — Зая, — рыжие кошачьи глаза округляются, а их обладатель настойчиво трясёт любовника за плечо, — твой отец звонит. — Скажи, что я занят. — Ты обещал ему доставить меня под утро! А сейчас уже восемь, зай! А если они в ментовку пойдут?! Волчара недовольно бурчит и наконец поднимает голову, еле разлепив веки. Он тут же пихает тому под нос телефон, и спустя десяток секунд до Рэйсона, видать, доходит вся плачевность ситуации. Забирает мобильник из его рук, сверяется со временем и поднимает трубку. — Рэйсон! — гневно выкрикивает отец, явно не шибко довольный положением вещей. — Ты где шляешься?! Твой брат пропал! Рэй делает глубокий вдох перед тем, как заговорить. — Он со мной, пап. На том конце повисает тишина. — Он со мной, и всё хорошо. Прости, что не предупредил, я… Честно говоря, я конкретно ужрался. Выцепил его вчера у этой тёлочки и забил. Мы у моего друга переночевали. Скоро будем, окей? — Ты… издеваешься? — Прости. Правда, прости. Сам пойми, я на ногах еле стоял. Вырубился и всё. Отец тяжко вздыхает, но, вроде, больше орать не планирует. — Мы вас ждем. Рита вся испереживалась. А уж в её положении!.. Я с вами обоими ещё поговорю. Вечером. Сейчас руки в ноги и домой. — Да, пап. Скоро будем. Телефон тупым ударом приземляется на пол. Рэй молчит. В потолок смотрит и молчит. — Я… пойду в душ, — аккуратненько начинает Котя. — Иди, — абсолютно ровно отвечают ему, даже не повернувшись в его сторону, что ничего хорошего тоже не предвещает. Это становится звоночком. Самым первым звоночком, но Котя понимает это намного-намного позже. Рэй сквозит ледяным безразличием. Он решает не возникать. Они долго шарятся по номеру, пытаясь найти кошелёк и ключи, но всё безрезультатно. Нихера. Один телефон и остался. Но потом всё становится только хуже, потому что его, котиной одежды, тоже нет. Нет, есть она, конечно, но… довольно сомнительная. Короткая кожаная юбчонка и в пример ей чёрный латексный топик. Неоднозначный наряд, чтобы показаться родителям. Порванные и залитые спермой — тем более. Стринги так вообще куда-то запропастились… У них эти… эксперименты происходят. Хочется иногда. Когда Котю в голову кто-то клюнет. Ему, в целом, на ролевушки и подобную хуйню до пизды. Ему, Рэйсону, и так в кайф. А Котя вечно чё-то выдумывает, парится… Иногда эти эксперименты ему заходят. Как нынешний. Зашёл бы, если бы. Никто толком не помнит, каким образом они оказались в отеле. Садились они в такси с определённым намерением ехать домой. Куда приехали — неизвестно. Неизвестно чем занимались. Хотя, нет, известно, конечно, чем… Трахались. Ебались как кролики, и их тела — тому доказательство. В итоге, принимается решение тащить Котю в полном обороте. Найти одёжку реально негде, поэтому дома они в таком виде и появляются. Благо, что отца нет. Ритка хмыкает, явно не шибко переживавшая. Отвешивает обоим подзатыльников и отправляет набираться сил перед разговором с отцом. С отцом тяжело. Рэйсон ещё как-то держится, а с Котей происходит настоящий скандал. Скандалище. Котя орёт и шипит так, что его персональный волчара почти влезает. Почти заслоняет его собой. Почти. От драки двух волчар спасает только сам Котя, решивший, что больше слышать ничего не хочет. Перекидывается в полную форму и уходит спать под потолок. И хер его оттуда достанешь. Напряжение в семье так и остаётся. Котю сажают под домашний арест. А Котя демонстративно спит на карнизах, ест исключительно с его рук и ночью, опять же, переползает к нему. В школу ещё ходит. Он, Рэй, теперь как бы обязан контролировать тот самый домашний арест, то есть довозить туда и следить, чтоб не сбежал посреди ночи. Ну… дело провальное, если честно. Потому что и у них начинается пиздец. Хорошего такого размера пиздец, несмотря на то что Котя всё ещё располагает к нему. Располагает исключительно потому, что доверяет больше всего. **** Он замечает это чуть позже, чем стоило бы. Чуть позже. Не после ситуации в отеле, не после грандиозного скандала с отчимом насчет того, что он, оказывается, почти довёл до выкидыша мать и того самого отчима — до инсульта. Нет. Понимание приходит позже. Когда исчезает секс. У Коти в этом плане аппетиты хорошие. Не такие, как у волчар, конечно, но… близко. Достаточно близко, чтобы нервничать на почве недотраха. И нервничать ещё больше насчёт того, что его волчара, неизменно требующий ежедневного качественно траха, требовать перестаёт. Просто берёт и прекращает. Совсем. Котя не дурак. Котя никогда шибко не ждет приглашений. Котя, если хочет, предлагает сам. Не раз и не два. Трется, ластится, лапает с однозначными намерениями, на что получает завуалированные от ворот поворот. Вот это и становится переломным моментом. Рэйсон ведь волчара. Рэйсон по природе своей не может блюсти воздержание. На стороне вряд ли шарахается, но… Но. Шарахается, наверное, хоть он, тщательно обнюхивающий своего любовника каждый божий день, не находит ни одного отголоска чужого запаха. Ничего, вроде, не происходит. Ничего. Ничего же… да? Зая молчит. Всё как обычно. Всё хорошо, но… Его будто бы боятся касаться. Будто он заразный, чумной, грязный, будто… будто он отвратителен. В лоб он не спрашивает: незачем. Зая не ответит. Зая увильнет, соврет и навешает лапши на уши, как умело делает это, к примеру, с родственниками. Уж ему ли не знать… Отчим рвет и мечет, мама вздыхает, а он продолжает демонстративно игнорировать всю семейку. Кроме заи, конечно. Зая… Он, может, и засранец, но свой. С его рук самая вкусная еда и рядом с ним засыпать удобнее всего. А он, измотанный и — что свойственно всем подросткам — до боли чувствительно реагирующий на любые конфликты, хочет только избавиться от гнетущего ощущения внутри. Оно исчезает только рядом с определённым волчарой, только вот и с тем всё идёт по пизде. — Не хочешь помириться с отцом? Он, уютно устроившийся у заи под мышкой, напрягается разом. Медленно приподнимается на локтях и заглядывает в родные глаза. — А ты? Не хочешь меня трахнуть? — Коть, — волчара тут же морщится, будто от зубной боли. — Что? Я сказал что-то не то? — Не меняй тему, а? Мы говорим о семье. — Мы? Да ну? Я говорю о нашей личной жизни. — Я тоже. — Тогда ответь мне, — колено давит на чужой пах, а сам он уже нависает над волчарой, — ты хочешь меня трахнуть? «НЕТ», — он видит это в чужом взгляде и прекрасно чувствует тем же коленом. Ни-че-го. Ничего не дернулось там даже, хотя у заи… У заи, как ему раньше казалось, стоял всегда. Всегда и от всего. Глаза бегают по родному лицу, не видя ничего утешительного. В чужих глазах что-то страшное или, лучше сказать, дикое. Дикое, потому что раньше он никогда не мог себе представить, что в этих глазах когда-либо промелькнет неловкость, стыд и много прочего дерьма. Вина. Вина тоже есть, но она вполне знакома. Таким же виноватым зая бывает, только когда в очередном приступе бешенства чуток покоцает его шкурку. Да… Это знакомо. Конечно, ответа он не дожидается. Рывком встаёт на ноги, брезгливо дернув плечом, и стремительно покидает комнату, громко хлопая дверью. Черт его дёрнул связаться с волчарой. И на всю жизнь. Подумать только… Всю жизнь психовать и прощать непрощаемое. Подумать только… Надо ли оно, такое, ему вообще?.. **** Два дня. Два дня зая дает ему пообижаться. Он не обижается. То есть обижается, конечно, но… В груди ревёт что-то намного, намного сильнее чёртовой обиды. Молча подвозит его до школы, молча наблюдает, как он спит под потолком. На второй день, вернувшись с работы, зая вылавливает его в ванной. Благо, что отчима ещё нет. Заходит, запирая за собой дверь, и на неё и облокачивается для надёжности. Он, скромно топчащийся на коврике в одном полотенце, может лишь вскинуть брови. — Коть, — многозначительно выдаёт волчара, взяв небольшую паузу, — давай успокоимся и… Котя делает резкий вдох, прервав собеседника, и ме-е-едленно выдыхает. — Рэйсон, я похож на истеричку? — Нет. Конечно, нет, Коть, ты… — Тогда какого черта ты говоришь мне успокоиться?! Я и не начинал ещё! — Коть… — Что?! Что ты хочешь мне сказать?! — ярко всплескивая руками, прикрикивает парнишка. — Я урод?! Тебе хуёво со мной?! Ты нашёл кого-то получше?! Хлипкое полотенце легко слетает с бёдер, и это лишь подначивает. — Это тело тебе больше не нравится?! Ты ведь всегда любил нормальных, а я дрыщ, да?! В этом проблема?! — Кость, закрой рот, — устало глянув на него, вздыхает волчара. — Пожалуйста. Я тебя люблю, любого люблю — уж тебе ли не знать. — Теперь я Костя, да, Рэй? Хорошо, пускай. Я заткнусь. А тебя попрошу выйти. Немедленно. — Коть. — Проваливай! — выкрикивает так громко, что у самого уши закладывает. Зая открывает было рот, но так же его и закрывает. Уходит. Слышать он больше ничего не хочет. Видеть волчару — тем более. Ситуация настолько сильно бьёт по его самолюбию, что это даже немножко пугает. Он никогда не думал, что сможет расстаться со своим заечкой из-за какой-то херни типа секса. А оказалось, что, рассорься они в пух и прах, он бы сейчас показно дулся, но вспоминал о заечке, а получается так, что… Морозит. Ледяными мурашками по спине от понимания того, что всё. Он не хочет, не будет, не может. С этим человеком — нет. Зачем вообще стараться наладить всё, если его банально не хотят? Тупо ведь смысла нет. Тут же начинают крутиться и мысли похуже, потому что… Он не признавался себе раньше, хотя и знал. Знал, что с заей одни проблемы. Вряд ли их вообще что-то ждало — он понимал это в глубине души. Они старались. Честно старались всё это время, но не выходит ведь. Они слишком разные, слишком не такие друг для друга. Слишком многое простили уже, слишком многим пожертвовали, а результата нет. Все их проблемы от их отношений. Он видит только один выход. Расстаться. Совсем и навсегда, чтобы больше никогда и ни за что. Это пугает, конечно. Конечно, кажется, что сказать такое Рэю он не сможет. Да и не разговаривают они. Рэй пропадает на работе. Или где-то ещё. Где-то ещё, наверное, потому что раньше всегда приходил вовремя и лишь изредка мог задержаться, предварительно уведомив родню. А теперь нет. Теперь приходит часам к девяти-десяти вечера, жрёт как не в себя и заваливается спать. Трахает, наверное, кого-то. А они ведь еще даже не расстались… — Не занят? — заглянув к нему в комнату, спрашивает мама. Он поднимает уставшие глаза от конспектов и слабо мотает головой. Мама присаживается рядом, на краешек постели, и ласково гладит по голове. — Хорошо, что учишься, но не засиживайся так уж долго, — улыбается мягко, глянув на россыпь тетрадок разных мастей. — Всё ты у нас сдашь — я знаю. — Сдам, — в ответ пытается улыбнуться парень, но, видать, не шибко выходит. Мама вздыхает и молчит немного, прежде чем коснуться всех его больных мест разом. — Поссорились? — Ма, — жалобно кряхтит мальчишка. — Что «ма»? Мать имеет право знать, что происходит в жизни родного сына. Всё так плохо? — Мы не ссорились. Мы расстались. Мать тут же пораженно ахает, прикладывая ладошку ко рту. — Как это расстались? А как же Рэйчик?! Как он тебя отпустил?! — Взял и отпустил. — Ага! Рассказывай мне! Как будто я не с волчарой живу, а! Котя взвивается как ужаленный, и кричит: — Да достали меня эти волчары! Глаза б мои их не видели, ясно?! — дышит загнанно, а в глазах плещется страшная обида. — Один во всех грехах обвиняет, другой шляется черт пойми где! Достали! Подрывается с постели с конкретным намерением пойти остыть, но в спину прилетает «ты ведь его любишь, Кость». Костя останавливается как вкопанный и медленно оборачивается к взволнованной матери лицом. — Не дай бог мне ещё хоть раз связаться с псиной, — едко шипит кошак, размахивая самопроизвольно вылезшим хвостом и, не дождавшись ответа, стремительно сваливает на крышу, полежать там в полном обороте, замёрзнуть и вернуться обратно. — Котя. Дверь чуть скрипит, пропуская мужчину. Он безучастно переводит взгляд на волка и чуть склоняет голову к плечу. — Ты всё ещё злишься? Я… Прости, просто… тебе лучше не знать некоторых вещей. Я не хочу… — Ничего. Я понимаю. — Коть, — заметно хмурится волчара, подходя ближе, — я же вижу: ты ещё обижен. Я знаю, о чем ты думаешь. — Нет, не знаешь, — растянув губы в вымученной улыбке, чуть усмехается кошак. — Ты даже представить себе не можешь, что у меня в голове. — Я люблю тебя, кис. Я могу ошибаться и очень сильно тебя обижать, но… — Да. Вот это уже ближе, Рэй. Рэйсон сглатывает, останавливаясь от него в паре шагов. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? На коленях перед тобой ползать? Ты только скажи, Коть, я всё сделаю. Я без тебя не смогу — ты должен это понимать. — Я должен… понимать? Я должен быть вместе с тобой, да? — Котя давит истеричный смешок, прикрыв рот. — Только потому что ты чёртов волчара?! Чёртов однолюб?! Подавись своими сказками! Я должен, мать твою! Я! Всё и всегда должен делать я! А ты хоть раз сделал что-нибудь для наших отношений?! Где-то уступил мне, может?! Или сказал тупое «прости», когда это надо было, а?! Всё я! Я вечно тебя успокаиваю, забивая на себя, на свои обиды и на свою гордость! Я вечно ищу способы разнообразить наши отношения! Я вытаскиваю тебя на прогулки, чтобы быт не сожрал! Я, Рэйсон! Это я хотел всё сохранить, когда узналось, что мы теперь братья! Я! А ты сразу сдался, обвинив меня во всех грехах! И это я просто принял тебя обратно! Потому что хотел, чтобы наши отношения жили! А тебе как и всегда плевать! Само как-то наладится, да?! Так вот нихера! Я больше нихера не стану делать для наших долбанных отношений! Можешь расслабиться: этих отношений больше нет! Рэй всё смотрит на него. Нечитаемо. Сквозь куда-то. Смотрит и молчит. — Что ты на меня смотришь? Я тебя бросаю! Навсегда, Рэй! И виноват во всем ты! Ищи себе новую единственную любовь, если уже не нашёл! Котя давится внезапным мурчанием, чувствуя солёные дорожки на щеках. Собственный хвост крепко обвивает запястье, наверняка до синяков, напоминая, что надо. Что этот человек для него больше не имеет значения. Что он теперь свободен. Он вышел из этих бесплодных болезненных отношений. Рэй замирает. Он знает: коты мурчат не от удовольствия. Коты мурчат, чтобы подать знак «хозяину». А котино мурчание буквально орёт «ПОМОГИТЕ». Не ему орёт. Точнее кому угодно, только не ему. — Ты… — судорожно всхлипывает, перебивая сам себя. — Ты хотя бы понял, что я сказал? — Скажи, что пошутил. Напился. Ляпнул с дуру. Что-нибудь. Скажи, пожалуйста, а, Коть? — волчьи глаза смотрят шокированно и как-то даже умоляюще. — Я абсолютно серьёзен. Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего, кроме родителей. — И… это я во всем виноват, да? Из-за того, что не дал тебе пару раз? Ты… не охренел, Кость? С головой всё нормально?! — мужчина в два шага оказывается рядом, чтобы схватить его за шиворот и вздернуть вверх, поставив на ноги. — Это я ничего не делал для наших отношений?! Я хуевый?! Да я бы никогда в жизни не бросил тебя, даже если бы ты отказался мне давать всю оставшуюся! — И что? — Я в ахуе с тебя! Я в ахуе, Костя! Что значит «и что»?! — То и значит. Мне плевать, как бы ты поступил. Я больше не собираюсь быть с тобой, только потому что без меня ты подохнешь! Мне плевать, Рэй, и на тебя, и на всё остальное! Я хочу нормальной жизни, а не бросаться из дикой ненависти в дикую любовь каждый божий день! Я хочу жить для себя, себе в удовольствие, а не ради тебя! Рэйсон бегает взглядом по его лицу, выискивая хоть что-то, и наконец отпускает. — Живи, Коть. Живи себе в удовольствие, — разочарованно усмехается мужчина, слегка качая головой. — Только имей в виду: если вдруг завтра или через неделю, или ещё когда до тебя наконец дойдёт, что ты мне сказал, прощать я тебя не стану. Съебывай, Кость! Съебывай от проблем! Ты же только это, блядь, и умеешь! — Пошёл к черту! — Вот и пойду! — Вот и иди! Я, блядь, ненавижу ёбаных волчар! Чтоб вы все передохли нахуй! Дверь громко хлопает, оставляя взбешенного кошака одного. Костик стоит, пытаясь отдышаться, ещё с минуту и медленно присаживается обратно на стул. У него экзамены скоро. Готовиться надо. Главная проблема в его жизни исчезла. Теперь всё будет хорошо… наверное. Он понимает, что ляпнул, почти сразу. Той же ночью. Жалеет настолько, что тут же становится жутко, а рыдания натурально душат. Плохо становится даже больше физически. Его трясёт, а к горлу подступает тошнота. Рэй его не простит. После такого — нет. Конечно, он всё ещё страшно обижен и считает, что большая часть его слов — чистейшая правда. Всё так и есть. Так и есть, просто… Он не знает, как жить без заи. Не представляет свою жизнь без этого волка. Он зависим от заи едва ли не больше, чем зая от него со своей волчьей любовью. Это он влюбился в заю с первого взгляда и он сделал всё, чтобы эти отношения существовали вообще. Волка тяжело зацепить. Особенно тяжело, если ты щуплый подросток-девственник, а во вкусе этого волка раскрепощенные жопастые брюнетки с третьим размерчиком. Волчья братия очень долго ищет себе половинку, просматривается и выбирает всегда хозяйственных, домашних девушек, чтобы дома сидела, с детишками, готовила, убирала… Выбирают себе всегда девушек, всегда хороших, а с такими, как он, выцепленными подпитыми в ночном клубе, дай бог проведут одну ночь. Ему многого стоило сделать так, чтобы зая был с ним. Естественно, он никогда об этом не расскажет. А зая пусть удивляется до конца жизни, как это его угораздило влюбиться. Пускай. Котя и сам не знает, почему именно Рэй и почему так сильно шандарахнуло этой любовью. Он видел и красивее, и умнее, и сильнее. Видел, знаком был. Но жизнь свою готов был положить только ради заи. Утром он обнаруживает перевод на карту и короткое «на такси». Рэйсон уезжает ещё до его пробуждения. Он перекидывает деньги на вторую карточку Рэя, оформленную на его номер, чтобы следующие полчаса не перекидывать с упрямым волчарой бабки туда-сюда. До школы едет с мамой, которая, конечно, молчит, но взгляды в его сторону бросает красноречивые. Он всё понимает, но он немножечко не в реальности. Он там, глубоко в своей головушке, обмусоливает важные темы. Он извинится, вымолит это прощение, чтобы… Мысли неожиданно стопорятся. Чтобы что? Голову тихо-онько заполняют прежние домыслы. Чтобы ничего не поменялось? Чтобы терпеть эту хрень и дальше? В школу он не идёт. Улыбается матери, машет ей на прощание у школьных ворот и, стоит машине скрыться за поворотом, идёт куда подальше от злачного заведения. К черту всё. Он не знает, что делать и что думать вообще. В глубине души ещё надеется, что всё решится как-то само или вдруг он откроет глаза и поймёт, что всё это было сном, но… Нет. Так не будет. К сожалению, Костя осознает это слишком трезво. Он, хорошо пьяненький, сидит на диване, вертя головой туда-сюда за снующими родственниками. На трезвую он не вынес. Нажрался до состояния амёбы, колышущейся сама по себе, и никто даже не заметил. Даже зая, наверное, не понял. Не смотрит на него и вряд ли посмотрел хоть раз с тех пор, как вернулся с работы домой. А он смотрит. Хочет — и смотрит. Фиг ли не смотреть-то, если разворачивается что-то интересное? Братишка наконец осознал, что пора бы улететь из-под родительского крылышка. Вон, семью оповестил по приезде, и родители сразу переполошились. Куда съезжает — тот ещё вопрос. Врёт, конечно, про квартиру. Квартиру по щелчку не купишь, а съезжает вот прямо щас и ни секундой позже. Котя меланхолично качается на воображаемых волнах и не собирается думать как минимум до завтра. Вещи собирает. Ма пихает ему с собой всякую всячину типа кухонных полотенец и коврика в ванную. Ну, типа новую хату обустроить на первое время. А то как же бедный Рэйчик писать будет без коврика под ногами? Беспредел какой-то. По словам мамы, так вообще трагедия. Естественно, тем же вечером никто не съезжает. Родители уговаривают Рэя не уезжать в ночь, а сделать всё это завтра. Рэй, вроде, сдаётся, соглашается. На него, на Костю, внимание-то никто шибко и не обращает. Костенька периодически отлучается в ванную и возвращается с каждым разом всё довольней и довольней. Видать, кое-кто всё-таки вниманием его не обделяет — он понимает это, когда волчара с той же периодичностью начинает смываться в туалет и приходить оттуда всё более мрачным и молчаливым. У Кости под ванной припрятан хороший виски, который он запивает там же колой. Судя по состоянию колы, зая лакает чистый вискарь. На двоих там с головой — ужраться можно в сопли. Всё, собственно, к этому и идёт. Собственно, этим и заканчивается. Всё этим и кончается. Насколько возможно, настолько резко его и вырывает из сна. Вышвыривает просто. В самом прямом смысле этого слова. Он, ошалевший, валится на пол, бесполезно цепляясь руками за тумбочку, а глаза, широко распахнутые от шока, ещё не улавливают всей картины. А посмотреть есть на что, если честно. Если честно, он бы не смотрел. Но никто его не спрашивал, если честно. Отчим стоит посреди комнаты и едва не кипит от ярости. Посреди комнаты Рэйсона. Что он, Костя, нагой, тут делает — хороший вопрос. Он переводит все ещё ошалевший взгляд вбок, где замечает не менее шокированного братишку. Тоже на полу. Тоже голого. С другой стороны кровати. Руки, как и всё тело, трястись начинают мгновенно. Воздуха не хватает. А с похмелья становится настолько физически плохо, что кажется, будто он блеванет и упадёт в обморок одновременно вот прям щас. Но он сидит. Не двигается. И слушает. — Блядские гомики! Педиковатые вы… педики! — откровенно надрывается папаша. Мамы, наверное, дома нет. Если б была, то этот матёрый волк и не пискнул бы. Уж ему ли не знать, как отчим любит его мать, как носится с ней, а уж в связи с беременностью… — Рэйсон! Я знаю одну исправительную терапию: сосешь хуй и дохнешь! Что, блядь, с тобой стало?! — Заткнись, — хрипит поднявшийся на ноги волчара, его волчара, и тут же морщится от нового крика. — Проваливай, Коть. Побыстрее. Он тут же подрывается, шибко не думая, что делает, и замирает. По ногам течёт. Естественно! Естественно, невозможно было не потрахаться, когда они оба нажратые в сопли! По привычке. По любви. Чего ни сделаешь в пьяном виде… — Похоже, ты очень любишь члены! — уже рычит взбешенный взрослый. Котя понимает, что надо валить. Срочно. Он знает, чем кончается любое бешенство любого волка. Особенно хорошо знает, чем кончается это бешенство для маленьких кошаков типа него. — Ну, один я точно люблю, — бесстрашно, будто безумный, усмехается Рэй и тут же впивается взглядом в него. — Коть, я сказал тебе валить. Сейчас. — Зая… — огорошенно сипит Котя, вылупив свои рыжие зенки. — Съебись! Котя не тупой. Котя съебывается, буквально проскальзывая мимо взрослого. Запирает замок в ванной трясущимися руками и практически мгновенно слышит оглушительный грохот. Сердце стучит как бешенное и, кажется, вот-вот выскочит из груди. Он и двинуться не может. Прислушивается, с замиранием ожидая дальнейшего. Драка идёт — он прекрасно это слышит. Страшно ужасно. Жутко. Сделать он ничего не может вообще. Тошнит от своей трусости. Тошнит от понимания того, что всё происходящее из-за него. Минут через десять, когда всё вдруг неожиданно затихает, он буквально заставляет себя отодраться от двери и вымыться. Сперма в растраханной заднице — не лучшее начинание в разговоре с отчимом. Моется, чутко прислушиваясь к каждому шороху, и каждый раз выключает душ, когда иной шорох чудится ему продолжением драки. В горле стоит ком. Желудок замер. Посреди душа он и выбирается из кабинки, упав перед унитазом. Блюет желчью и остатками вчерашнего ужина. Мутит. Погано безумно. А за дверью что-то происходит. Что-то всё ещё происходит. И выходить придётся. Это похоже на страшный сон. На ужастик. Жутко ровно в той же степени, будто он сейчас выйдет и из-за двери выскочит монашка с перерезанным горлом и выколупанными глазами. Иначе и не опишешь. Глаза разбегаются. Хвост намертво прилип к ноге, а кошачьи уши словно локаторы улавливают малейшее движение воздуха. Проклятое кошачье любопытство пересиливает — он заглядывает в комнату… брата. Брат один. Скидывает в сумку всякую мелочь типа зарядки от телефона. Поднимает на него взгляд и долго не задерживается. — Мы немного поцапались, но Ритке не говори, всё нормально. — Это самое «нормально» ярко светит наливающимся багоровым на выраженной скуле. — Отец съебался куда-то, бухать, наверное, не парься. Я сказал, что воспользовался твоим гоном и трахал тебя все две недели, а потом шантажировал тем, что расскажу им, если ты не будешь спать со мной. К тебе предъявы вряд ли будут, но лучше не отсвечивай первое время и держи рот на замке. Рэй наконец поднимает голову, закинув спортивную сумку на плечо. — Ты понял меня? Ни слова о том, как всё было на самом деле. Ни слова, Костя. Иначе твоя жизнь превратится а ад. Волк смотрит на него внимательно, выпытывающе. Он шумно сглатывает. — А ты?.. — Уезжаю. Навсегда. На это ответа не находится. Совсем. — Рот на замке, Костя. Рот на замке, — Рэй хлопает его по плечу, проходя мимо. — Удачи с экзаменами. Не с личной жизнью. С экзаменами. Костя стоит у его постели ещё минуты две после того, как хлопает за ним входная дверь. Беззвучно завывает навзрыд, закрывая рот ладонью, и медленно оседает на пол, в конечном итоге упираясь лбом в матрац. Конец. Конец…