Детективное агентство "Анна и её духи". Ночи в Затонске.

— Аннушка, ты не спишь? — раздался за дверь голос Марии Тимофеевны. Анна, которая только-только успела переодеться и теперь сидела у окна, думая о том, как подвыпивший Штольман дойдёт до дома, мысленно поблагодарила Бога за то, что вернулась раньше, и сказала: — Нет, мама, заходи! Мария Тимофеевна, в чепце и теплом ватном халате, вошла в комнату и, увидев дочь, чуть ли не с облегчением вздохнула. До этого момента она была явно напряжена. — Что случилось, мама? — Мне сон дурной приснился, — сказала женщина и улыбнулась неловко, будто говоря, что нынче она выступает в роли сновидицы. — Будто ты со Штольманом уезжаешь, а после ваш поезд летит в пропасть! Аня улыбнулась в ответ и принялась поглаживать руки матери, понимая, что терзает ту уже который день. — Мамочка, милая, всё будет хорошо! Со мной всё в порядке! И будет в порядке! Мария Тимофеевна вглядывалась в лицо дочери, отмечая общую измождённость и при этом сияющие, лучащиеся радостью глаза. Этот контраст вдруг поразил её. Многие годы Аня была здорова и благополучна, но никогда, ни единого раза, где бы они ни были и что бы они ни делали, таких глаз у неё не было. Она могла улыбаться, даже смеяться, но глаза… глаза всегда были мертвы, смотрели в себя, проживали не комедийную пьесу на сцене театра, не поездку в Москву и не покупку очередного платья, а что-то глубоко личное, то, чем Анна никогда с ней не делилась, как бы женщина ни пыталась всё выведать. И это убивало её. Мария Тимофеевна видела это. Аня ходила на работу, которая приносила ей успокоение и удовлетворение, занималась благотворительностью и помогала людям в Обществе Человеколюбия, играла на пианино, изредка рисовала акварели в альбоме, но не жила. Сейчас же, когда всё перемешалось, перепуталось и стало опасным и зыбким, Аня напротив очнулась и расцвела. — Твой Штольман забирает тебя у нас, — сказала Мария Тимофеевна всё равно. Это лежало у неё на сердце, и что бы ни происходило с Аней, она не могла радоваться тому, что её единственная и горячо любимая дочь вскоре их покинет и будет жить так далеко от них. Да еще с кем! Ах, что же будет? Ну ведь так нельзя, нельзя! — Мама, — Анна села ближе и обняла мать за плечи. — Он не забирает меня у вас. Мы просто уезжаем в Париж. Ну что такого страшного происходит? Конец девятнадцатого века! Какие-то три дня, и мы у вас. Или вы у нас! А писать я буду очень, очень часто! Да и потом, кто знает, может, вы с папой тоже решитесь кардинально что-то поменять! У вас теперь всё совершенно по-иному! — Ах, скажешь тоже! — воскликнула Мария Тимофеевна, пораженная и отчасти испуганная перспективами изменения собственной жизни, над которой в последнее время взять контроль никак не выходило. — Поменять! — Да, — улыбнулась Аня. — Вдруг вы захотите с папой путешествовать. Увидеть мир, другие нравы и культуру. Возможно, вам и в самом деле стоит сменить обстановку. Это поможет вам… увидеть друг друга с другой стороны. — Нет уж, — отрезала женщина, впрочем, неожиданно прельщённая возможностью посмотреть мир. Италию, возможно. Она в молодости увлекалась живописью и имела к ней большую склонность, родители даже хотели отправить её учиться туда, но не сложилось по многим причинам. — Я твоего отца уже увидела с другой стороны, мне довольно, пожалуй. Аня грустно улыбнулась и погладила мать по плечу. Да уж, год у них выдался, откровенно говоря, нелёгкий. — А твой Штольман всё равно мог придумать что-нибудь другое, — недовольно сказала Мария Тимофеевна и встала со стула. Недовольный тон однако не соответствовал нежному взгляду и теплым объятиям. — Ты бы с ним поговорила всё же. — Хорошо, мама! — сказала Аня, улыбаясь и понимая, что это был демарш скорее из упрямства, ничего другого тут придумать было нельзя. — Спокойной ночи. Мария Тимофеевна ушла, а Аня легла в кровать и принялась думать о Якове. У каждого из них внутри жили собственные демоны, терзающие их. Сегодня она подсмотрела, что мучает Штольмана. Алкоголь снял защитную броню, и стало понятно, что он глубоко сожалеет о том, что попал в западню ситуации с Ниной. Ане она тоже приносила боль, но не теперь. Когда она не понимала положения Якова, ей было не в пример больнее. Теперь, когда она вновь уверилась в том, что он всё так же следует принципам чести и благородства, хоть и не лишен слабостей, на душе было спокойно. Ей было все равно, что скажут люди. Они считали её ведьмой, а Штольмана когда-то сочли шпионом и предателем и посадили за решетку. Что ей до них? Главное — теперь они будут вместе и между ними не будет секретов и недомолвок. С этими мыслями Аня уснула, и сны ей снились очень хорошие, опровергая возможные дурные знаки, предугаданные Марией Тимофеевной.