Прелесть разбитого времени

      — Муза, я заметил, что ты слишком много проводишь время с Марком. Разве ты не хотела бы познакомиться с другими клиентами?       Я демонстративно вздохнула, чтобы было понятно: меня этот вопрос приводил в бешенство. Не важно, в начале или в конце терапии доктор его задавал — грыз меня взглядом, притом сохраняя повелительно-серьёзное лицо. Он умел быть добродушным. Это его имидж. Но врать у него плохо получалось.       Его кабинет был светлым, потому что темный может портить настроение. Там всегда пахло автоматным кофе. Окно было большим с белыми жалюзями — источник витамина Д. Свет с потолка — белый, на столе — лампа с абажуром, разбросан всякий китч, на бетонных стенах — афишы картин Моне. Китч китчем подгоняет. Доктор неумело пытался придать кабинету уют.       Только этот доктор мог поставить тех, кто посещал здесь терапевта раз в неделю в другом отделении, в один ряд с шизиками, не различающими реальность.       «Клиенты!»       У докторов я сидела с ногами в кресле. Никто не говорил, что это против правил. Пила какао из автомата. Это придавало мне мотивации не пропускать терапию.       День терапии — день горячего шоколада.       — Он единственный, кого я хорошо помню, — чего юлить.       Поняла, что говоря правду легче избавиться от лишних вопросов.       — Откуда ты его помнишь? Вы знали друг друга до того, как ты сюда поступила? — ручка предсказуемо заплясала в блокноте.       — Может быть.       Я бы просто кивнула, но доктора больше интересовал его блокнот, чем мои невербальные сигналы.       — Возможно, я его знала, когда была маленькой, — продолжила я. — Но я не помню, сколько мне было лет. Я только помню фотографии звёзд.       — Фотографии чего?       — Звёзд. Галактик. Планет. Я их неплохо помню. Он мне даже подарил одну. Но когда и как мы встретились — не помню.       — И что тебе даёт то, что ты его, как ты говоришь, помнишь? Что именно ты помнишь?       — Все остальное, — сказала я. — Я помнила, какой он. Он ни капли не изменился. Это мне даёт чувство безопасности.       — Безопасности, — повторил доктор, записывая. — Как ты думаешь, почему это даёт тебе чувство безопасности?       Наконец он на меня посмотрел. В ответ я уставилась на своё колено.       — Потому что когда помнишь кого-то блекло или совсем не помнишь, люди могут врать. Очень легко врать тебе ради выгоды, или им просто интересно. Я не могу им полностью доверять.       — То есть у тебя проблемы с доверием, а Марк тот, кому тебе легко доверять?       — Вам-то я доверяю, как и всему персоналу.       Доктор улыбнулся. Ему нравилось, если пациенты были с ним так открыты.       — А почему ты доверяешь персоналу и мне? Что мы тебе даём?       — Во-первых, это ваша работа. Если вы кому-то перескажете мой секрет без моего разрешения, я могу на вас пожаловаться. Во-вторых, было бы совсем грустно, если бы я доверяла одному человеку. Я сама себе с трудом доверяю.       Доктор снова начал записывать, как остервенелый.       — А почему ты не доверяешь себе?       — Потому что у меня провалы в памяти. Потому что я нахожусь здесь. Если бы я себе доверяла, меня бы здесь не было.       — Ага, — доктор был снова доволен. Я славилась адекватной пациенткой. Доктору нравилось лишний раз в этом убеждаться. — Но ведь остальные клиенты тебе незнакомые люди.       — Будь вы в моем положении, вам было бы все ясно. Я все время испытываю дискомфорт. Сами понимаете, я в психушке.       — Не в психушке, а в больнице.       — Ну, в больнице. Будь я чуточку нормальнее, я бы сидела там, — я махнула рукой в сторону окна. — Раз в неделю, а не здесь. Плюс я с трудом что-то вспоминаю. А Марк даёт мне чувство… дома.       Доктор закивал, я это заметила краем глаза. Он рисовался непредвзятым, пытался делать вид, что он ничего не испытывает кроме профессионального долга и хорошо укрощенного сочувствия. Но врать у него плохо получалось.       — А Марк тебе рассказывал, почему он здесь?       — Нет, — ответила я быстро. — А вы мне скажете, почему?       — И ты все равно?..       — Да, я все равно, — я подняла глаза. — А какая разница. Больной есть больной. Доверию это не мешает.       — Но тебе интересно.       — Интересно, но он и вам не так много рассказывает. Чего уж мне. Может, он сто раз рассказывал. Но я его поняла плохо. А если вы и знаете, то не можете мне сказать, так как это у вас врачебная тайна.       — Почему ты могла его плохо понять?       — Вам это известно. Он молчун. Он показывает фотографии, если он хочет что-то сказать важное. А говорит только о не самом важном. Потому что я хочу, чтобы он говорил.       Я внимательно поглядела на доктора. Он даже напрягся, для него мой взгляд ему в глаза был неожиданный. А мне хватило ровно трёх секундных взглядов.       — Вы считаете, что он опасный, но потому что он не преступник, его отправили сюда, а не куда-то ещё, — прочитала я его.       Я думала, на смуглой коже румянца не видно. Но его кожа приняла почти малиновый оттенок. Я поняла, что правильно прочитала, потому что доктор начал мычать, булькать, пытаясь на ходу сочинить какую-нибудь неправду.       — Выдумываешь, Муза. Ничего подобного.       Вот так раскололся скорлупкой его профессионализм.       — Будем считать, что я пошутила, — произнесла я таким мрачным тоном, что доктор и меня чуть не посчитал опасной. — Между прочим, я на самом деле общаюсь с другими, они мне и рассказали. Со своей соседкой, Лолой. Мы даже обсуждали возраст Марка. И кто-то сказал, что он даже в пакетах на ветру увидит прелесть.       В отличие от доктора, врать у меня лучше получается. Потому что я напрягаю фантазию. Проигрываю сцену, как должно быть.       — К примеру, мне нравится Лола, — продолжила я спасать доктора. — Давайте обсудим, как мне ее поменьше стесняться.