Прелесть разбитого времени

      Я сидела на кровати, а Лола — на полу, и мы внимательно глядели друг другу в глаза. Проснулись — договорились: мы разглядим друг друга.       Я старалась не читать её. У неё мысли слишком острые, темные. Я и так больна. Не хотела заболеть чужим страданием.       — Ты очень красивая, — объявила я абсолютно справедливо. — Ты всегда красивая, с первого взгляда.       — Спасибо, ты тоже.       — С первого взгляда?       Лола наклонила голову.       — С первого взгляда. Ты одновременно похожа на всех сразу. И одновременно — на фильм.       — Ты не похожа на всех сразу. Ты яркая. А в какой сцене ты бы меня представила?       — Сцене из фильма?       — Например.       — Наверное, — она задумалась на пару мгновений, — танцующую тебя в пустом месте. Как-то так.       — Ты бы прекрасно смотрелась бы среди деревьев. Или на верхушке горы, — произнесла я. — В какой-нибудь таинственной пещере. Или во дворце. Ты бы обязательно была важной персоной.       — Я настолько красивая?       Лола усмехнулась.       — Ну да.       Я упала на кровать, солнце слепило мне в глаза, мешало смотреть на Лолу. А та так же сидела, скрестив ноги, но уже опустив голову.       — Что ты думаешь о Марке? — спросила я.       — Что ты слишком много о нем говоришь.       — Мне можно. Мы семья. У меня кроме него никого нет. Так что ты о нем думаешь?       — У него приятный голос. Я бы хотела, чтобы он мне читал перед сном. Я думаю, он хорошо поёт колыбельные. Как-то так.       — Кричать он тоже умеет.       — Да, и тогда становится страшно.       — Что ты имеешь в виду? — я подняла голову.       Лола пожала плечами.       — Я видела, как он кричал. Его вели в изолятор, так что он не только кричал. Наверное, дрался. Сначала он злился, было страшно. Потом умолял, но все равно было страшно. Мне тогда сказали, к нему нельзя подходить.       — Ясно. Ну да, доктор что-то об опасности его…       Я снова легла. Зажмурилась. Пыталась представить Марка кричащим, вырывающимся. Пыталась представить его страшным. Получалось так себе. У него вечно был немного измученный вид.       — Когда он злится, он начинает что-то бить или сметать. Однажды разбил окно. Была кровь.       Это я представить могу. С трудом, но могу.       — Что его разозлило?       — Не знаю. Мне не хочется о нем говорить.       — Мне было важно знать, что он не галлюцинация, — призналась я, снова открыв глаза. — Иногда мне кажется, что я его выдумала. И остальные подыгрывают.       — Жаль, что у тебя дереализация. Я сижу здесь дольше тебя, и он тоже был тут намного раньше. Так что нет. А у тебя что, бывают галлюцинации?       — Нет. Не бывают. Не совсем. Я не люблю узоры на обоях: мне кажется, что они шумят, если я не принимаю лекарства. Просто иногда боюсь, что я сошла с ума ещё больше. Он ещё иногда бывает странным. И я его понимаю и думаю: а вдруг. А у тебя бывают?       — Бывают. Но я их отличаю от реальности. Понимаю, что слон не может внезапно пройти мимо. Как-то так. Смотрю на реакцию других. Видят они, слышат ли, или я одна такая.       — Что-то ещё видишь кроме слонов? — спросила я автоматически.       Лола разводит руками, улыбается.       — Много чего.       — Людей тоже?       — Возможно.       — А я могла бы быть твоей галлюцинацией?       — Я бы тебя не смогла придумать. Ты на меня никак не влияешь.       Я кивнула, будто понимая, о чем она говорит. Я глядела на пятно солнца на полу, на пылинки, вертящиеся в лучах. Лолу мне было плохо видно. Я могла представлять её какой угодно. Я даже представила, что она — моя галлюцинация.       Но у меня не было настоящих галлюцинаций. То, что больница и врачи настоящие, подтвердил случайный прохожий, которого я однажды уговорила доказать мне правду. А также просьба «вести себя нормально» и протесты рецепции были реальными.       Чем по-настоящему болел Марк? Я предполагала, что психоз. Так легче было, чем гадать, что он может выкинуть. Я хорошо помнила его холодные руки, впалые щеки, запах свитера, его взгляд и дружелюбный голос. Я была маленькой — сколько мне было лет? И почему-то мне слишком явно помнилось, как ощущаются его пальцы, держащие за поручень. Поэтому ещё я ревновала.       — Хочешь, я сплету тебе косы? — спросила я.       — А ты умеешь?       — Разве тогда бы я спрашивала?       Плести африканские косички — задача, но я люблю медленное. Пока я их делала, то передумала и стала выдумывать новую прическу. Несколько африканских косичек я решила вплести в большую косу. Кучерявые и жесткие волосы плохо поддавались.       Лола не айкала. Я спросила, больно ли ей. Она сказала, что никогда ещё никто так аккуратно не плел ей волосы.       Я сидела на полу, разглядывая плечи Лолы, а солнце грело мне ноги и спину. Я пыталась что-то говорить, но слова выходили лениво и таяли в этих солнечных лучах. Я думала только о том, что мне хотелось бы любить Лолу, играть с ее длинными пальцами и часто ощущать на себе её спокойный взгляд. Наверное, так на меня действовало солнце.       Я не выдержала и поцеловала её в макушку.       — Что ты делаешь? — спросила Лола спокойно.       Она повернулась, взглянув через плечо.       — Мне иногда хочется просто так проявить нежность, — выкрутилась я.       — Странная ты немного, — она снова уставилась на свои руки.       Я уткнулась носом ей в волосы.       — Мне иногда бывает одиноко, и тогда я хочу тепла. Если не получить, то проявить. Это у тебя есть галлюцинации. А у меня только Марк.       — Думаешь, мне нравятся мои галлюцинации?       — Конечно, они же ты, — подумав несколько секунд, я сказала: — Я люблю тебя как искусство.       — Почему?       — Потому что мы друг на друга посмотрели. Если смотришь долго на кого-то, тогда легче начать кого-то хоть как-то любить. Ты все ещё считаешь меня странной?       — Да, — ответила Лола, но не отодвинулась, а просто погладила мою ладонь.