Прелесть разбитого времени

      Когда я бывала одна (порой и не одна), меня терзало неопределимое желание сдохнуть. И я не хотела, чтобы меня хоронили. Тогда кто-то обязательно пришёл бы. Я не хотела ответственности. Я сбегала в город, но желание не проходило.       Я искала Марка. Я — слепая, и Марк нужен мне как палка.       Я не хотела говорить об этом, потому что когда с докторами говоришь о желании смерти, то ты всего лишь пациент. Мне не нравилось напоминать о надуманности таких желаний. Я не искала подтверждения.       Город был большим и темным. Я скучала по вечерам.       Я была на виду у всех, но внимания на меня не обращали. Иногда кто-то смотрел, извинялся, провожал взглядом — я существую. Вокруг был шум, звон велосипедов, гомон. Я рыскала среди толпы, едва сдерживая слезы, но нигде не находила Марка. Я не понимала, ищу ли я его или пытаюсь слиться с толпой. Я ныряла все глубже и глубже, в большие и большие толпы. Наверное, я хотела запутаться, потерять пространство. Я не заметила, что сжала кулаки в карманах. И челюсть заныла. Сама себе сделала больно.       Я умела злиться и ранить.       Врачам очень не нравилось, если я сбегала без Марка. Они всегда меня искали сами. Если только Марк сам не находил и не приводил меня.       Марк меня обычно находил, когда город становился голубым. Фонари горели, но было все видно без них, и потому свет был нарисованным. Марк всегда знал, что я буду бродить печальная, а то и вовсе в слезах, и тогда он даст мне мое утешение.       Я бродила и бродила среди толпы, хватаясь за рукава, за руки, за пальцы, но все было чужим, все меня отталкивали и время становилось бесконечным, все куда-то уползало, город рассыпался, люди рассыпались. У меня голова кружилась, а я все шла, шла и шла, терялась, уже не понимая, и без охоты понимать, где я, что я и когда выберусь.       — Муза?       Это не было его голосом, поэтому я ускорила шаг.       — Муза! Что ты здесь делаешь?       Я обернулась, столкнулась со взглядом несчастных маленьких круглых глаз. Он был худым, высоким, а одежда на нем была официальной, прямой, выглаженной, будто он никогда не садился.       Рядом с ним стояла женщина, похожая на меня. Я догадывалась, кто они, но не хотела быть в этом уверенной.       — Что ты здесь делаешь? Ты заблудилась? Тебя подвезти в больницу? — спрашивал кто-то из них.       Голоса были одинаковыми.       — Вы обознались, я Дина, а не Муза, — ответила я и отвернулась.       Я бросилась бежать. Я успела прочесть их обоих и не знала, что мне делать: сказать им правду, испугаться или понять, что все к лучшему.       Когда я чуть не попала под машину, я поняла, что все-таки расплакалась. Автомобиль загудел, затормозил, а кто-то громко вздохнул. Или улица вздохнула. Я не хотела смотреть в глаза водителю. Они все одинаковы.       У меня было несколько причин действительно сдохнуть, но я была жива на другой стороне дороги. Мне оставалось радоваться, что мои похороны все-таки не пришлось устраивать. Я знаю, как бы сильно плакал он. И она, похожая на меня. Она была бы без макияжа и растрепанная. Тогда все бы сразу поняли, что я не Дина. Он наверняка явился бы в мятом костюме на мои похороны, потому что ей было бы не до глажки.       Проездная дорога была далеко за спиной.       Не знаю, от чего я плакала больше. От того, что была сумасшедшая и меня пришлось запихнуть в дурку, как бы её не маскировали под словом «больница», а психов под словом «клиенты»? Дурка совсем не такая, как в фильмах, остаётся дуркой. Пусть там есть горячий рабочий душ, ты моешься сам, правда, запираться нельзя и потому аутист все время туда лезет. От того, что мне хотелось умереть? От того, что я подумала — на секунду, — что это несправедливо, что я сижу в дурке? Что со мной нельзя так поступать? Но последнее было неправдой. Туда поступить можно по собственному желанию. Я поступила по выписке, по любви.       — Муза! — это был его голос.       Марк взял меня за руку, отвёл к зданию, подальше от людей.       Стена была кирпичной, тёплой.       — Ты зачем убежала?       — Тебя ищу.       — А почему ты плачешь?       — Тебя ищу.       Он глядел на меня, ничего не говоря, но крепко держал меня одной рукой за плечо. Я смотрела на асфальт.       Он аккуратно, но быстро вытер мои слёзы.       Я отошла, опёрлась спиной о стену, сползла вниз. Марк сел рядом. Мы молчали и глядели на улицу, как в телевизор. Он взял меня за руку.       — Я хочу умереть, — призналась я, сжимая его ладонь. — Но умирать не собираюсь. Ты бы не пришёл на мои похороны, потому что они бы были во время завтрака, а если пришёл бы, то думал бы, зачем я к тебе привязалась, раз вот так все закончила.       — Я не хочу идти на твои похороны. Некому будет пойти на мои.       — И тебе часто хочется?..       Вместо этого он достал фотокарточку из нагрудного кармана. Я не взглянула на неё, не хотела пугаться ещё больше.       Небо над нами багровело и сжигалось.       — Я не заслуживаю смерти, а те, кто меня опекают, человек с грустными глазами и та, что похожа на меня, тоже не заслуживают моей смерти. Все так просто. А я ещё больше хочу смерти, когда думаю, что мне её хочется, а всем будет плохо. На самом деле я сирота. Они зачем-то взяли меня, потому что она на меня похожа, и теперь у меня перед ними обязанность быть вежливой. А умирать, когда они надо мной трясутся, — невежливо.       Марк меня обнял. Он молчал, но я все чувствовала.       — Я пытался, но я не умираю, потому что… Мне не хочется, чтобы у меня получилось, — сказал он.       — А почему ты не говоришь об этом с врачами?       Он не ответил.       — Мне нравится, что ты предсказуем в том, что не отвечаешь, — сказала я.       Небо покрывалось чёрными пятнами. Завизжали сирены. В дыму вырисовывался огромный силуэт.       — Мне так хреново, — сказал Марк. — И я стал много забывать.       — Пойдём домой? — спросила я.       — Дом…