Прелесть разбитого времени

      Я любила арт-терапии, они помогали мне выразить себя без стеснений, хочу — рисую всякие мысли и ни перед кем не оправдываюсь, а ещё их вёл Джейк. Иногда нас отправляли в свободное плавание: «Нарисуйте, что вас беспокоит сегодня», но чаще всего Джейк нам говорил: «Нарисуйте дерево. Почему оно тонкое? Почему оно рыжее?», «Возьмем акварель и пять листов бумаги. На первом акварелью изобразите, чего вы больше всего боитесь. А теперь приложите другой лист бумаги, чтобы получился отпечаток…»       Лола любила использовать яркие цвета, изображая страшные эмоции. Я была более банальной.       Марку не стоило особых трудов изображать то же самое, что на его фотографиях, но он любил рисовать только карандашом. Я не хотела бы оказаться в его рисунках.       На вопрос Джейка, смешного человека, в которого я была бы влюблена, Марк отвечал: «Себя».       На такой же вопрос я отвечала, что раз он терапевт, то пусть сам мои картинки разгадает. Это было бы подобие флирта, но он всегда меня угадывал. Такая я была заурядная.       — Тебе нравится Джейк? — спросила меня Лола.       — Нравился бы, — ответила я.       — Если бы не что?       — Будто не знаешь, — я не хотела говорить, когда Марк был совсем рядом, хоть ему наверняка было безразлично.       Но Лола все и так понимала, а я ни о чем не жалела.       Я написала красное небо, небоскрёбы в дыму и огромную фигуру. Картина получилась страшнее, чем я предполагала.       Я заглянула быстро к Марку — там было то же самое, но черно-белое.       — Что тут у нас? — мне нравился запах Джейка. Его пестрая рубашка пахла порошком, а волосы — медовым шампунем.       Он скользнул взглядом по картине Лолы. Там было все понятно: выпученная гримаса в клеточку, но более позитивная, чем обычная. Это Кевин, я знала.       Джейк на его голову взглянул на картинку Марка и теперь был в недоумении.       — Вы сговорились, да, дорогие мои? — спросил он мягко. — Это же терапия, а не просто занятие по рисованию.       — А что, все люди испытывают разное?       — А что тут?       — Угадайте, — я улыбнулась. — Мне нравится, когда вы внимательно на меня смотрите.       — Нет, на этот раз ты сама объясни, это тоже часть терапии, — его лицо было серьёзным.       Когда он был близко, мне хотелось быть глупой, но я сдержалась.       — Это желание смерти, — ответила я, когда совладала с теми желаниями, которые я испытывала от его внешности. — Марк испытывает то же самое, но по-другому.       — Почему по-другому?       — Он не использовал цвета, он рисует черно-белое.       — Кто эта фигура?       — Это я, — ответила я.       — А почему ты нарисовала себя чудовищем?       — Умирать — эгоистично.       — Очень любопытно, — сказал Джейк, улыбнулся мне наконец и записал что-то в свою тетрадочку.       Я потупила взгляд, будто бы осознавала свое положение.       — Марк, а что ты скажешь? Это тоже желание смерти?       — Это дом, — ответил Марк коротко.       — Дом? — Джейк заметно смутился.       — То, что для одних просто желание смерти, для других дом. Но я не хочу умирать.       — А что ты хочешь?       Марк пожал плечами.       — В данный момент — я рисую. Видимо, это то, что я хочу.       — Для тебя смерть — это дом? — Или дом — это смерть.       Джейк решил, что он что-то понял. Он тут же вообразил испуганного маленького Марка, который прячется под одеялом, пока в его тёмную комнату кто-то собирается зайти.       — Ты стал более открытым, — похвалил его Джейк. — Я передам этот рисунок доктору Стоун, мы сможем втроём его обсудить?       — Вот потому я избегаю откровенностей, — сердито произнёс Марк. — Я в порядке.       — Марк, твоё состояние — это серьёзно, — искренне произнёс Джейк.       — Это картинка.       — Но ты нарисовал её на терапии.       — Мне не очень хочется, чтобы все за столом услышали, что вы что-то заметили. Давайте, чтобы не было лишнего внимания, отложим разговор, а? Хорошо?       Джейк поглядел на него очень сочувствующее, похлопал по плечу. Марк дёрнулся, но уже Джейк убрал руку. Я отвернулась и стала наблюдать за ветром в окне. Небо покрасило стёкла и зелёные верхушки деревьев в розово-оранжевый.       Я взяла новый листок, подвинула к себе масляные мелки. Я нарисовала голубо-фиолетовое небо, в нем — оранжевое окно, а под ним — дерево, чья верхушка была розово-оранжевой.       — Ух ты, — восхитился Джейк. — Красиво. Необычно и миролюбиво. Это что-то значит?       Джейк смотрел внимательно мне в лицо, как я люблю. Но я не улыбнулась, хоть мне очень хотелось.       — Нет, это ничего не значит. Я просто так нарисовала. Что подумала.       — А о чем ты подумала?       — Я в окно посмотрела.       Джейк пристально поглазел в окно, но солнце уже село, поэтому верхушки больше не были розово-оранжевыми. Я его не читала, пыталась разглядеть Марка, потому не знала, понял ли он мою незамысловатую картинку.       Он сказал:       — Очень хорошо, — и двинулся к следующему пациенту.       Он улыбнулся мне, прежде чем склониться над другим, но по-другому, без сочувствия или доброты, а с его личной радостью, поймав взглядом сначала мои глаза. Я специально его не читала, специально не улыбалась.       Но я не всегда хорошо вру.       Марк сидел, согнувшись над листком со своим черно-белым рисунком, не глядя по сторонам, ссутулившись, и карандашом закрашивал монстра. Я отодвинула бумагу, хотела было сесть к нему, но он предпочёл исчезнуть.       Он оказался в углу, подальше от других рисующих.