Прелесть разбитого времени

      Я нашла Марка возле автомата с закусками, и он сразу протянул мне орешки и изюм в шоколаде. Прежде чем запустить руку в пакетик, я посмотрела на него, он этого не понял. Он упирался спиной о стену, выглядел колючим.       Мне попалось пять орешков и шесть изюминок. Я тоже опёрлась спиной о стену. Она была холодной.       — Почему ты не сказал на терапии о том, что тебе хочется умереть? Если ты боялся других, то всем бывает хуже, и никто никого не слушает. Ты все время прикрываешься картинками.       Марк молча жевал конфеты. Я продолжила:       — Ты говоришь, что все несерьезно, но если так думать и никому ничего не рассказывать, то ты никогда не уйдёшь отсюда.       — Уйду, потому что мне придётся уйти, — сказал Марк.       — Эта больница для тех, и кто временно, и кто навсегда.       — Ты не знаешь, о чем я говорю. Мне придётся уйти.       — Помереть собираешься?       Я сжала орешки в кулаке, они стали липкими, Марк молчал.       — Тебе, что ли, это нравится? Нравится, что тебя жалеют, или быть жалким, или что?       — Я привязан, — он наконец посмотрел на меня, и его лицо было раздражённым. — Связан путами, цепляюсь за что-то, и это единственное место, где меня не достанут.       — У тебя что, там жена и дети?       Он отвернулся. Это меня взбесило.       — И ты торчишь здесь, убегая от ответственности? Просто не хочешь брать себя в руки и… И только из-за того, что боишься, что надо будет бороться, или что?       — Ты, такая мелкая, думаешь, что все знаешь, — произнёс он, окончательно рассердившись. — Думаешь, что видишь сквозь людей?       — Я вижу сквозь людей!       — Тогда почему меня не читаешь, а, Муза? Боишься?       — Я уже прочла, судя по всему, даже не читая!       — Ты боишься меня читать, я это прекрасно знаю. У меня нет жены и детей. Ты не знаешь, через что я прохожу.       — Это я не знаю? Это я не знаю? Просто у меня чувство ответственности побольше твоего развито. У меня память отшибло, меня чужие люди вырастили, и я, несмотря на это, хотя бы стараюсь, а не сижу и отмалчиваюсь, и не трачу время врачей, и не перевожу лекарства. Я-то знаю, что ты намного меня старше, и притом ты ведёшь себя, как ребёнок.       — Чего ты от меня хочешь? А? — Марк сделал от меня несколько шагов, и его голос стал громким, острым, а взгляд бегал с моего лица на мои руки. — Борись, пожалуйста, милости прошу. Ты не была на моей планете, и ты не знаешь, сколько лет длилось, и как со мной обращались. И тем не менее я пришёл сюда, а не… пытался.       «Заставить себя откинуться», — подумал он, — «шнурок». Я похолодела. Зажмурилась, взглянула ещё раз. Он вспомнил вкус пистолета во рту.       Марк сунул мне пакетик в руки, пошёл быстрым шагом, и я поняла, что он пропустил приём. Орешки и изюм упали, рассыпались.       — Марк, не надо, Марк! — я догнала его, врезалась в его спину, вцепилась.       — Зря орехи бросила, — произнёс он.