Распятие юности

Предательство. Знаете ли вы, что это такое? Ощущали ли когда-нибудь его гнёт на себе? То, как противно оно липнет к сердцу, словно небрежно брошенная жвачка к подошве новеньких ботинок? Говорят, в мире есть лишь семь смертных грехов: жадность, гордыня, гнев, зависть, похоть, лень и обжорство. Предательство можно смело вписывать туда восьмым. Данте считал, что именно предательство является величайшим грехом, ведь сам Дьявол когда-то предал своего горячо любимого Бога, с чего, собственно, и началось зарождение тьмы. В аду для предателей выделен свой собственный круг — девятый, а наказание для них весьма интересное. Души мучеников вмерзают в огромное ледяное озеро под названием Коцит, в центре которого величественно стоит сам Люцифер, держащий в трёх пастях трёх исконных предателей: Иуду, Брута и Кассия. Лёд оказывает на грешников такое же воздействие, как и огонь, сжигая, пытаясь очистить грязную душу. Предатели бьются в агонии долгие века, не способные выйти из «чистилища». Впрочем, представления и философия Данте хоть и красочна, но не особо важна. Она лишь поддерживает тот факт, что предательство — одно из самых худших вещей, которые могут произойти с человеком по мере его жизни. Все мы, рано или поздно, сталкиваемся с предательством в той или иной форме. Некоторые встречи влекут за собой лишь полезные уроки жизни, а вот другие вполне себе способны сломать человека, голыми руками вырвав сердце и растоптав. Хёнджин тяжело переносит разрыв с Феликсом. С одной стороны, Ли младшего действительно можно понять — они живут в консервативном обществе, где ко всему «несвойственному» относятся, как к какой-то болезни, спеша пресечь любой контакт. Людям свойственно бояться того, что им непонятно. С другой, они столько лет провели вместе, знали друг друга, как никто другой, понимали без слов, Хван просто не верит, что это всё могло так легко разрушиться просто из-за того, что он влюбился в человека своего же пола. Какой-то абсурд. Однако, как бы он ни хотел, бежать от реальности он не может, а она заключается в одном простом факте — его лучший друг отказался от него. Осознание этого с каждым днём бьёт сильнее, заставляя тянущее чувство в груди расти в геометрической прогрессии, обволакивая хрупкое сердце колючей проволокой. Слова, запечатавшиеся, кажется, на вечность в воспоминаниях, играют на повторе, словно поломанная пластинка или неисправный проигрыватель. Слёзы, на удивление, не становятся Хёнджину спутником, а вот недосып и растущее отвращение к себе — ещё как. Лекарством становится Минхо. Хван отчаянно ищет в нём спасение и, конечно же, находит. Мягкие поцелуи в лоб, в подушечки пальцев, ласковые поглаживания по спине и лопаткам, нежный взгляд из-под длинных пушистых ресниц, слова поддержки мурлыкающим шёпотом в висок — всё это становится отдушиной, панацеей и, несомненно, помогает двигаться дальше. В конце концов, друг познаётся в беде, а тех, кто плевал на это с высокой колокольни, принято, если не гнать взашей, то хотя бы просто отпускать. — Джинни, хочешь покажу тебе классное место? — предлагает Ли одним тёплым летним вечером. Они по привычке проводят время вместе на крыше, ютясь на поломанных коробках. Минхо отбрасывает бычок скуренной сигареты в сторону. После того инцидента с Феликсом прошло порядком недели, а старший так и не смог повторно отказаться от табачного яда. Хёнджин не возражает, просто просит не курить в его сторону. Он понимает, что Ли тоже сейчас тяжело, ведь он также потерял хоть и мало знакомого, но всё же друга. Паранойя того, что их могут застукать, каждый раз играет на задворках сознания, щекоча сердце в груди, не позволяя вдоволь насладиться друг другом. — Давай, — пожимает плечами Хван, вставая с насиженного места, потягиваясь. Минхо ловит его за талию, прижимаясь грудью к спине, чувствуя, как младший слегка вздрагивает. Ли целует в загривок, слегка задерживается губами, пока ладони скользят по бокам, мягко поглаживая. Он не делает ничего более, просто прижимается ближе, а Хёнджин не смеет двинуться с места, хороня этот момент где-то глубоко внутри себя, вздыхая с облегчением. Они стоят так ещё недолго, но для обоих время останавливается, добавляя столь важные секунды в калейдоскоп памяти. Простые, почти детские касания — словно бальзам на душу. Исцеляет получше сигарет. Плутая по улочкам, Минхо выводит его ко входу заброшенного автопарка, точнее, что-то очень похожее на свалку старых автомобилей и автобусов. На весь парк всего три тускло светящих фонаря, и то один постоянно мерцает, угрожая в скором времени и вовсе перестать работать. В нос ударяет запах ржавого металла, а где-то вдалеке лают бродячие псы. Хёнджин снисходительно смотрит на старшего, изгибая одну бровь. — Серьёзно? — спрашивает он с ноткой издёвки в голосе, — И это то, что ты хотел мне показать? Свалку машин? Оригинально, хён. Минхо закатывает глаза, хватая запястье брюнета. — Не будь неженкой, Хван, пошли, — усмехается старший и тянет парня за собой. Они ловко пролезают через дыру в заборе, оказываясь внутри. Хёнджин хоть и ворчит, но всё же следует за Ли, пытаясь не отставать. — А нас точно не заметят здесь? — почти шепча, спрашивает Хван, оглядываясь по сторонам, — А то не хотелось бы повторять тот раз с кинотеатром. Минхо на это лишь смеётся, звонко так, заливисто, за что младший на него шипит, с опаской обводя местность взглядом. — Не волнуйся, — усмехается Ли, — это место не охраняют уже несколько лет. Просто повесили замок на главные ворота и забыли. Тут даже фонари доживают свои последние дни, так что можешь хоть кричать во всё горло, никто не появится. Нам сюда. Минхо кивает в сторону, сворачивая за разваливающийся грузовик. Хёнджин следует за ним, натыкаясь взглядом на поломанный автобус. Он отвратного светло-зелёного цвета, украшенный пятнами ржавчин, без колёс, со свисающими и держащимися на честном слове дверьми, выбитыми стёклами и немного наклонённым корпусом. Старший не теряет и секунды, тут же подлетает к развалюхе, умело залезая на капот, а оттуда уже и на крышу. Металл неприятно скрипит при каждом движении, заставляя Хёнджина слегка передёргивать плечами. Его хён встаёт на самом краю, смотрит прямо в глаза пару секунд, а затем разводит руки в стороны и запрокидывает голову. — Добро пожаловать в королевство Ли Минхо! Голос эхом отлетает от гниющего металла, пролетает через весь парк, не сдерживаемый стенами. Дворовые собаки одобрительно лают в ответ, будто приветствуя своего короля. Хёнджин усмехается, однако, в груди просыпается что-то безумно знакомое и тёплое. Он спешит вслед за этим, вторя за Минхо, тоже взбираясь на крышу автобуса. Ли встречает его радостной, какой-то слишком свободной улыбкой, на которую младший просто не может не ответить. — Крикни, — советует Минхо, смотря на Хвана блестящими глазами. В них отражается тусклый свет одной из ламп. Хёнджин хмурится, не понимая. — Что? Ли вновь закатывает глаза, но на губах, по-прежнему, играет ухмылка. — Покричи, выплесни всё, что копится у тебя внутри, — ладонь старшего опускается на грудь Хвана, прямо на середину, — это поможет. Тебе станет легче, ну же. Минхо подначивает, подбадривающе хлопая по плечу. Хёнджин задумывается на немного, а потом пожимает плечами и кричит. Голос поднимается ввысь, прямиком в небо, а ответом ему служит призрачный перезвон далёких звёзд. Он опустошает всю грудную клетку, кричит пока в лёгких не остаётся и молекулы воздуха, пока не срывается голос, начиная хрипеть, а потом сгибается пополам, пытаясь поймать дыхание. Голову немного кружит. Минхо мягко и нежно поглаживает его по спине. — Всё хорошо, Джинни, — тихо говорит Ли, а в ушах Хвана слегка звенит, — ты умница. Успокаивающие слова действуют, словно заклинание, и Хёнджина, наконец, отпускает. Тяжесть отливает от души, а проволока вокруг сердца обрывается, разрезанная пополам. Он чувствует себя свободным. Выпрямляется, всё ещё чуть рвано дыша. Минхо дарит ему тёплую улыбку, а мягкая ладонь опускается на его щёку. — Лучше? — тихо спрашивает Ли, поглаживая чужую скулу большим пальцем. Хёнджин кивает, прижимаясь к руке. — Намного. — Ты веришь в Бога, Хёнджин? Голос Минхо разрезает ночную тишину, пока сам он покоится на коленях Хвана. Его взгляд задумчиво устремлён в небо. Младший опускает глаза на лежащее на его коленях чудо и зарывается пальцами в волосы, пропуская их через жёсткие пряди. — Я верю, что есть что-то выше нас, — пожимает плечами Хёнджин, тоже поднимая взгляд к небу, — и это что-то вне нашего понимания. Наверное, в простых словах, это и зовётся Богом. Минхо усмехается, обращая взгляд чуть хмурящемуся младшему. Режется об острую линию челюсти, любовно проводит по шее, останавливаясь на ключицах. Кожа младшего под холодным тусклым освещением походит на жемчуг. — Ты столько рассказывал мне про разных духов и богов, — говорит Ли, а Хёнджин возвращает свой взгляд кошачьим глазам, — веришь ли ты в них тоже? Хван аккуратно убирает одинокую сиреневую прядь со лба старшего. — Я уважаю все архаические религии, но всё же передерживаюсь своего мнения, — отвечает Хёнджин, — не совсем верю, но и не отрицаю существование. Ли кивает, слегка щурит глаза. — По-твоему, наши жизни нам неподвластны? — Концепт судьбы появился с ранними теистическими религиями, но это не точно, поэтому он может быть ещё старее, — Хван хмурится, а затем пожимает плечами, — впрочем, это не так важно. Некоторым просто легче думать, что вся их жизнь, каждый поворот, продуман заранее, и что они ничего не решают. Я бы назвал это простым нежеланием брать на себя ответственность, а не верой. Минхо поднимается с его колен, смотрит прямо в глаза, отчаянно выискивая в них что-то лишь ему понятное. — Джинни, если твой Бог существует и любит нас так, как это описывается в священных текстах, почему заставляет нас страдать? — спрашивает Ли. Его голос тихий, серьёзный, без намёка на шутку. Глаза ищут ответа. Хёнджин моргает пару раз, впадая в короткий ступор от такого вопроса. — Это не он заставляет нас страдать, — усмехается Хван, — а общество. Более того, страдание вещь многогранная. Минхо тихо посмеивается, а на губах вырисовывается лёгкая ухмылка. — Иногда мне кажется, что тебе не семнадцать, а все восемьдесят-пять. Хёнджин улыбается в ответ, пожимая плечами. — Кто знает, может, в прошлой жизни я был мудрецом. Они оба посмеиваются, а младший приваливается к чужому боку, кладя голову на плечо. — Кем ты хочешь быть в следующей жизни? — задаёт вопрос Минхо, а голос его теряется в копне волос Хвана. — Всё равно, — пожимает плечами, — лишь бы я мог прожить жизнь с тобой. Ли целует его в макушку, обвивая руку вокруг тонких плеч. Хёнджин прижимается ближе, Минхо и вовсе отклоняется назад, утягивая младшего за собой. Брюнет посмеивается, но всё же укладывается на чужую грудь, не обращая внимание на ржавый холодный металл под своей спиной. Он слышит глухие удары сердца Ли. Не может не повернуться и не поцеловать прямо над ними, поверх одежды. Ему кажется, что он губами чувствует пульс. — Знаешь, — тихо говорит старший, — я хотел бы стать книгой для тебя. Хёнджин приподнимается, смотрит непонимающе и слегка удивлённо. На губах играет скептическая улыбка, а вот сам Минхо вполне серьёзен. — Что? — маленький смешок всё же слетает с губ младшего, — Какой книгой, хён? — Романом, — без колебаний отвечает старший, а на тонких губах вырисовывается широкая улыбка. С уст Хёнджина срывается звонкий смех, а Минхо не может не засмотреться на то, как младший запрокидывает голову. Слишком безупречен. В груди всё болезненно сжимается, приятно отдавая под рёбрами. Чувство, которое уже давно стало родным и привычным. — Ты нравишься мне, Джинни, — шёпот, растворяющийся в ночной тишине, — безумно нравишься. Хёнджин перестаёт смеяться. Смотрит с обожанием и нежностью, слегка щурит миндалевидные глаза. — Тебе не кажется странным, что слово, дословно обозначающее «так, как сумасшедший», используют для того, чтобы передать глубину чувств? Минхо посмеивается с такого замечания, а затем чуть надавливает на чужую поясницу, заставляя сильнее склониться над собой. — Не кажется, — шёпот прямо в губы напротив, — потому что все влюблённые, так или иначе, сошли с ума. Хёнджин усмехается и целует первым, прижимаясь к тёплым губам, чувствуя, как по венам разливается спасительная доза Ли Минхо. Он чувствует лёгкий привкус табака, но не отстраняется, лишь слизывает его юрким языком, проходясь по нижней губе. В такие моменты для них никто и ничто не имеет значения, будто бы мир просто застывает лишь на двоих, а вселенная сужается до размеров ржавой крыши старого автобуса в заброшенном автопарке. Хёнджин возвращается домой раньше обычного. Мама ещё не спит, читая книгу при тусклом освещении на кухне. Очки сползли на нос, а глаза сосредоточено бегают от слова к слову. Хван вздыхает, проходя в комнату. На часах всего двенадцать. — Мам, ну сколько раз я тебе говорил, что ты так испортишь свои глаза? — ворчит брюнет, опуская ладони на хрупкие плечи матери. Женщина вздрагивает, вырванная из фантастического мира книги. Она оборачивается, поднимая взгляд на своего сына. Мягкая улыбка появляется на пухлых губах. Их схожести можно только дивиться. — Ты уже пришёл, мой милый? — нежный голос приятно растекается по стенам кухни, — Сегодня рано, я даже спать не успела лечь. Женщина тихо посмеивается, поднимая одну руку, дотягиваясь до чужой щеки, мягко оглаживая скулу. Хёнджин прижимается к ладони, а потом опускается на стул рядом. В груди разливаются яркие краски, взрываются вселенные. Он чувствует себя настолько счастливым, что ещё чуть-чуть и начнёт задыхаться. Это чувство переполняет его, переливаясь через края, струясь, кажется, из самого Хвана — звёздами искрится в глазах, призрачными кузнечиками выпрыгивает из улыбки, пламенем светится прямо в груди. Женщина, по природе своей более чувствительная к вибрациям энергии, замечает то, как уголки губ её чада не опускаются, а взгляд устремлён куда-то в стену. Она вновь тянется к нему рукой, зачёсывая волосы, проводя пальцы через шелковистые пряди. — Ты очень довольный, — замечает миссис Хван, — хорошо с ребятами посидели? Хёнджин моргает, возвращая внимание матери. Нежный и ласковый взгляд скользит по его лицу. — Мам, — тихо зовёт брюнет, вздыхая, — я, кажется, люблю кое-кого. Он аккуратно подбирает слова, с опаской поглядывая на мать. Её лицо озаряет счастливая улыбка. — Ох, Джинни, дорогой, это прекрасно, — она звонко и радостно смеётся, — любовь это прекрасное чувство. Ну, рассказывай, кто она? Неправильное местоимение немного режет слух, однако, блеск в глазах женщины слишком яркий. Хёнджин смущённо приподнимает уголки губ. — Мы познакомились ещё весной, — говорит Хван, — сначала у нас не заладились отношения, но потом как-то само получилось. Она стала особенной для меня, первым человеком, который понял меня целиком и полностью, заглянул в душу. — улыбка на губах становится чуть шире и более искренней, а в голове вырисовывается образ Минхо — Знаешь, ей нравятся коты и она безумно отзывчивая, хоть этого и не скажешь по первому взгляду. Она очень важна мне, мам. Хёнджин чувствует, как бутоны сирени распускаются на костях. Миссис Хван накрывает руку сына своей. — Это замечательно, сынок, такие чувства особенные, их нужно беречь. Любить душу очень больно, Джинни. Влюбляются не из-за внешности и не за отношение к себе, а за то, что человек просто существует, понимаешь? — Хёнджин кивает, а женщина мило улыбается, — Как её зовут? Парень запинается, а мозг лихорадочно пытается придумать имя. — Ли Мин..— он осекается, сглатывает, — ги.. Ли Минги. Женщина кивает, а раскосые глаза превращаются в щёлочки. — Какое красивое имя, — очарованно вздыхает мать, — ты должен познакомить нас, как можно скорее, — не унимается, — надо же мне знать свою невестку в лицо. — Маам, — тянет Хёнджин, закатывая глаза. В голове ярко красным играет: «женихом». Миссис Хван лишь смеётся в ответ, мягко поглаживая по голове. — Ну что? Уж и помечтать нельзя. Смех обоих разносится по маленькой кухне, вылетая в открытое окно, теряясь среди улиц. Хёнджин чувствует себя двояко. С одной стороны, его переполняет счастье, неутолимое счастье, которое волнами исходит из груди. С другой, он чувствует и то, как сердце сковывают кандалы стереотипных надежд и ожиданий не только общества, но и матери, которая будет ждать хрупкую девушку на пороге, а в итоге получит полную противоположность. Однако Хёнджин понимает прямо там, что неважно кем его окрестят, как будут плеваться в его сторону и тому подобное — он никогда не откажется от Ли Минхо. Ни в какой из жизней не посмеет предать то, что у них есть. Он клянётся самому себе.