Одуванчиковый луг

Новый день у Дазая начался не со звонка от Чуи с замечанием, что тот снова опаздывает, а с будильника. Он встал по первому звонку и уже по привычке осмотрел дом, проверяя его на присутствие отчима, но того дома не оказалось. Обычно, если Осаму вставал по будильнику, он заставал своего опекуна курящим на балконе и пьющим кофе. После этого опекун уходил на работу, а Дазай — в университет. Хотя, это даже было к лучшему. Юноша позволил себе сделать нормальный завтрак, спокойно поесть и ещё десять минут постоять под душем. За оставшееся время он собрал рюкзак и оделся в тёмно-синюю толстовку с джинсами. Он вышел за двадцать минут до начала занятий и на месте встречи оказался раньше Накахары. — Ничего себе! — от удивления вскрикнул рыжеволосый, застав Осаму на месте раньше обычного. — Что за честь такая? Чем заслужил? — Господи. Перестань. — шатен закатил глаза и вздохнул. — Просто встал по первому будильнику. Чуя положил руки на щёки и удивлённо охнул, словно увидел что-то мистическое. — Обалдеть, Осаму... Я в шоке. Что-то в лесу умерло, я тебе говорю. — заметив на себе осуждающий и немного усталый взгляд, Накахара засмеялся. — Ну да ладно. Кофе будешь? — У меня нет денег. Я бедный студент. — Дазай пожал плечами и направился в сторону университета, но Накахара вдруг схватил его за капюшон толстовки и потянул за собой. — Я угощаю! — пропел он, ведя друга к входу в кафе, возле которого они стояли. — Чуя. Чуя, задушишь! — Осаму кое-как вырвался из хватки одногруппника, но всё же пошёл за ним. Спорить с Чуей было бессмысленно, сколько бы Дазай ни пытался убедить его, что не нужно тратить свои карманные деньги на того, кто сам себе этого позволить не может. Кафе только открылось, и посетителей ещё не было. Зал пустовал, если не считать двух человек за прилавком. Один из них обнимал другого и тянулся к нему с поцелуями, когда студенты вошли. В том, кто пытался целоваться, Чуя узнал их преподавателя — Николая Гоголя. Оказалось, что слухи о его парне, имеющем своё кафе, были правдой. — Доброе утро, господин Гоголь! — достаточно громко произнёс Накахара, едва они зашли. Молодые люди за прилавком тут же отстранились друг от друга, а блондин посмотрел на рыжеволосого так, словно был готов его придушить за то, что тот помешал их времяпрепровождению. Дазай и второй юноша с длинными волосами, наполовину белыми, наполовину сиреневыми, стояли чуть поодаль и обменивались неловкими взглядами. — Блять. И вам доброе утро! — нахмурившись, сказал Гоголь, забирая с ближайшего стула пиджак. — Вместо того чтобы на учёбу идти, по кафе с утра ходят. — Мы хотели зайти за кофе, а тут вы. Видимо, тоже за кофе зашли? — Да. За кофе. — уже у двери Николай положил руку на плечо Накахаре и улыбнулся. — Расскажете кому-то — будете драить сцену до конца учебного года. — Ой, господи. Нужны нам ваши отношения. Это ваше личное, нас с Дазаем это не касается. — рыжеволосый улыбнулся в ответ, давая понять, что ситуация останется между ними. — Итак... Дазай, тебе чай или кофе? Осаму проморгался, в изумлении глядя на друга. Его поражала такая открытость и прямолинейность Чуи в общении с преподавателями, что самому Дазаю было несвойственно. Даже когда вчера Достоевский позволил не соблюдать субординацию, он всё равно не мог обращаться к учителю на «ты», да ещё и по имени. Возможно, на это повлияло воспитание ныне покойной матери, а может, и просто обычное уважение к другим. — Чай. Зелёный. — наконец ответил шатен, подходя к прилавку вместе с Чуей. Неловкость момента всё ещё витала в воздухе. Пока Накахара вёл себя так, словно ничего не произошло, Дазай и юноша за прилавком явно чувствовали себя не в своей тарелке. Наверное, если бы с ним самим произошло подобное, Осаму бы просто не выдержал и спрятался в самом дальнем углу кафе. Он готов был лично сказать «спасибо» этому молодому человеку за выдержку и смелость, хотя было видно, что тот в любой момент готов бросить всё и сбежать... или просто огреть Гоголя чем-то увесистым. — Вы только не злитесь на него. — Дазай кивнул в сторону Накахары, пока тот выбирал выпечку. — Он просто человек бесстрашный, поэтому так себя и ведёт. — Ничего страшного. Это не первый раз. — спокойно ответил молодой человек, наполняя стаканы кипятком. — Николаю нужно просто успокоить свой нрав и понять, что не всем нравится, когда ты показываешь свои отношения на людях, каким бы милым и романтичным это ни казалось. Я привык к тому, что Гоголь лезет ко мне в любое свободное время, когда он не в университете, а я, наоборот, работаю. Вы выбрали? — Да. Мне круассан с вишней. — ответил Чуя, доставая кошелёк. — Дазай, а ты? — Я... — Не дай боже ты сейчас скажешь, что ничего не хочешь. Я тебя в речку выброшу! — Но я не хочу! — Отлично. Два круассана с вишней. — Чуя, ты... Накахара только довольно засмеялся, расплатился с кассиром и забрал свой чёрный кофе без сахара и круассан. Дазаю ничего не оставалось, как положить свою выпечку в рюкзак и, выходя, поблагодарить парня Николая за чай. — Расскажи что-то. — сказал Чуя, отпивая кофе. — Что вчера происходило, когда я уехал? — Есть шансы, что я вылечу из университета. — спокойно ответил Осаму, и рыжеволосый резко остановился. — Чего это? У тебя ведь вроде всё нормально с учёбой. — Не совсем. Директор сказал, что у меня есть месяц, чтобы подтянуть литературу, потому что с ней у меня дела плохи. — Чёрт. Это проблемно. — недовольно цокнул языком Чуя. — Если нужно, я могу тебе помочь. Что там тебе на экзамен знать надо? — Не переживай по этому поводу. — сказал Дазай, сделав глоток чая. — Мне предложил помощь наш педагог по литературе. — Достоевский? Осаму кивнул. Как уже говорилось ранее, он не знал этого учителя достаточно хорошо, но после первого занятия ему бы хотелось работать с ним. Или хотя бы попытаться, чтобы вытянуть оценки. — Эй, алло. Вы вообще нас не замечаете? — послышался голос за их спинами, и Чуя с Дазаем обернулись к идущим в их сторону Рампо и Дзёно с Тэтте. — А вы всё это время шли за нами? — спросил Дазай, пожимая руки каждому из друзей. — Ну почти. — ответил Дзёно, улыбнувшись. — Кстати, я вчера последние вещи перенёс в свою квартиру. Не хотите сегодня отметить новоселье? — Хм... я не против. У меня сегодня всё равно никаких дел после занятий нет. — пожал плечами Чуя, поправив рюкзак. — У меня тоже. — спокойно сказал Тэтте, а Рампо молча кивнул. — Я не смогу. — сказал Дазай, когда все взгляды обратились на него. — У меня сегодня репетиторство. — Даже на пару минут не зайдёшь? — поинтересовался Сайгику. — И что за репетиторство такое? — А он литературу вытягивает. — вместо Осаму ответил Чуя. — Если не вытянет за месяц, его исключат. Шатен согласно кивнул, подтверждая слова друга. Его немного брала зависть к друзьям — у них уже была возможность жить отдельно в свои годы. Даже если их обеспечивали родители, всё равно хорошо, главное, что отдельно. Дазаю же такая судьба не светила ещё долго, наверное, до окончания университета или дольше. — А после занятий сможешь? — голос Дзёно вырвал Дазая из раздумий. — Не знаю. Наверное, нет. Вы лучше без меня, моё присутствие не обязательно. Тяжело вздохнув, Сайгику больше не стал спорить, как бы ему ни хотелось. Без Дазая компания была уже не та, однако он понимал, что если Осаму не подтянет литературу, исключения не избежать. Вскоре они наконец оказались на территории университета. Дазай поднял взгляд на освещаемое утренним солнцем здание в четыре этажа. Около входа во двор стояли флаги на высоких столбах: флаг страны, флаг города и флаг университета. Слева от здания вела тропинка в сад и к большой беседке, а справа находились общежитие и столовая. Удивительно, но за два года Дазай привык видеть это место каждое утро, кроме выходных и каникул. Ещё полтора года — и он выпустится отсюда, делая первые шаги в полноценную взрослую жизнь. — Сейчас у нас с тобой репетиция, да, Дазай? — поинтересовался Чуя, наблюдая за его задумчивостью. — Да. Вроде как. — юноша кивнул и улыбнулся, беря Накахару под руку. — Ребята, а у вас что? — Литература. — одновременно ответили Дзёно и Тэтте. — А у меня японский язык. — произнёс Эдогава. — Тогда до новых встреч. — рыжеволосый повёл Дазая в сторону университета, чтобы не опоздать. На репетиции Осаму чувствовал себя немного напряжённо из-за утреннего события в кафе. Однако Николай дал понять, что они в этом не виноваты, хотя Чуя всё же был у него под прицелом на протяжении всего часа. Естественно, Накахару это не особо беспокоило — куда сильнее его раздражало пение Агаты, которое казалось всё хуже с каждым днём. Каждую сценку Осаму отыгрывал вполне хорошо, даже получал похвалу. Их выступление, посвящённое биографии Моцарта, было назначено на конец февраля и состояло из двух актов. Пока что они продвинулись лишь наполовину, так как кто-то опаздывал или вовсе не приходил, и из-за этого приходилось искать новых актёров. Репетиция прошла бы куда лучше, если бы не скандал в самом её конце. Когда Николай предложил Чуе отрепетировать несколько сцен с его персонажем, где Накахара должен был петь, Агата решила высказаться насчёт его сопрано. — Накахара, у вас голос не дотягивает до верхней ноты. — А? — Чуя не сразу понял смысл её слов, отвлёкшись на поставленную Гоголем задачу. — Говорю, ваше сопрано никуда не годится. Как вас вообще с таким голосом взяли на роль такого прекрасного персонажа, как Сальери? Услышав эти слова, Дазай округлил глаза и проследил за реакцией друга, чьи губы скривились, словно в отвращении. Прикрыв лицо рукой, шатен пробормотал себе под нос, что зря Агата так сказала — зная прямолинейность Накахары и его умение отстаивать своё «я». Рыжеволосый выпрямил спину, снял шляпу, прижал её одной рукой к груди, а вторую руку согнул за спиной и сделал поклон. — Прошу прощения. Но вашего мнения я не спрашивал. — с иронией в голосе произнёс он, возвращая шляпу на голову и улыбаясь во все зубы. Женщина сначала опешила, услышав вместо привычного «Простите, я буду стараться» вот такой ответ. Нахмурившись, она встала со своего места и подошла к сцене, скрестив руки на груди. — Выбирайте слова, юноша. Вы всё-таки с преподавателем разговариваете. — Прежде чем говорить про меня и моё сопрано, научитесь дотягивать собственное «до» до нужной высоты. А то у меня скоро уши кровью потекут. — Следите за языком. Я, между прочим, учитель и лучший голос Британии и Лондона! — Ну, круто. Вы молодец. Но вы сейчас не в Британии и не в Лондоне, а в Токио. У меня матушка уже тридцать лет как голос Японии и Кореи, а сестрица идёт по её стопам уже семь или восемь лет. Но я не кричу об этом, когда хочу самоутвердиться. Если бы кто-то из них услышал, как вы поёте, вам бы вырвали глотку. Среди своих британцев вы, возможно, и лучшая, хотя, думаю, там у них тоже со слухом всё в порядке, и они лишь пускают вам пыль в глаза. Агата побледнела после таких слов. Дазай сдерживал улыбку. Чуя говорил спокойно, не срываясь и не поддаваясь эмоциям, хотя они явно брали верх. — А твоя мать хоть слышала, как ты поёшь? — нанесла ответный удар Кристи, самодовольно усмехнувшись. — Естественно. И я ни разу не слышал от неё замечаний по поводу своего сопрано. Конечно, у меня есть недостатки, об этом матушка меня предупреждает, и я принимаю это. И советую вам впредь не прикрываться моей матерью, чтобы показаться выше в моих глазах и унизить меня. Это не очень красиво с вашей стороны — ни как учителя, ни как человека. Вновь поклонившись, рыжеволосый отошёл от края сцены. Остальные в труппе наблюдали молча, стараясь уловить каждое слово. Даже Гоголь, когда началась стычка, велел всем замолчать в ожидании зрелища. — Николай! Может, хоть вы вразумите этого молодого человека? — возмутилась блондинка, не желая так просто уступать. — А что я ему скажу, если он сказал то, что думает? — пожал плечами Гоголь. — Я не в праве упрекать мальчика за его мнение. Ладно, продолжаем репетицию, время на исходе! Женщина, сжав губы, вернулась на своё место. Накахара, довольный тем, что наконец сказал преподавателю всё, что о нём думает, продолжил репетировать без упрёков с её стороны. Конечно, в будущем это могло сказаться на его оценках, но Чуя ни о чём не жалел. Далее у них по плану шла литература. Дазай ощущал волнение — он ждал чего-то нового. Вчера он долго сидел над новым конспектом, сделанным на дополнительном занятии, добавляя что-то от себя и перечитывая написанное. Теперь он надеялся запомнить ещё больше полезного. — Доброе утро, ребята. — поприветствовал всех Достоевский, входя в кабинет. Ученики ответили на приветствие, и Фёдор начал утреннюю перекличку, чтобы понять, с кем будет работать на этой паре. Осаму не сводил глаз с сосредоточенного лица преподавателя, который делал пометки в журнале и просматривал записи в своей кожаной книге. Строгие и бледные черты были собраны, губы чуть поджаты, когда чёрноволосый писал, а сиреневые глаза бросали быстрые взгляды из-под длинных ресниц на каждого, кого он отмечал. — Хорошо. С этим разобрались. Теперь переходим к теме нашего занятия. — закончив перекличку, Фёдор закрыл журнал и подошёл к доске, записывая перманентным маркером тему. — Итак, от Уильяма Шекспира мы медленно переходим к французской писательнице XVII века, госпоже Мари-Мадлен де Лафайет. Кто-нибудь знает её или её творчество? — У неё есть произведение «Принцесса Клевская». Вроде бы. — ответила одна из учениц, приподняв руку. — Сначала она выпустила его анонимно. Но через несколько лет оно переиздалось уже от её имени. — Верно. Вы правы. — улыбнувшись, ответил Достоевский, продолжая писать маркером на доске. — Но для начала давайте разберём её биографию. Настоящее имя писательницы — Мари-Мадлен Пиош де ла Вернь. Не знаю, зачем давать человеку такое длинное имя. Но у французов это какой-то фетиш. Что ли. Несколько учеников тихо засмеялись данному замечанию. Однако Фёдор продолжил, не обращая на смех внимания: — Родилась она восемнадцатого марта в тысяча шестьсот тридцать четвёртом году. А умерла двадцать пятого мая в тысяча шестьсот девяносто третьем. То есть в возрасте пятидесяти девяти лет. Записали? Обернувшись к студентам, он увидел, что каждый склонился над своей тетрадью. Брюнет перевёл взгляд на сидящего в самом первом ряду Дазая, который к его удивлению тоже писал. Время от времени он сдирал зубами кожицу с нижней губы и сидел, согнувшись в три погибели. Как только несколько учеников перестали писать и в классе образовался шум, Фёдор продолжил писать на доске самое важное и диктовать: — Родилась и умерла госпожа Мари-Мадлен во Франции. Город Париж. — закрыв маркер, чёрноволосый сел на своё место, закинув ногу на ногу. — Происходила писательница из небогатого, но весьма знатного рода. Раннее детство Мари-Мадлен прошло в Гавре. А уже с тысяча шестьсот сорокового года она со своей семьёй вернулась обратно в Париж. Отец девушки скончался в тысяча шестьсот сорок девятом году. А годом позже её мать сочеталась вторым браком с Рено де Севинье. Дядей мадам де Севинье. В шестнадцать лет Мари-Мадлен начала брать уроки итальянского языка и латыни у писателя и филолога Жиля Менажа. Молодой человек замолчал, позволяя своим ученикам записать предоставленную информацию. Сам того не осознавая, он часто бросал короткие взгляды на Осаму. Будто контролируя или, лучше сказать, удостоверяясь, что юноша пишет всё, что он диктует. Достоевский ждал ещё минуту. После этого он сделал глоток кофе из термоса и вновь заговорил: — Кстати. Именно благодаря Менажу (который, между прочим, был влюблён в свою юную ученицу) Мари-Мадлен и стала писательницей. Он не только приохотил её к занятиям литературой. Но и ввёл в наиболее значительные литературные салоны эпохи — салон мадам де Рамбуйе и салон Мадлен де Скюдери. Записали? Некоторые из студентов тяжело вздохнули, вновь берясь за ручки. Чему Достоевский улыбнулся. — Вы должны были уже запомнить, что когда мы проходим биографию писателей, то много пишем. Зато на следующем занятии мы будем работать в устной форме. Но для этого вам, как обычно, придётся много читать. Итак. Продолжим. В тысяча шестьсот пятьдесят пятом году Мари-Мадлен вступила в брак с Жаном-Франсуа Мотье. Графом де Лафайетом. И уехала вслед за ним в имение в Оверни. Откуда вернулась в тысяча шестьсот пятьдесят девятом году и, поселившись снова в Париже, погрузилась в гущу литературной жизни. Выдохнув от собственного потока слов, Фёдор снова какое-то время ждал, пока ученики допишут. Конечно, было бы легче сделать презентацию и показать её на проекторе. Предоставив им всю эту информацию на экране и позволив просто списать. Но Достоевский действовал так, как ему казалось легче вынудить учеников запомнить материал. — Около тысяча шестьсот шестьдесят пятого года начались близкие (но, возможно, платонические) отношения мадам де Лафайет с Ларошфуко. Он познакомил её со всеми виднейшими литераторами эпохи. От Расина до Буало. После смерти Ларошфуко в тысяча шестьсот восьмидесятом году и своего мужа в тысяча шестьсот восемьдесят третьем году мадам де Лафайет вела более уединённый образ жизни. И не публиковала новых сочинений. Есть вопросы? Закончив писать, студенты разминали свои уставшие руки. Как ни крути, они должны были это знать. И единственный способ донести им всё — это конспект. Поскольку устно запоминали не многие. — Потерпите ещё немного. И я оставлю вас в покое. — отшутился Фёдор, поднимаясь с места и прохаживаясь по кабинету. — Как уже было сказано, наибольшее знаменитое сочинение госпожи де Лафайет, роман «Принцесса Клевская», был напечатан анонимно в тысяча шестьсот семьдесят восьмом году. А под именем мадам де Лафайет он вышел лишь в тысяча семьсот восьмидесятом году. Закончив писать, Дазай поднял взгляд на ходящего по кабинету преподавателя и не отрывал от него взгляда некоторое время. Облачённый в светлую рубашку, заправленную в тёмные брюки, и с кружевным платком на шее, Фёдор казался моложе своего возраста. Хотя Дазаю даже казалось, что преподаватель был словно пришедший из девятнадцатого столетия молодой писатель. Лучи солнца освещали его силуэт и делали лицо бледнее. Но в то же время привлекательнее. — Работа над романом, действие которого разворачивается во времена Генриха Второго, началась примерно в тысяча шестьсот семьдесят втором году. — голос преподавателя вернул Осаму в реальность. Он снова взялся за ручку. — Ещё до публикации он стал известен публике в списках. А сразу же по выходу в свет на страницах журнала «Меркюр Галан» развернулось бурное его обсуждение. Книгу упрекали в неестественном изображении переживаний героев. В плагиате. А главное — в «нерегулярности». Несоответствии нормативной эстетике классицизма. В очередной раз замолчав, Достоевский поймал на себе взгляд Дазая. Тот тут же начал стрелять глазами во все стороны, словно оглядывал кабинет, а затем вернулся к своей тетради. — Лишь со временем читатели по достоинству оценили новаторский характер романа. Глубоко психологическую трактовку вполне традиционного «любовного треугольника». Искусное соединение бытовой обыденности. В романе было немало исторических подробностей и реальных лиц, в том числе Екатерина Медичи, Мария Стюарт, Франциск Второй, герцог де Гиз. В книге встречалось немало максим в духе Ларошфуко, а также ощущалось влияние идей янсенизма и Паскаля. Финал читался как протест по отношению к светской системе ценностей. Эта книга считалась одной из основополагающих в истории французской литературы и предвосхищала формирование психологического романа. Фёдор взглянул на время на настенных часах. У них оставалось ещё пятнадцать минут — прекрасно. Этого хватало, чтобы продиктовать ученикам оставшийся на сегодняшний урок материал и задать домашнее задание. — Ещё немного, ребят. Я задам вам домашку и отпущу отдыхать. — предупредил он, взяв в руки маркер. — Перу мадам де Лафайет принадлежала также «историческая новелла» «Графиня Тандская», опубликованная в тысяча семьсот двадцать восьмом году. Кроме того, ей приписывался ещё ряд сочинений, в том числе «Изабелла, или Испанский любовный дневник», «Голландские мемуары» и «Мемуары французского двора за 1688—1689 годы». А теперь домашнее задание: прочитайте хотя бы ту часть «Принцессы Клевской», что есть в учебнике. Это будет уже хорошо. Но если у вас есть возможность, ну или хотя бы желание, то прочитайте всю книгу. На следующем занятии мы будем обсуждать данное произведение. На этом всё. Дописывайте и можете быть свободны. Студенты с облегчением вздохнули и начали складывать вещи в рюкзаки, ожидая ещё пару минут до звонка, чтобы можно было покинуть кабинет. Последние две пары прошли довольно скучно, по крайней мере для Дазая. Даже несмотря на то, что он сидел на последней паре с Чуей и обсуждал всякие бесполезные темы, не касавшиеся учёбы, время шло для него удивительно медленно, и он иногда даже пропускал мимо ушей какие-то замечания друга. Под конец учебного дня он всё чаще и чаще просматривал вчерашний конспект, стараясь возобновить в памяти запомнившуюся за ночь информацию. Дазай вырисовывал на бумаге путь к дому репетитора, чтобы, если тот ушёл раньше, не заблудиться по дороге. По непонятной даже для себя причине он ждал того момента, когда снова окажется у него в кабинете, слушая его приятный голос, пока он диктует, и быстро записывая всё, чтобы ничего не забыть. Лишь звонок оповестил об окончании пар, и Осаму быстро закинул тетрадь и ручку в рюкзак, выбежав из класса самым первым, не дождавшись Чую. Однако его порыв быстро приутих, когда он вышел на улицу и остановился под накрытием. На улице лил дождь, словно из ведра. Некоторые студенты предусмотрительно взяли зонты, а кого-то сразу забрали родители на машине. Дазай зонт с собой не брал, поэтому ему пришлось стоять под навесом, чтобы не намокнуть. — М-да. Дело хрень. — сказал Накахара, наконец догнав своего друга. — Ты какого чёрта даже не подождал меня? — Спешил. — ответил шатен, глядя на капли дождя. — Я ведь на дополнительные теперь хожу. Но, видимо, сегодня могу вообще не пойти. — Да, дело плохо. — пожал плечами Чуя, заметив автомобиль своей матери у ворот университета. — Я бы мог тебя подвести. Но ты сам знаешь, матушка против. — Знаю. Не парься. Прорвусь. — студент проводил взглядом рыжеволосого, который на свой риск побежал тридцать метров к автомобилю. Шатен вытянул руку вперёд, позволяя нескольким каплям дождя попасть на испачканную чернилами ладонь, и тут же убрал её. Сняв с плеча чёрный рюкзак, Дазай начал копаться в нём в поисках наушников. Однако среди двух упаковок бинтов, зарядного устройства, тетрадей, бутылки воды, нескольких книг, пенала и булавок, непонятно откуда взявшихся там, он обнаружил круассан, который так и не съел за весь день. Непринуждённо пожав плечами, он достал бумажный коричневый пакетик с инициалом кафе и вновь закинул портфель на плечо. Надламывая выпечку по кусочкам, юноша понемногу ел её, не переставая смотреть на дождь. Он вспомнил, как в детстве мама забирала его с детского садика на велосипеде и усаживала на прикреплённую детскую седушку. Пока они ехали домой, она часто могла остановиться возле старой пекарни и купить свежий хлеб, половину которого они съедали по дороге — настолько он был вкусный. Как-то раз, в пасмурную погоду, Аямэ Дазай (именно так звали его мать) не рассчитала, что будет дождь, точнее, надеялась, что он начнётся позже и она успеет забрать сына из садика. Но погода распорядилась иначе, и когда они остановились у своей пекарни, начался дождь. Осаму с матушкой простояли под кафе минут сорок со свежим хлебом в руках. Запах горячего хлеба манил, да и сам его вид — тоже, так что шестилетний Дазай не удержался и откусил огромный кусок, глядя большими карими глазами на мать. Женщина лишь засмеялась, присела на корточки и отломила себе кусочек. И пока дождь не закончился, они незаметно для себя съели целый хлеб. — А я уже подумал, что ты сбежал. — раздался голос за спиной шатена, и он обернулся, увидев перед собой Достоевского с зонтом в руках. — Тут далеко не убежать. — вздохнул студент, убирая оставшуюся половинку круассана в портфель. — Лично я думал, что вы уже дома. — Я бы мог. Но нас задержали на педагогическом совете. — раскрыв зонт, Фёдор поднял его над головой и слабо улыбнулся. — Идём? — Куда? — Вытягивать тебя. Или ты предлагаешь тут провести репетиторство? — Мы бы могли. — отшутился Осаму, кое-как пристроившись под чужим зонтом. Всё же это казалось ему лучше, чем вообще не пойти на занятие и упустить один урок. Хотя, если бы даже на то пошло, что Фёдор уже был бы дома, Дазай, пожалуй, набрался бы решимости и прошёл весь путь под ливнем. — Давайте поговорим? — предложил юноша, пока они обходили образовавшиеся лужи и кое-как умещались под одним зонтом. Разговорчивости Дазаю не занимало. Если он с кем-то знакомился поближе, то всегда искал любую тему для разговора, чтобы показать, что настроен вполне дружелюбно. Наверное, именно по этой причине он и обзавёлся такими друзьями, как Чуя, Рампо, Тэтте и Дзёно. Фёдор усмехнулся этому странному и в то же время забавному предложению. Как он понял ещё на вчерашнем занятии, Дазай был вполне открыт для других людей, поскольку Достоевский не раз уже видел его во дворе университета в компании студентов. Тем более, не каждый ученик мог набраться смелости и говорить с учителем так свободно, словно он и не преподавал ему вовсе. Такая открытость Фёдору импонировала и, возможно, в будущем могла сыграть им двоим на руку в развитии их взаимоотношений. — И о чём ты хотел поговорить? — поинтересовался тёмноволосый. — Не знаю. А о чём с вами можно? Что у вас там на собрании было? Или это конфиденциально? — Если тебе так интересно, то мы обсуждали успехи студентов и составляли список. Кого оставлять на стипендию, а кого вообще исключать. — О, а за меня говорили? Ну... в плане стипендии? — Не припомню. Вроде бы ты пока под вопросом. — Во блин. — Осаму поджал губы, пытаясь скрыть появившееся напряжение. Если он вылетит со стипендии, ему хана. И как он до такого докатился? У него было счастливое детство и даже подростковые годы. Ну... до шестнадцати так точно. А после матушка попала в аварию, и Дазай остался один с единственным опекуном, который с годами становился только хуже. — Но ты сильно не переживай. Огай хоть и строгий, но не настолько мелочный. — Фёдор положил ладонь юноше на плечо. — Из-за одного предмета он не станет лишать ученика стипендии. Есть студенты и похуже. Намного. — Да. Вы, наверное, правы. — шатен неуверенно улыбнулся. — А что-то ещё было интересное? Или вы так и просидели в скуке? — Так и просидели в скуке. — ответил Фёдор, на что Дазай улыбнулся. — Как так? Я думал, вам поступила жалоба от госпожи Агаты. Точнее, не вам, а директору Мори. — От Агаты? — преподаватель удивлённо взглянул на шатена. — Её не было на собрании, поскольку она уехала на экскурсию с некоторыми ребятами. А что уже произошло? — Чуя поставил её на место, когда она сделала ему замечание. Можно сказать, она в какой-то мере перешла границы. — В каком смысле? — Там долгая история, но если обобщать, то она сделала Чуе замечание по поводу его голоса. А он у нас парень такой, что может за себя постоять и сказать то, что думает. Ну он и сказал ей, что её мнения он не спрашивал, тем самым разозлив Кристи. Она начала говорить, что она вообще-то учитель и самый лучший голос Британии. На что Накахара ей и ответил: «Вы молодец, но мы не в Лондоне и не в Британии». Или типа того. Потом добавил, что у него мать и сестра тоже лучшие голоса Японии и Кореи, но он ведь об этом не разглашает, когда хочет самоутвердиться. Короче, она после этих слов начала говорить о его маме. Он сказал, что не надо прикрываться его матушкой, так как это вообще позор полный. Она замолчала, потом начала причитать господина Гоголя, чтобы он хоть что-то сказал. А тот ответил, что Чуя лишь сказал то, что думает, и он не в праве его упрекать. — Забавно. — Фёдор, прикрыл рот свободной рукой, чтобы скрыть улыбку. — Агата действительно иногда много на себя брала. Её уже не раз за это упрекал Огай. Мне кажется, даже если бы ты не рассказал об этом мне, я бы узнал об этом уже завтра. И, похоже, узнаю. После такого Накахара мог иметь проблемы с её предметом. — Для Чуи его мнение важнее учёбы. — А Кристи очень вспыльчивая. Поэтому у них будет не одна такая стычка, раз уж на то пошло. — Будет интересно. — чуть посмеиваясь, сказал Дазай. Его внимание привлекла пара, идущая перед ними. Это были двое парней — один блондин с короткими волосами, а второй брюнет, волосы которого были почти такой же длины, как у Достоевского. Они шли под одним зонтом и о чём-то разговаривали. Блондин держал за руку маленького мальчика в зелёном дождевике, резиновых сапожках и с зонтом с ушками. Ребёнок повернулся к идущим за ними Дазаю и Фёдору, улыбаясь во все маленькие зубки. Даже в такую непогоду его янтарные глаза светились, словно маленькие солнца, как и его улыбка. Мальчик слегка отставал, а его зонтик переклонялся со стороны в сторону, ведь детская рука не могла удерживать его ровно. Но это не мешало ему. К тому же он не намокал благодаря дождевику. Осаму улыбнулся ребёнку в ответ, и малыш засиял ещё сильнее. Один из парней остановился и повернулся к мальчику. Только тогда Дазай заметил, что мужчина и ребёнок были похожи, как две капли воды. Оба — с янтарными глазами и светлыми волосами. Мальчик показал на шатена и что-то сказал, по всей видимости, отцу. Тот улыбнулся, присел на корточки и поправил дождевик, пока тёмноволосый парень держал зонт. Мальчик передал папе зонт и побежал к ближайшей луже, радостно прыгая в ней и забрызгивая себя, но при этом весело смеясь. Оба мужчины, наблюдавшие за ним, тоже посмеивались. Брюнет оставил короткий поцелуй на щеке блондина, потом позвал ребёнка по имени, взял его за руку, и они пошли дальше. Осаму наблюдал за этой сценой до последнего, и сердце его приятно встрепенуло. Он никогда не был противником однополых отношений, а в сочетании с ребёнком это выглядело ещё трогательнее. Могут же люди быть счастливыми. — Это мои соседи. — сказал Достоевский, и студент повернул голову в его сторону. — А это их сын. Ему где-то пять лет. — Они усыновили его? — спросил парень, глядя им вслед. — Нет. Суррогатное материнство. Они нашли женщину, которая родила им ребёнка. — Тогда это объясняет, почему мальчик похож на одного из них. Они подошли к подъезду, и перед входом Фёдор закрыл зонт. Как и в первый раз, они поднялись на лифте на нужный этаж, но теперь с ними оказалась та самая пара с маленьким мальчиком. — А как тебя зовут? — поинтересовался малыш, слегка дёрнув шатена за край толстовки. — Рэй, к старшим нужно обращаться на «вы». Ты забыл? — сделал замечание тёмноволосый мужчина, снимая с мальчика капюшон. — Ой, прости, пап. — прикрыв на мгновение рот ладошкой, он улыбнулся. — А как вас зовут? — Дазай. — не сдержав улыбки, ответил Осаму и присел на корточки. — А тебя? — А я Рэй! И мне вот столько! — он показал на пальцах, что ему пять лет. — Ого. Ты уже взрослый. — Ещё нет. Потому что я не хожу в школу. — Но ты ходишь в подготовительный класс, да? — добавил блондин, взъерошив сыну волосы. — Да. Мы там пишем цифры и буквы, а ещё читаем и считаем. — Ничего себе! — воскликнул Дазай. — А до скольки ты считаешь? — До двадцати! — гордо сообщил Рэй, задирая маленький нос вверх. — Вау. — впечатлённо отозвался студент и поднялся с корточек, когда Фёдор одёрнул его, напомнив, что они уже приехали. — Приятно было с тобой познакомиться, Рэй. До встречи! Пара минут — и молодые люди оказались в уютной квартире. Дазай уловил запах кофе и... ладана. Да, смесь этих двух ароматов показалась ему необычной и удивительной — особенной, свойственной только Фёдору Достоевскому. — Можешь сразу идти в кабинет. — сказал Достоевский, снимая обувь и направляясь на кухню. — На улице было довольно прохладно. Может, сделать тебе чай, чтобы согрелся? — Нет. Не нужно, спасибо. — вежливо ответил Дазай и неуверенными шагами прошёл в кабинет, снимая с плеч рюкзак. За окном всё ещё грохотал дождь, усилился ветер. Если не распогодится к моменту, когда Осаму закончит заниматься, придётся или переждать, или бежать через три квартала. Хотя, в его случае, юноша не был бы против переждать непогоду и вернуться домой как можно позже. Он уже хотел сесть в кресло напротив рабочего места преподавателя, но заметил, что оно занято. На мягкой поверхности спал кот, свернувшись клубком и спрятав нос. Студент замер, раздумывая, как поступить: кот принадлежал Достоевскому, и парню совсем не хотелось создавать проблемы из-за животного. — Ну и чего ты снова стоишь? — голос Фёдора заставил Дазая вздрогнуть. — Тут это... — шатен указал на кота. — Ваш? — Родион Романыч, ты вообще обнаглел? — брюнет подошёл к креслу и взял кота на руки. Тот потянулся, а потом издал недовольное «мяу» — его потревожили и прервали сон. Только теперь Дазай заметил, что преподаватель переодет в домашний свитер и штаны, а тёмные волосы собраны в небрежный пучок. Парню это показалось таким... милым, по-домашнему уютным. Усевшись напротив учителя, он достал блокнот и ручку, приготовившись записывать, и ещё какое-то время наблюдал за Фёдором, пока тот листал свою записную книгу в поисках вчерашних заметок. — Ну что, Осаму, ты запомнил вчерашний материал? — поинтересовался преподаватель, подняв взгляд на ученика. — Да. Вроде да. — ответил Дазай и щёлкнул ручкой. — Вы обещали, что и сегодня мы пройдём теорию. Так что... я слушаю. Осаму был готов снова погрузиться в это чувство комфорта и приятного диалога, половину которого он просто запишет. Он был готов отвечать на любые вопросы, время от времени заглядывая в тетрадь, если потребуется, лишь бы провести этот час с пользой для своего будущего.