Одуванчиковый луг

— Что же, Осаму. — остановившись на нужной странице записной книги, Фёдор поднял взгляд на ученика. — Что ты запомнил со вчерашнего занятия? — Эссе не надо перегружать. Писать свободно, но при этом придерживаться литературного стиля. — Отлично. Что ещё? — Нужно уметь чередовать предложения, чтобы они не были чересчур длинными или короткими. Вы мне ещё схему выписали, но я её пока не сильно запомнил. — На это ещё будет время. — Достоевский поставил текст на распечатку, заранее подготовив бумагу. — Что ещё? — Можно ставить в пример себя или другую личность, жизненный опыт. Только при этом не сходить с темы. Да и вообще, с темы не сходить — это пугает читателя. — Ты что, повторяешь мои же слова? — с улыбкой спросил брюнет, упираясь подбородком в ладонь и глядя на Осаму. — Нет. Всего лишь говорю то, что запомнил из своих конспектов. — ответно улыбнулся шатен. — Ладно. А самое главное в эссе что? — М-м-м... — задумчиво протянул юноша, покусывая ручку. — В первую очередь, эссе — это письменный диалог, к которому готовы две стороны? Или то, что в эссе не надо маслать одну и ту же тему несколько раз, а наоборот, всё должно быть коротко и ясно? — Да, ты во всём прав. — Достав несколько листов бумаги из принтера, чёрноволосый протянул их Дазаю. — Это мои собственные эссе. Как самые первые, так и самые последние. Одно мы сейчас разберём вместе, а второе ты сделаешь сам. А вот эти два будут тебе наглядным примером, как правильно должно быть оформлено. — Ладно. — Пожимая плечами, Дазай спрятал один лист в рюкзак. — Давайте попробуем. Дождь за окном уже затихал, и лучи закатного солнца пробирались в кабинет, освещая стол и книжные полки оранжевыми полосками. На фоне этих полосок рассказывающий подробно построение эссе Фёдор Достоевский казался Дазаю моложе и... красивее? Даже в домашней одежде преподаватель умел производить впечатление симпатичного человека, которому шли как классика, так и домашняя пижама с растрёпанными волосами. На протяжении часа Осаму разбирал эссе, выискивая в нём ошибки и выслушивая замечания учителя, который сразу же объяснял ему правильность написания этого чёртового эссе. Дазай всё понимал и записывал, чтобы запомнить, — что на него было не похоже, если говорить о литературе. Для него самого это было ново и удивительно: впервые за долгие годы учёбы ему было так комфортно с преподавателем. Фёдор не был старым ворчливым педагогом, страдающим маразмом и кричащим на группу стандартную фразу «Вы худшая группа за все мои годы работы педагогом» или рассказывающим о своих внуках. Но и беспечным учителем Достоевский не был. Шпаргалки и телефоны на его контрольных были строго запрещены, потому что для него было важно то, что знал сам студент, а не его гаджет. Домашнее задание проверялось в начале каждой пары, а если он об этом забывал, как сегодня, то просил учеников сдать тетради или кратко пересказать материал в конце занятия. Конечно, бывали случаи, когда на паре они вовсе не занимались, а говорили о жизни. Многие студенты интересовались его личной жизнью — в основном девушки, которым молодой учитель симпатизировал. Дазай знал о нём немного, лишь то, что тот рассказывал на парах. Было известно, что Достоевский владел французским, английским, японским, русским и немного украинским (благодаря Гоголю) и предпочитал слушать классику XIX века или французские песни вроде Микаэля Локонте. Он играл на виолончели и скрипке, курил синие «ПримаЛюкс», которые, вероятно, доставляли из другой страны, так как в Токио таких сигарет Дазай не видел. Как показал опыт девушек, пытавшихся к нему подкатить, преподаватель не любил сладкое, за исключением чёрного горького шоколада. Фёдор был верующим — Осаму понял это сам, заметив, как мужчина несколько раз молился перед обедом в учительской или видел крестик, свисающий у него на шее. Его семья, как и он сам, была родом из России. В Японию он переехал вместе с Николаем, когда они познакомились ещё в университете и решили отправиться в другую страну преподавать. По словам Фёдора, это была сумасшедшая идея, но в юности они были готовы идти на любые риски, о которых он не жалел по сей день. Но самым забавным и, даже можно сказать, особенным для Дазая было увлечение преподавателя птицами, о котором тот рассказал группе в середине октября. Было удивительно и очень интересно узнать, что Фёдор обожал ворон и считал их прекрасными птицами, которых восхитительно описывали в фантастических книгах или произведениях XIX века. А ещё — ястребов. Они казались ему сильными и невероятно грациозными птицами. Кстати, о книгах: именно фантастику и классику XVIII–XIX веков Достоевский любил больше всего, поэтому, когда они проходили такую литературу в университете, он говорил о ней с блеском в глазах и неподдельным восторгом. — Ну что, Осаму. — спросил Достоевский, наблюдая, как взгляд карих глаз бегал по строчкам, исправленным двумя разными почерками. Осаму пытался переварить всё, что они прошли и обсудили за этот час, и при этом не обалдеть от осознания того факта, что, чёрт возьми, он хотел учиться ещё и ещё. Интерес и познание нового захлестнули его с головой, отчего хотелось узнавать больше. Он был готов работать с Достоевским хоть всю ночь, однако у преподавателя были свои дела помимо репетиторства. — Не скажу, что понял всё на сто процентов, но прогресс есть. — последовал ответ, и студент оторвал взгляд от листа. — У нас ещё месяц впереди. Так что, если ты сам того захочешь, запомнишь всё. Самое сложное тут не эссе, а биографии и термины, которые нам предстояло пройти. — Господи, мне бы это хоть запомнить. — отозвался Дазай. Мысль о том, что он будет работать с таким, как оказалось, приятным учителем целый месяц, не могла не радовать. Время уже перевалило за семь, а Дазай и не заметил. Солнце зашло, и стало темно. И снова домой, в мрачную квартиру, пропитанную запахом алкоголя, где его могло ждать что угодно — в большинстве плохое. Здесь же, рядом с преподавателем, было светло и комфортно. Вновь неприятное чувство засело в юной душе, такой потерянной и нигде не желанной. Только старая кровать, деревянный стол и пыльная лампа встречали его дома, и в последнее время Дазай даже этому не радовался. — Раз уж ты всё понял, думаю, на сегодня хватит. Тебя проводить? — Нет, спасибо. — ответил студент, складывая вещи в портфель. — Вы и так на меня много времени тратите. — Хорошо, тогда до завтра. Дверь я оставил открытой. — Да, до завтра. — на прощание улыбнувшись, Осаму уже через пару минут оказался на улице. Было прохладно и темно, поэтому уличные фонари, как и витрины магазинов, включили яркий свет. Как обычно в последние пару лет, Дазай не сразу пошёл домой, хотя до него было всего три квартала. Он вышел на площадь, где вечером всегда было много людей. Небольшие открытые прилавки с безделушками и угощениями, множество гирлянд и дети, гулявшие с родителями. Когда-то и Дазай ходил здесь со своей матерью, только тогда не было такого изобилия, как сейчас. Он хотел прогуляться подольше, но вспомнил, что нужно ещё выделить время для домашнего задания. Из домашки им задали лишь прочитать произведение и сделать небольшой конспект по биологии. Однако у Дазая ещё было эссе, которое желательно разобрать. Осаму подумал о том, чтобы пересмотреть свой график и список предметов. Может, если получится, он его немного изменит, чтобы ходить на занятия Достоевского каждый день, а если выйдет, то по две пары в день. Пока шатен шёл домой, он погружался в размышления и давал собственную характеристику своему новому репетитору — как часто делал с новыми знакомыми, чтобы понять, какое у него к ним отношение. Что он мог о нём сказать? Приятный в общении человек, немного строгий к учёбе, но вне работы с ним вполне неплохо. Фёдор понятно всё объяснял и, если брать сегодняшнее занятие, помогал с тем, что Дазай не понял с первого раза. Чисто для себя Осаму отметил, что Достоевский приятно пах дорогими сигаретами и лёгким парфюмом, который не был приторным и «холодным», как у других преподавателей мужского пола. Конечно, ему ещё предстояло узнать о преподавателе и хорошее, и плохое, раз уж они будут заниматься целый месяц, но пока того, что юноша знал, было предостаточно. За раздумьями Дазай не заметил, как добрался до своего квартала и уже стоял у двери в подъезд. Внутри всё неприятно сжалось от осознания того, что он снова окажется там, где не хотел бы быть, и неизвестно, что его ждёт за этой дверью каждый вечер. Он тихо открыл дверь и замер на пороге, пытаясь понять, не ошибся ли квартирой и этажом. Свет в квартире горел, отчего жилище казалось просторнее и даже чище. Но это было не последнее, что удивило Осаму. Запах еды, который полностью перекрыл запах спирта, заставил его подумать, что он либо перепутал квартиру, либо в порыве эмоций и раздумий вернулся к Достоевскому. Ещё минуту он стоял на пороге, пытаясь переварить всё, и услышал шаги. Заранее взявшись за дверную ручку на случай чего, он ждал, пока кто-то выйдет из кухни. — Ты уже дома, Дазай? — раздался знакомый голос со стороны кухни, и через мгновение оттуда вышел сам отчим юноши. На удивление, он был трезвым и в чистой одежде. Седые волосы были собраны в небольшой пучок, лицо выбрито, а серо-голубые глаза не были затуманены хмелем. На самом деле Такеши Сайо внешне был красив, однако характером оставался неприятен. Удивительно вообще, как и за что матушка Дазая выбрала его. Возможно, он чем-то её заинтересовал, а может, у неё не было выбора и пришлось взять хоть кого-то, кто помог бы ей с воспитанием сына. Даже когда Аямэ была ещё жива, он находил причины докопаться до тринадцатилетнего Дазая. Чаще всего это было избиение за самую мелочную вещь. К примеру, за невымытую чашку или другую посуду, которой Осаму не пользовался, поскольку каждый день был в школе. Когда избиения ему надоедали, он переходил к другим методам, из-за которых психическое здоровье подростка пошатнулось. Если об избиениях он мог сказать матери, то о домогательствах он рассказать не решался. А когда его матушка умерла, стало ещё хуже. Сайо начал больше пить и гулять с друзьями, а когда те ему наскучивали, он вновь вспоминал о Дазае. Поэтому парню и было страшно просыпаться утром или переступать порог вечером. Он старался не находиться дома на выходных, если мужчина не звал друзей, так как знал, что это могло сулить. Осаму боялся наступления ночи и часто запирался в комнате, что время от времени помогало. Хоть в последний год мужчина его и не трогал, Осаму всё равно оставался настороже. И вот сейчас этот же человек стоял в более-менее ухоженном виде, вытирал полотенцем руки, а из кухни доносился запах еды. Прикусив губу, студент сжал дверную ручку сильнее и сделал полшага назад. — Чего ты стоишь? — голос мужчины вынудил шатена поднять взгляд, полный испуга. От этого Такеши лишь улыбнулся. — Не бойся. Юноша. Я тебя не трону теперь. — Как мне тебе верить? — едва слышно спросил Осаму. — Сегодня я ходил на могилу Аямэ... — Не смей произносить её имя из своего рта. Провонявшегося спиртом! — выпалил Дазай. — Я знаю. Ты злишься. Но дай мне объясниться. — мужчина полностью понимал его настрой, но у него было, что сказать. — Я ходил к ней на могилу и... даже несмотря на то, что поступал с тобой гнусно, она ещё при жизни попросила меня заботиться о тебе, если с ней что-то случится. — И ты думаешь, что заботился обо мне после её смерти? Ты отбираешь у меня стипендию каждый месяц. Бьёшь, когда тебе что-то не нравится. Приводишь в её дом чужих людей, шлюх. А когда тебе и они не по нраву, ты переходишь на меня. Давай вспомним всё. — Дазай. Мне стыдно... — Когда? Как? Насколько? — голос юноши дрожал, как и всё его тело, но сил молчать больше не было. Тем более сейчас, когда отчим был трезв. — Ты хоть знаешь значение слова «стыдно»? То есть, ты реально думаешь, что побудь ты трезвым один-два дня, и всё. Жизнь наладится? — Я постараюсь возместить тебе всё, что сделал. Обещаю. — С чего это ты вдруг решил измениться? Ты не любил мою маму. Не любил меня. Ещё вчера ты спал как убитый, будучи под влиянием алкоголя. А сейчас говоришь со мной, как будто ничего и не было раньше. — У меня есть на то свои причины. — Ты хочешь привести женщину в дом, а меня выпихнуть. Но перед этим сделать вид, что ты хороший опекун? — Нет, Дазай. Я всё переосмыслил сегодня и понял, что если хочу загладить вину, то должен начать с тебя. — Такие как ты не меняются. Неделя, может две, и ты снова вернёшься к своей прежней жизни пьяницы. — Обещаю, что не вернусь. Я буду искать работу лучше, чем у меня есть, и постараюсь обеспечить тебе нормальное будущее. — Скажи, ты идиот? Я два года учусь на бюджете, который ты отбираешь, и сам выбрал себе будущее. Ты не вылетел отсюда только потому, что дело с хозяином квартиры так и не решилось после смерти мамы. А выгнать я тебя не могу, так как ты мой единственный опекун. — Я знаю, что не вызываю доверия. Но я могу хотя бы попытаться. — Сомневаюсь в твоих благих намерениях. — обретя больше уверенности, Осаму снял обувь и прошёл мимо мужчины в свою комнату. Проходя мимо кухни, он краем глаза заметил, что на плите стояли кастрюля и сковорода, в которых что-то готовилось. Дазай не знал, что этот человек умел готовить, ведь всегда за это отвечала его мать. Она не уходила от него, потому что любила и потому что сама была бы не в силах обеспечивать Дазая, когда её здоровье слабело. В каком-то смысле юноша даже радовался, что матушка не успела страдать сильнее и встретила свою смерть быстро и без мучений. Заперев за собой дверь в комнату, Осаму бросил рюкзак на кровать, а сам переоделся в домашние шорты и футболку. Настенные часы показывали, что время уже перевалило за девять, а значит, у парня оставалось ещё тридцать минут до десяти, когда сосед должен был прийти домой. До этого времени он мог хотя бы немного сыграть на гитаре, усевшись на лестничной клетке, где было хорошее эхо. Взяв свою гитару, подаренную ему матерью на шестнадцатилетие, студент вновь прошёл мимо кухни, где Такеши занимался готовкой еды, которой собирался питаться сам. Осаму не собирался доверять этому человеку и есть его стряпню. Усевшись на ступени, шатен настроил гитару, натягивая струны и проверяя звучание. Оперевшись об холодную стену, он поднял взгляд на потолок, где уже потрескалась краска, и её давно пора было менять, но этим никто не занимался. С минуту он думал о том, какую песню сыграть на этот раз. Соседи снизу отсутствовали: одни уехали в командировки и оставляли дом на друзей, приходивших раз в день, вторые переехали, а оставшиеся две квартиры пустовали. На его этаже была занята только одна квартира, не считая собственной, и сосед приходил с работы в десять. На верхнем же этаже шёл ремонт, который длился уже несколько лет. Поэтому Осаму мог свободно играть на гитаре, зная, что в него не полетят тапки и не раздадутся крики от соседей, а на мнение временно отрезвевшего опекуна ему было плевать. Сначала юноша наигрывал что-то своё, рандомно перебирая струны и создавая режущую слух мелодию, в попытках понять, что он хотел бы исполнить на этот раз. — «Someday, somehow... I'm gonna make it alright. But not right now...» — как-то невзначай напел Дазай, перебирая струны в знакомой мелодии из песни когда-то популярной группы «Nickelback», на которую его подсадил Чуя. Остановив выбор всё-таки на этой песне, парень принял более удобное положение, в последний раз проверил струны и начал наигрывать мелодию, не решаясь запеть сразу во весь голос. Нет, он не стеснялся своего голоса. Напротив, он старался настроиться, чтобы это не звучало так ужасно, как могло звучать в его голове. Вскоре подъезд наполнился эхом от поющего Осаму, увлечённого игрой. Музыка, особенно такая, расслабляла его и давала надежду на что-то хорошее. Она отключала его от реального мира и тех проблем, что висели на плечах молодого человека, ещё совсем юного и не полностью познавшего этот мир. Музыка помогала ему забывать всё плохое, оставляя в мыслях только приятные воспоминания. Резкий звук открывающейся двери заставил парня вздрогнуть и остановить игру. В проходе стоял Сайо, глядя на Дазая сверху вниз. Юноша смотрел недоверчиво, словно бездомный кот на человека, который хочет подобрать его. — Чего тебе? — спросил Дазай неуверенно. — Я приготовил ужин. Идём есть. — Ешь сам. — чеканил Осаму, возвращаясь к игре на инструменте. — С помощью интернета небось готовил. Вдруг ты хочешь меня изнасиловать и решил подойти к этому делу таким ходом? Что-то новенькое. Обычно раньше силой брал или бил до такой степени, чтобы я вырубился. А потом уже приступал к делу. Скривившись от воспоминаний, шатен снова дёрнул одну струну за другой, чтобы успокоиться. Ему было неприятно об этом вспоминать и думать, а говорить тем более. Домогательства и насилие были страшными, отвратительными и ужасными. И как бы там ни было, зачастую виноватой делали жертву, ведь она могла «спровоцировать». Немного успокоившись, юноша поднял взгляд на отчима. Сейчас его карие глаза не блестели, как при взгляде на друзей или нового репетитора. Они были словно пустыми, а на фоне тёмно-зелёных стен и при слабом освещении лампы казалось, что радужек в глазах совсем нет, только чёрные зрачки. — Хотя, если брать обыденность, то тебя радовали мои крики о пощаде. Не так ли? — спросил он, следя за реакцией мужчины. Тому было неловко слышать такие вещи в трезвом состоянии. Его лицо сначала побледнело, а затем щёки налились красным. Губы поджались в тонкую полоску, а тонкие пальцы сжали дверную ручку. — Не камильфо такое слышать, будучи не пьяным. Да? — сказал шатен ровным голосом. — Я знаю, что ты помнишь каждое своё действие. Просто пока ты пьян, тебя не окутывает стыд. Каждый мой визг и вздрог на твоей совести. Все синяки, ссадины, боль в челюсти, горле и пояснице. Я не мог ходить на следующее утро после твоих действий, но мне приходилось переступать через боль и идти учиться, чтобы выбраться из этого дерьма. — Но почему ты не заявлял в полицию? — Ты ещё спрашиваешь? Когда тебя вызывали, ты говорил, что «мальчишка врёт и сам себе рисует синяки для правдоподобия, чтобы выгнать меня из квартиры его мамаши». А дома избивал или — так и скажу — трахал до полусмерти. Соседей нет, напротив нас человек работает допоздна. Я не мог уйти от боли. Да и куда? В окно с пятого этажа, если ты запирал квартиру? — Дазай, я... — Не ищи оправданий. «Я был пьян и не понимал, что делал» — не прокатит. Даже в пьяном состоянии можно себя контролировать, если захотеть. А лучше — вообще не пить или пить в меру. Тем более, ты пил каждый день. Это оправдание не для тебя. — Я брошу. Обещаю. — До одного места твои обещания. Знаешь, сколько моих денег из моей стипендии ты за эти два года пропил? М? Я вкалываю день за днём, сплю по пять часов, и ради чего? Ради трёх тысяч в месяц, которые ты забираешь на алкоголь? Осаму замолчал, ожидая ответа. Такеши тоже молчал, глядя на него. Обида и ненависть к этому человеку росли в геометрической прогрессии, образуя ком в горле, который Дазай пытался подавить. — Если тебе больше нечего сказать, иди в квартиру. Я пока побуду здесь. — наконец произнёс он и сделал вид, что вновь занялся гитарой. Мужчина тяжело вздохнул и зашёл в квартиру, что было удивительно — он редко сдерживал эмоции, если что-то шло не по его плану. Может, действительно хочет исправиться? Нет, Дазай не собирался верить, каким бы наивным он ни был. Одних «я буду меняться» и «мне стыдно» ему было недостаточно. Он хотел компенсации за два года и чтобы вещи этого человека оказались за порогом квартиры, принадлежащей Аямэ Дазай. Уперевшись головой в стену, Осаму вдруг задумался: а как бы поступил его родной отец? Какими бы ни были их ссоры с мамой, отец никогда не позволял обижать сына. Дазай жалел, что тот ушёл, выбрав другую семью. За это он перестал уважать его как человека и отца. Интересно, жив ли он? Знает ли о смерти своей первой жены и о том, что сын в такой западне? Если и знает, то ему, как и остальным родственникам, плевать. Аямэ никогда не любили ни в родительской семье, ни в семье отца. И отец её разлюбил. У этой женщины остался только Осаму — её «лучик», который любил её всей душой. Ради неё он и был готов соответствовать этому прозвищу. Но с каждым днём это становилось труднее из-за страха, перевешивавшего надежду. Слёзы скатились по щекам шатена. Он заметил их уже тогда, когда перестал петь под гитару. Вытерев лицо, он поджал колени и обнял инструмент. Гитара была уже не новой: краска местами стерлась, а корпус украшали наклейки, которые он когда-то коллекционировал. Он помнил, как мама подарила её ему на шестнадцатый день рождения. Это был жаркий июнь. Дазай проснулся рано, когда Аямэ вошла в его комнату и распахнула шторы, впустив солнечный свет. Она была так нетерпелива, что не могла уснуть ночью и встала рано, едва удержавшись, чтобы не разбудить сына в пять утра. Но хватило её только на два часа. Так было каждый год. Она любила своего единственного сына, поэтому каждый подарок готовила или делала своими руками, чтобы видеть неподдельные эмоции сына при его открытии. В то утро Аямэ без лишних слов положила на постель большой свёрток, который готовила в своей спальне. Но сначала, по их традиции, подарила пакет любимых конфет и маленькую вещицу — кулон или браслет. Иногда, ради шутки, дарила резинки или заколки. Тем утром она вручила обруч с бантиком на магните и набор наклеек, которыми Дазай пополнил коллекцию, а потом украсил гитару. Надев обруч, Осаму с улыбкой и смехом открыл главный подарок. Увидев краешек гитары, он радостно вскрикнул и бросился в объятия матери. Такеши тогда стоял в проходе с хмурым видом. От себя он подарил парню лишь пятьсот юаней «на шоколадку», чему наивная душа всё же обрадовалась. Эти деньги Осаму потратил вместе с Аямэ в кафе на большой шоколадный круассан и фруктовый чай, а мама — на маффины и чёрный кофе. На остаток он купил ароматный чай, шоколад и свечи на торт, который они тогда приготовили. Чёрт, каким же он был в то время счастливым. Тогда он пошёл в десятый класс. В то первое сентября мама не проводила его в школу. Она умерла в автокатастрофе за месяц до начала нового учебного года. После её смерти у Дазая дней рождений не было. Умерла Аямэ — умерла и душа Дазая. Умерла их традиция и ранние подъёмы для вручения подарка. На семнадцать лет он проснулся рано, но уже сам. Его не встречала мамина улыбка и солнечный свет. В тот день пошёл ливень. Сайо разве что подарил ему деньги, как дело долга, но это было не то. Дазай по памяти тогда приготовил торт и сделал себе самый обычный чёрный чай. Когда он зажигал свечку на неуклюже сделанном торте, из-за грозы отключили электричество, поэтому парень сидел в темноте, при свете фонарика на телефоне и свечи. Его не фотографировал никто и не напевал самое банальное «Happy birthday to you», хлопая в ладоши. А вот восемнадцатый и девятнадцатый день рождения Дазай встречал с Чуей и остальными, кто был у него тогда, но опять-таки, это было не то, что он помнил с мамой. Осаму услышал шаги снизу и встал со ступеней, направляясь в квартиру, дабы сосед его не заметил. Свет в жилище всё ещё горел, точнее, только в коридоре. На кухне горела лампочка под вентиляцией, что висела над плитой. Дверь в комнату отчима (раньше это была комната Аямэ) была закрыта, а значит, он или спал, или «думал над своим поведением», раз он решил меняться. На кухонном столе стояла тарелка с супом, а рядом — пара кусочков хлеба и ложка. Желудок монотонно заурчал, когда в нос ударил запах еды. Бросив последний раз взгляд на дверь отчима, парень всё же пошёл на кухню. Наклонившись над супом, он понюхал его и разглядел, пытаясь понять, подсыпал Такеши туда что-то или нет. На запах и на вид всё казалось нормальным. Взяв ложку, юноша немного надбрал и попробовал, а потом подождал. Минута. Две. Ещё три… Вроде живой, не возбудился, в туалет не хотелось, не упал в обморок, не умер, в конце концов. Он попробовал ещё ложку, но с ним ничего так и не произошло. Желудок начинал болеть от опустошённости, и Дазай всё-таки повиновался своему голоду. Усевшись за стол, он откусил полкуска хлеба и запил юшкой, в которой оказались картошка, лук и даже немного мяса. Суп был немного недосоленным и картошка переваренной, но это было куда лучше, чем он обычно готовил себе сам. Это было лучше, чем вермишель быстрого приготовления, которую он съедал на быструю руку, так как не знал, когда его пьяница-опекун придёт и застанет его за трапезой. Закончив с едой, Осаму помыл после себя тарелку и выключил свет на вентиляции. На часах уже было десять минут одиннадцатого, а он даже не садился за домашнее задание. Отключив свет и в коридоре, юноша запер дверь в свою комнату и включил свет на настольной лампе, а потом поставил гитару на прежнее место между кроватью и столом. Раньше он прятал свой музыкальный инструмент в шкафу или под кроватью, когда мама была на работе, а злой опекун дома, ибо тот мог быть чем-то недоволен и сломать дорогую для Дазая вещь. Он и сейчас так делал, когда уходил в универ, только теперь он прятал её в скрытую стенку в шкафу, которую сам же и сделал на такие случаи. Он мог бы, конечно, прятать туда и свои маленькие сбережения, но держать всё в одном месте было ненадёжно. Сначала он решил сесть за конспект по биологии. Иногда он писал под музыку в наушниках, как сейчас, например. Подключив старые проводные наушники к телефону, который Дазай бережно использовал, он провёл минут двадцать за конспектом и ещё минут десять просто перечитывал его, дабы запомнить. К этому предмету он относился нейтрально, то есть и не ненавидел, но и не обожал, однако учил, ибо надо. Дальше у него шёл разбор эссе. Тут уже всё было иначе. Когда Дазай что-то разбирал или решал (как задачи по математике, к примеру, или даже тот же разбор текста), он говорил сам с собой, чтобы точно понять, как и что правильно надо было бы сделать. Для него мысли вслух всегда казались лучшим методом решения подобных задач, и так он легко всё запоминал, а потом записывал. Так что сейчас, вспоминая то, как он проходил разбор эссе с Фёдором и иногда глядя в свой блокнот, Осаму полушёпотом говорил со стенкой, рассказывая ей и поясняя, как было бы правильнее и лучше. В отличие от эссе, разбираемого с Достоевским, домашнее эссе было сложнее. Ну, или так казалось самому Дазаю, ибо сейчас он работал без учительских подсказок и наставлений. Он спорил сам с собой, иногда кусая кончик ручки, рискуя прогрызть её, и сам себе доказывал, как правильно, а как нет, указывал на ошибки. У него ушёл на это час, а то и больше. Но спать ему вовсе не хотелось, по крайней мере тогда. Студент решил сделать себе кофе на оставшуюся ночь, поэтому вышел из комнаты и пошёл на кухню, где поставил чайник. Пока вода грелась, он решил найти книгу, которую им задали читать, в гостиной. Аямэ любила романы разных столетий и по возможности покупала их или брала на работе в библиотеке, если ей позволяли, так что у них дома собралась целая книжная полка с различными романами — от «Ромео и Джульетта» до «Postscript» две тысячи девятнадцатого года выхода, что как раз удивило Осаму, ведь эта книга только вышла, а мать на то время, как она появилась, смогла её забрать в новой обложке и даже не тронутой. Вообще, Аямэ любила больше иностранных писателей, чем народных, и даже коллекционировала книги Сесилии Ахерн, доставая каждую каким-либо методом и собрав все, кроме последней, которая вышла в две тысячи двадцать первом. Осаму хотел дополнить коллекцию матери последней книгой этой писательницы, но финансово не мог. Пройдясь взглядом по полкам и корешкам книг, юноша всё-таки нашёл «Принцессу Клевскую», что было неудивительно. Матушка когда-то обсуждала этот роман со своей подругой, однако тогда Осаму, наверное, был мал для того, чтобы понять тему их разговора. Вероятнее всего, он начал отталкиваться от книг, литературы и чтения как раз из-за смерти матери, так как это дело всегда связывалось у него с ней. По крайней мере, так ему говорил школьный психолог, когда Дазай высказывался ему по поводу того, что не мог разобраться в литературе и его не тянуло читать. Психолог знал, что его матушка погибла, да и сам юноша рассказывал, что мать любила книги, от этого и пошли такие выводы. Со временем Дазай и сам понял, что это так. Он не хотел трогать и лезть туда, куда обычно лезла Аямэ, поскольку боялся ранить свои чувства. Однако… почему бы ему не начать делать наоборот? Не отталкиваться от книг, а тянуться к ним ради матери. Она бы наверняка была рада узнать, что её сын начал интересоваться этим и искать для себя что-то новое. Да, она бы была этому рада. Сделав себе кофе в самую большую чашку, которую он имел среди посуды, Дазай снова заперся в комнате с книгой и кофейным напитком. Из рюкзака он достал полкруассана, который так и не доел. Бедная выпечка — за день жизнь её потаскала больше, чем за утро в пекарне, когда её пекли. Удобно устроившись на кровати, шатен повернул лампу в свою сторону, открыл первую страницу книги и вчитался в первую главу, знакомясь с главной героиней, а именно с дочерью графини де Шартр. Время от времени он надламывал кусочек круассана и делал маленькие глотки кофе, чтобы взбодриться и не уснуть раньше времени. Иногда он записывал понравившиеся моменты из книги в свою записную тетрадь и подчёркивал их карандашом. Нельзя было сказать, что Осаму понравилась эта книга, но… она имела право стоять на полке разбирающейся в этом деле матери. На часах уже был час ночи. А за ним и два, и три. К началу четвёртого за окном стучал дождь, а Осаму всё читал и делал записи. Он уже знал точно, что у него не будет занятия с Фёдором сегодня, но он читал. Читал, потому что был вдохновлён, потому что хотел. Ради себя. Ради своего будущего. Ради матери. Глаза его болели, и он уже трижды бегал делать себе кофе, но спать ложиться не смел. Будильник заиграл в полвосьмого утра, как обычно, и только тогда Осаму закрыл книгу на последней странице. Удивительно, он прочёл всё за семь с половиной часов. Парень услышал шаги по квартире — скорее всего, Такеши уже проснулся и собирался на работу. Дазаю тоже нужно было собираться. Студент не спал всю ночь и даже не знал, как он будет сидеть пять пар, репетицию и ещё дополнительное занятие, но всё же собирался, проводя обычный утренний ритуал. Сначала спрятал гитару, поставил на зарядку телефон, так как на ночь он забывал его ставить, а потом жаловался, что заряда не хватало. Допив оставшийся кофе, юноша оделся в бежевую кофту, надев под неё белую рубашку и добавив к этому коричневые джинсы. Эти вещи он купил ещё летом, когда смог накопить какие-то деньги из спрятанных от отчима сбережений. — Доброе утро, Дазай. — поздоровался с идущим в ванную парнем Сайо. — Завтракать будешь? — А ты разве не идёшь на работу? — сонным голосом и совершенно не имея желания грубить, спросил Дазай. — Нет, я поищу пока работу получше и побуду дома, — последовал ответ. — Ты нормально поспал? Выглядишь сонным. — Тебя это не должно беспокоить. — зевнув, юноша наконец направился в ванную, где умылся холодной водой и почистил зубы. Увидев себя в зеркале, студент только тяжело вздохнул. Вид у него действительно был не очень — мешки под глазами, волосы потрёпаны и губы все липкие от кофе и вишнёвого наполнителя. Он должен был поспать хотя бы пару часов, но им двигало неведомое вдохновение, и спать вовсе не хотелось, по крайней мере, до тех пор, пока он не закрыл книгу и не осознал, что уже утро. Теперь деваться было некуда. Проверив всё напоследок перед выходом, чтобы в портфеле были нужные ему вещи, Осаму надел ветровку, закинул рюкзак на плечо и закрыл за собой дверь со стороны лестничной клетки, даже не попрощавшись с Такеши. Уже по обычаю, Дазай перешёл через дорогу и быстрыми шагами пошёл к их с Чуей месту встречи. Шатен хоть и чувствовал усталость, но был вдохновлён сегодняшним репетиторством после уроков, поэтому и шёл в универ. Ему опять хотелось провести время в компании учителя, да ещё и с пользой. К его радости, Чуя уже был на месте и не сам, а с Тэтте и Дзёно, которые всегда держались в паре. Завидев Дазая, Накахара махнул ему рукой и улыбнулся, на что Осаму улыбнулся в ответ. — Доброе утро, ты даже не опоздал. — поздоровался Чуя. — Но вид у тебя не очень. Ты спал вообще? — Читал. — потерев переносицу, шатен вздохнул. — Всю книгу за ночь прочёл. — Ты и читать... — рыжеволосый окинул друга коротким взглядом, — что-то новенькое. Неужто новые занятия с Достоевским на тебя так влияют? Накахара хитро улыбнулся, взяв Дазая под руку и направляясь в сторону университета, а за ними и Тэтте с Дзёно, говоря о чём-то своём. — Что? Чуя, нет, это бред. — отмахнулся от хитрой улыбки друга Дазай. — Мне нужно литературу вытягивать, поэтому и впрягся. — Мгм-м... — протянул парень, словно не веря. — Я серьёзно. — Так я ничего и не говорю. — Ну-ну. Кстати, хочешь новость? — Давай, новости я люблю. — Такеши вдруг решил исправиться и загладить свою вину передо мной. — Чё?! — Накахара резко затормозил, отчего идущие позади ребята чуть не врезались в них. — Чуя, ты хоть смотри, куда идёшь. — сказал Сайгику, обходя их. — Да тих ты, тут такая новость. Папаша Дазая, походу, решил встать на путь истинный. — Нифига. — светловолосый притянул Тэтте к себе, чтобы тот не смел даже уходить. — С этой минуты подробнее, пожалуйста. — Короче, пришёл я вчера домой после занятия, ближе к девяти где-то, а в доме везде горит свет. — Осаму продолжил идти. — Обычно я свет в квартире не включаю, кроме своей комнаты, как бы там ни было. А это в коридоре свет горит, на кухне и в гостиной. Я сначала думал, что ошибся квартирой или типа того, но нет. Выходит, значит, из кухни Такеши, такой весь чистенький, трезвый. Ну и он начал мне втирать, что теперь всё изменится, он будет меняться и компенсирует мне всё, что сделал. — Ты же ведь не повёлся, верно? — спросил Чуя, как единственный из друзей, кто знал, что между Дазаем и его отчимом происходило на самом деле. — По-твоему, я идиот? Конечно, я сказал ему, что все его извинения до одного места. Он сам виноват в том, какие у нас взаимоотношения. — Удивляюсь тому, как твоя мать его терпела. — Она лишь искала любви, Чуя, но ей этого никто не дал. Она всегда и везде была изгоем. — Но ты ведь любил её. — Да… любил. К территории университета они пришли молча. Времени до начала занятий оставалось немного, а Дазаю ещё нужно было выделить время и поговорить с Мори, чтобы тот помог ему с изменением расписания. Но это он уже собирался сделать после занятий. После ночного дождя двор учебного заведения выглядел немного иначе, но тоже особенно. Растения на клумбах были покрыты росой, а яблони приятно пахли. Утреннее солнце пробиралось сквозь листья деревьев и освещало окна самого здания огненными лучами. В целом, это было прекрасное утро и атмосфера для начала нового продуктивного дня. — О Господи… — голос рыжеволосого друга заставил Дазая вздрогнуть и вопросительно на него взглянуть. — Ты чего? — Там Ацуши, — сжав локоть парня, ответил Чуя. — Где? — шатен нашёл взглядом светловолосого юношу, который стоял у входа в здание университета и беседовал со своей компанией. Сам Осаму с Накаджимой Ацуши знаком особенно не был. Так, знал о нём немного. На вид он, конечно, мог казаться милым пареньком, таким безобидным и, казалось бы, не умеющим за себя постоять, но это было только на вид. За миловидным лицом и красивыми глазками, что переходили с сиреневого в янтарный цвет, таилась настырность и желание получить то, чего он хотел, и в то же время восхищение. Восхищение Накахарой Чуей, привлёкшим его внимание ещё год назад. Примерно в конце декабря прошлого года Накаджима Ацуши перевёлся в токийский университет искусств на театральный факультет, где как раз учились Дазай с Чуей и остальные ребята. Как и полагалось, юношу привели в группу, чтобы познакомить с ребятами, и среди учеников Ацуши заметил единственного рыжеволосого парня в классе. Его сразу зацепили небесные глаза, огненные волосы и россыпь веснушек на лице. Его всегда приводили в восторг люди с особенной внешностью, а когда он заметил, что у Накахары веснушки были ещё и на плечах, то понял, что цены ему нет. Уверенный в себе, прямолинейный, харизматичный и, по мнению самого Ацуши, самый красивый юноша с прекрасной актёрской игрой и голосом стал для Накаджимы новой «музой». Музой, которая заполнила страницы его скетчбука своими портретами во все ракурсы. Карандаши тёплых оттенков — оранжевого, бежевого и коричневого, а также несколько синих — изрисовались от длинного до короткого за очень быстрое время. Парень вырисовывал каждую деталь, уделяя особое внимание волосам, цвету глаз, веснушкам, улыбке — в общем, всему. Сначала это было похоже на зависимость, ибо первое время Ацуши лишь наблюдал за Чуей со стороны, набрасывая карандашом его профиль. Но через время он начал понимать, что созерцанием со стороны ничего не добьёшься, и решил идти напрямую. Часто подсаживался к нему на парах, на репетициях брал такие роли, чтобы можно было взаимодействовать с Чуей, да и просто мог подойти в любую минуту и пообщаться. Не то чтобы Накахаре это не нравилось, но и в восторге он тоже не был. Общался он с ним вежливо, но не так дружелюбно, как с Дазаем, например. И вот даже тогда, завидев Ацуши на пороге универа, Чуя сделал шаг назад, прикрываясь за спиной Осаму. — Боже, Чуя, чего ты так боишься? — с улыбкой на лице поинтересовался Осаму. — Ты ему наоборот нравишься, зачем ты так с бедной душой? — В данной ситуации бедная душа тут я, — Чуя всё-таки вышел из-за спины друга и уверенно направился к зданию. Шатен лишь закатил глаза и последовал за рыжеволосым. Ничего плохого в том, что ты нравишься человеку, он не видел, так почему Накахара так себя вёл? Возможно, сам Дазай просто не понимал природы человеческих чувств, в том числе и симпатии или любви, ибо не помнил, чтобы сам такое испытывал. Для него это было бы новым и необычным, если бы он однажды влюбился в кого-то. Единственный человек, к которому он проявлял любовь, — его мама, но это была не та любовь, которую мы сейчас подразумеваем. — О, Чуя, привет, — заметив Накахару, Ацуши переключил на него внимание. Дазай немного отошёл от них, чтобы понаблюдать со стороны. — Доброе утро, — вежливо ответил Накахара, чуть улыбнувшись. — Как дела? — Живу понемногу, — спрятав руки в карманы джинс, Ацуши подошёл к парню ближе. — Готовлю один большой проект. — То есть? — Узнаешь, — юноша загадочно улыбнулся. — Кстати, ты после занятий свободен? — Хм-м… вроде да, сегодня после пар у меня нет ничего дополнительного, если матушке не клацнет что-то в голову. А что? — Я думал куда-то сходить с тобой. Если ты не против. Ацуши неловко улыбнулся и почесал затылок, а Чуя посмотрел на стоящего за спиной парня Дазая и ещё одну девушку из компании Накаджимы. Осаму живо замотал головой в знак согласия и лишь одними губами проговорил: «Соглашайся, давай». До звонка оставалось пару минут, поэтому Чуя коротко ответил: — Давай я тебе скажу точно после занятий? Потому что сейчас уже времени нет. Накаджиме ничего не оставалось, как согласиться, и Чуя ушёл вместе с Дазаем, облегчённо вздохнув. — Тебя что, пригласили на свидание? — с иронией в голосе спросил он, за что получил локтём в живот. В целом, весь день у Дазая прошёл как обычно — учёба, перемены с друзьями и так по кругу до конца дня. А потом репетиторство и домой. Опять. Однако под конец дня произошли некоторые изменения в расписании предметов: репетицию заменили литературой, так как Гоголь поехал на выступление с ещё одной группой. Осаму как раз был рад такому исходу, поскольку пара должна была длиться чуть меньше, да и прочитанное он мог пересказать на свежую голову. Если, конечно, Фёдор не сказал бы, что раз замена, то можно и отдохнуть. — Боже, лишь бы не сказал отдыхать, я что, зря ночь потратил? — скрестив пальцы, взмолился Дазай, дабы закон подлости не сработал на сей раз. — Добрый день, ребята. Я знаю, что к концу занятий вы устали, поэтому сильно заморачивать не буду, однако немного мы с вами поработаем, — сказал Достоевский, садясь за свой стол и открывая журнал для переклички. — Господин Достоевский, мы ведь сегодня будем обсуждать «Принцессу Клевскую», да? — спросила одна из учениц. — Да, Гин, но сначала перекличка. — Йес! Клевская! — радостно вскрикнул Осаму, доставая из рюкзака блокнот. — Ого, впервые вижу, чтобы ты так радовался литературе. — в изумлении сказал Чуя, доставая тетрадь. — Ой, тихо ты. Пока могу радоваться, то радуюсь. Тем более... у меня матушка книги любила. Так что романов у меня, точнее, у неё, уйма. Только вот осталось последнюю книгу Ахерн достать. — Какую? — «Веснушка». — невзначай ответил Дазай, пытаясь найти свой тонкий пенал. — Итак, господа, из тех, кто у меня сегодня не должен был быть, кто-то прочёл «Принцессу Клевскую»? — голос преподавателя вынудил Дазая сесть ровно и смотреть прямо на него. В тот день Достоевский был одет иначе. Белая рубашка, чёрный галстук и такого же цвета брюки. И как этому человеку удавалось выглядеть в самой обычной классике так красиво? Дазаю такое было несвойственно, он во всех вещах выглядел как самый старший сын из американских сериалов. Даже Чуя выглядел в мешке из-под картошки лучше, чем Дазай в классике. — Я читал... — немного неуверенно поднял руку шатен, отчего к нему повернулась вся группа. Даже Фёдор удивился, но не подал виду, а лишь усмехнулся. — Хорошо, могли бы Вы сказать мне, а точнее, перечислить всех персонажей? — закончив с журналом, брюнет взял маркер и подошёл к доске, записывая дату и тему урока. — О... э-э... принцесса Клевская, принц Клевский, Жак де Савой, герцог де Немур, дофина Мария Стюарт, видам Шартра, Екатерина Медичи, шут, Диана де Пуатье, Генрих Второй, король Франции, мажордом, дофин Франциск, Шарль де Гиз, мадам де Меркёр, доктор, Амбруаз Паре, во! Фух. — Ого, Осаму, Вы что, наизусть учили? — спросил Достоевский, глядя на юношу. — Просто записал всех, кого видел. — студент пожал плечами. — Вы читали то, что дано в учебнике, или целую книгу? — Книгу. — с гордостью ответил Осаму. — Тогда у меня на Вас будет больше спрос сегодня. — улыбнувшись, мужчина стал записывать персонажей. — Хорошо, а теперь перейдём к сюжету. Тут Осаму удержался, чтобы не перебить преподавателя, ибо когда он что-то знал, то жаждал ответить и из-за этого мог попросту помешать учителю сказать. Дурная манера, но парень никак не мог от неё избавиться. — Действие романа происходило в середине шестнадцатого века. Мадам де Шартр, долгие годы после смерти мужа жившая вдали от двора, и её дочь приехали в Париж. Мадемуазель де Шартр отправилась к ювелиру, чтобы выбрать украшения. Там её случайно встретил принц Клевский, второй сын герцога Неверского, и влюбился в неё с первого взгляда. Было дело? — Да! — не удержался Дазай. — И он очень хотел узнать, кто эта юная особа, и сестра короля Генриха второго благодаря дружбе одной из своих фрейлин с мадам де Шартр на следующий же день представила его юной девушке, впервые появившейся при дворе и вызвавшей общее восхищение. — Верно. Кто-то мог бы дополнить или продолжить? — Да, я могла. — отозвалась Гин. — Выяснив в итоге, что знатность возлюбленной не уступала её красоте, принц Клевский мечтал на ней жениться, но боялся, что гордая мадам де Шартр сочтёт его недостойным своей дочери оттого, что он не старший сын герцога. — Ага, а Герцог Неверский не желал, чтобы его сын женился на мадемуазель де Шартр, что уязвляло мадам де Шартр, считавшую свою дочь завидной партией. Семья другого претендента на руку юной особы — шевалье де Гиза — также не хотела породниться с ней, и мадам де Шартр пыталась найти для дочери партию, «которая возвысила бы её над теми, кто считал себя выше ее». Она остановила свой выбор на старшем сыне герцога де Монпансье, но из-за интриг давней любовницы короля герцогини де Валантинуа её планы потерпели крушение. Короче, сериал по этому снимать надо. — добавил Дазай. Достоевский посмотрел на юношу то ли с удивлением, то ли с неким восторгом, отчего в его сиреневых глазах появились играющие лучики, придавая ему вид детского и невинного. До этого Осаму ранее не проявлял такой активности, поэтому удивляться было чему. Он часто избегал ответа, когда это от него требовалось, потому такая метаморфоза была крайне поразительной, но мешать этому или как-то препятствовать он не стал. — Ладно, а дальше? Другие чего сидели? У нас только Осаму и Акутагава читали? — Герцог Неверский внезапно умер, и принц Клевский вскоре попросил руки мадемуазель де Шартр. — продолжил Осаму. — Хитрый пацан и настырный, ничего не поделаешь. В общем, мадам де Шартр, спросив мнение дочери и услышав, что она не питает особой склонности к принцу Клевскому, но уважает его достоинства и вышла бы за него с меньшей неохотой, чем за кого-либо другого, приняла предложение принца, и вскоре мадемуазель де Шартр стала принцессой Клевской. — Осаму, я понял, что вы читали, поэтому прошу вас помолчать, ибо я хочу слышать и других. Мы ведь не одни. — Скоро будем... — подумал шатен, резко осознав, как двусмысленно это звучало. Сидящий рядом Чуя прыснул в кулак, дабы не засмеяться, за что получил локтём в бочину. — Я имел в виду репетиторство, дубина! — прошипел Осаму. — Да-да, я так и понял. — усмехнулся рыжеволосый. — Ой, заткнись. — только он переключил внимание на преподавателя, как Фёдор его спросил: — Осаму, как и где герцог Немурский встретил принцессу Клевскую? — А? А-а-а... Генрих Второй послал графа де Рандана в Англию к королеве Елизавете, чтобы поздравить её с вступлением на престол. Елизавета Английская, наслышанная о славе герцога Немурского, расспросила о нём графа с таким пылом, что король после его доклада посоветовал герцогу Немурскому просить руки королевы Англии. Как всё просто у них. — прокомментировал парень. — Герцог послал своего приближённого Линьероля в Англию, чтобы выяснить настроение королевы, и, ободрённый полученными от Линьероля сведениями, готовился предстать перед Елизаветой. Прибыв ко двору Генриха Второго, чтобы присутствовать на свадьбе герцога Лотарингского, герцог Немурский на балу познакомился с принцессой Клевской и проникся к ней любовью. Короче, это как в «Сумерках», когда Беллу в новой школе увидели и слюной подавились. — Хорошее сравнение. — усмехнулся Достоевский. — Всё, теперь молчите. Как на это всё реагировала сама принцесса Клевская, которая к своему супругу была холодна? — Вы издеваетесь?! — выпалил Дазай, вызвав у Фёдора искреннюю и добрую улыбку, говорившую «я уже понял, что ты читал, так что цыц». Шатен замолчал, но только на несколько мгновений, пока улыбка с лица преподавателя, украшаемая солнцем и лёгким румянцем, не исчезла. — Она вроде как замечала его чувство и по возвращении домой рассказывала матери о герцоге с таким воодушевлением, что мадам де Шартр сразу понимала, что её дочь влюблена, хотя сама не осознавала этого, — говорила Гин. — Оберегая дочь, мадам де Шартр говорила ей, что герцог Немурский, по слухам, влюблён в жену дофина, Марию Стюарт, и советовала пореже бывать у королевы-дофины, чтобы не оказаться замешанной в любовные интриги. — Да, и от этого принцесса Клевская стыдилась своей склонности к герцогу Немурскому, ведь ей подобало испытывать чувство к достойному супругу, а не к человеку, который хотел воспользоваться ею, чтобы скрыть свои отношения с королевой-дофиной. — Дазай, в тебя сейчас полетит ластик. — отшучивался Фёдор, с наигранной злостью глядя на парня. — Или я использую скотч. — Молчу. — прикрыв рот ладонью, шатен вновь выровнял спину. — Молодец. — дальше уже говорил Фёдор: — Итак, мадам де Шартр серьёзно заболевала. Утратив надежду на выздоровление, она давала дочери указания: удалиться от двора и свято хранить верность мужу. Она уверяла, что вести добродетельную жизнь не так трудно, как кажется, — гораздо труднее перенести несчастья, которые влечёт за собой любовное приключение. Мадам де Шартр умерла. Принцесса Клевская оплакала её и приняла решение избегать общества герцога Немурского, поэтому они с мужем переехали в деревню. Герцог приезжал проведать принца Клевского в надежде увидеться и с принцессой, но она не принимала его. — Правильно, ибо не фиг! — снова не удержался Осаму. — Дазай, в тебя сейчас маркер полетит, — под тихий смех учеников сказал Достоевский. — Ой... продолжайте. — Нет, теперь уже давай ты, раз уж молчать не можешь. — О-о-о! — воскликнул шатен. — В общем, спустя какое-то время принцесса Клевская возвращалась в Париж. Ей казалось, что её чувство к герцогу Немурскому угасло. Королева-дофина сообщала ей, что герцог Немурский отказался от своих планов просить руки английской королевы. Все считали, что только любовь к другой женщине могла подвигнуть его на это. Когда принцесса Клевская высказывала предположение, что герцог влюблён в королеву-дофину, та отвечала: герцог никогда не проявлял к ней никаких чувств, кроме светской почтительности. Дазаю начало нравиться это дело. Он понимал, что говорит и делает всё правильно, ибо знал сюжет, читавший книгу. Да и Фёдор был к нему расположен больше сейчас, а не только на дополнительных. Сейчас ему хотелось говорить и рассказывать дальше, учить ещё больше, чтобы потом снова вести урок с Достоевским. Он вдохновлен. — И судя по всему, избранница герцога не отвечала ему взаимностью, ибо его ближайший друг видам де Шартр — дядя принцессы Клевской — не замечал никаких признаков тайной связи, — добавлял Фёдор, опершись поясницей о стол и скрестив руки на груди. — Принцесса Клевская догадывалась, что поведение его продиктовано любовью к ней, и сердце её преисполнялось признательностью и нежностью к герцогу, пренебрёгшему из любви к ней надеждами на английскую корону. Слова, как бы случайно обронённые герцогом в беседе, подтверждали её догадку. Да, Осаму? — Да! — воодушевлённо ответил парень. — Чтобы не выдать своих чувств, принцесса Клевская старательно избегала герцога. Траур давал ей основание вести уединённый образ жизни, печаль её также никого не удивляла: всем было известно, как сильно она была привязана к мадам де Шартр. А герцог Немурский крал миниатюрный портрет принцессы Клевской. Принцесса видела это и не знала, как поступить: если потребовать во всеуслышание вернуть портрет, то все узнали бы о его страсти, а если сделать это с глазу на глаз, то он мог бы объясниться ей в любви. Принцесса решала промолчать и делать вид, будто ничего не заметила. Я вам говорю, сериал. — Так, Дазай молчит. Люси, я хочу услышать тебя. — Та ну тут самое интересное! — надув губы, шатен скрестил руки на груди и сделал вид, что обижен. — В руки королевы-дофины попало письмо, якобы потерянное герцогом Немурским. Она отдала его принцессе Клевской, чтобы та прочла его и попыталась определить по почерку, кто его написал, — рассеянно ответила Люси, на что Фёдор кивнул. — О-о-о, в этом письме неизвестная дама упрекала возлюбленного в неверности. Принцесса Клевская терзалась ревностью. Но произошла ошибка: на самом деле письмо потерял не герцог Немурский, а видам де Шартр. Боясь утратить расположение царствующей королевы Марии Медичи, которая требовала от него полного самоотречения, видам де Шартр просил герцога Немурского признаться, что он является адресатом любовного письма. Чтобы не навлечь на герцога упрёков его возлюбленной, видам отдавал ему сопроводительную записку, из которой было видно, кем написано послание и кому оно предназначено. Герцог Немурский согласился выручить видама де Шартра, но пошёл к принцу Клевскому, чтобы посоветоваться с ним, как лучше поступить. Когда король срочно призвал принца к себе, герцог остался наедине с принцессой Клевской и показал ей записку, свидетельствующую о его непричастности к потерянному любовному письму, — на одном дыхании рассказывал Дазай и резко замолчал, поймав на себе взгляд Достоевского. — Дазай, ещё раз влезешь, будешь писать мне эссе по «Войне и миру» без моей помощи. — Вы жестоки! — драматично протянул юноша, театрально положив руку на лоб. — Зато справедлив. Хорошо, Чуя, что было дальше? — А-а-а... Принцесса Клевская вроде как уезжала в замок Коломье. А герцог, не находя себе места от тоски, отправился к своей сестре, герцогине де Меркёр, чьё имение располагалось по соседству с Коломье. И во время прогулки он забрёл в Коломье, где случайно подслушал разговор принцессы с мужем. Принцесса призналась принцу, что влюблена, и просила позволения жить вдали от света. Она не совершила ничего предосудительного, но не хотела подвергаться искушению. Принц вспоминал о пропаже портрета принцессы и предполагал, что она его подарила. — Осаму, продолжай, — сказал Достоевский, глядя на нетерпеливый взгляд карих глаз. Дазаю казалось, что он словно ребёнок, который узнал что-то новое и хочет поделиться. А Фёдор, как родитель, у которого множество детей, каждого надо выслушать, проявлял нетерпение, и это даже начинало нравиться Дазаю, ведь он видел, что приносит хоть какие-то результаты, и теперь был рад работать с ним. Главное, чтобы это не было одноразовой акцией. — О, класс, — ободрился шатен и пролистал несколько страниц блокнота, где был записан краткий пересказ. — Принцесса объяснила, что вовсе не дарила портрет, но была свидетельницей кражи и промолчала, чтобы не вызвать объяснения в любви. Она не называла имя человека, пробудившего в ней столь сильное чувство, но герцог понимал, что речь идёт о нём. Он чувствовал себя безмерно счастливым и одновременно безмерно несчастным. А принц Клевский жаждал узнать, кто владеет думами его жены. Хитростью ему удалось выяснить, что она любит герцога Немурского. — Господи, Дазай, за сколько ты прочёл книгу? — удивлённо спросил Фёдор. — За ночь. Могу дальше рассказывать? — Давай. — В общем, изумлённый поступком принцессы, герцог Немурский поведал о нём видаму де Шартру, не называя имён. Видам догадывался, что герцог имеет отношение к этой истории. Сам он, в свою очередь, рассказал своей любовнице мадам де Мартиг «о необычайном поступке некоей особы, признавшейся мужу в страсти к другому» и уверял её, что объект этой пылкой страсти — герцог Немурский. Мадам де Мартиг пересказала историю королеве-дофине, а та — принцессе Клевской, которая начала подозревать мужа в том, что он доверил её тайну кому-то из друзей. Она обвинила принца в том, что её секрет стал известен всем, включая герцога. Принц клялся, что свято хранил тайну, и супруги не могли понять, как их разговор стал достоянием других. — «Всё, я устал», — откинулся на спинку сиденья Дазай. — Тогда пусть продолжит Гин. — сказал Фёдор. — При дворе праздновали сразу две свадьбы: дочери короля, принцессы Елизаветы, с королём Испанским и сестры короля Маргариты Французской — с герцогом Савойским. Король устроил по этому случаю турнир. Под вечер, когда турнир почти закончился и все собирались расходиться, Генрих II вызвал на поединок графа Монтгомери. Во время боя осколок копья графа попал королю в глаз. Рана оказалась столь серьёзной, что вскоре король умер. Коронация Франциска Второго должна была состояться в Реймсе, и весь двор отправился туда. Узнав, что принцесса Клевская не последует за двором, герцог Немурский пошёл к ней, чтобы увидеть её перед отъездом. В дверях он столкнулся с герцогиней Неверской и мадам де Мартиг, выходившими от принцессы. Он просил её принять его, но та через служанку передала, что почувствовала себя плохо и не может его принять. Принцу Клевскому стало известно о визите герцога. Он попросил жену перечислить всех, кто навещал её в тот день, и, не услышав имени герцога, задал прямой вопрос. Принцесса объяснила, что не виделася с герцогом. Принц страдал от ревности и говорил, что она сделала его самым несчастным человеком на свете. На следующий день он уехал, не повидавшись с женой, но прислал письмо, полное скорби, нежности и благородства. Она ответила ему уверениями, что её поведение было и будет безупречным. — Молодец, дальше я быстро расскажу сам, — бросил Фёдор взгляд на Дазая, который смотрел на него грустными щенячьими глазами, вызывая улыбку. — Да-да, Дазай, двадцать минут. Так вот, принцесса Клевская уехала в Коломье. Герцог Немурский, под каким-то предлогом попросив у короля отпуск для поездки в Париж, отправился туда. Принц Клевский догадался о планах герцога и послал молодого дворянина следить за ним. Пробравшись в сад и подойдя к окну павильона, герцог увидел, как принцесса завязывает банты на трости, которая раньше принадлежала ему. Потом она любовалась картиной, где он изображён среди военных, принимавших участие в осаде Меца. Герцог сделал несколько шагов, но задел оконную раму. Принцесса обернулась на шум и сразу исчезла. На следующую ночь герцог снова пришёл под окно, но она не появилась. Он навещал сестру мадам де Меркёр и ловко подводил разговор к тому, чтобы она сама предложила ему сопровождать её к принцессе. Принцесса старалась ни минуты не оставаться с герцогом наедине. — Дазай, ты всё ещё устал? — Уже нет. — Тогда продолжай. — Герцог вернулся в Шамбор, где находились король и двор. Посланец принца прибыл даже раньше и доложил, что герцог две ночи подряд провёл в саду, а потом был в Коломье с мадам де Меркёр. Принц не вынес несчастья, у него началась горячка. Узнав это, принцесса поспешила к мужу. Он встретил её упрёками, думая, что она провела две ночи с герцогом. Принцесса клялась, что не было и мысли изменить ему. Принц радовался, что жена достойна его уважения, но не мог оправиться от удара и через несколько дней умер. Осознав свою роль в смерти мужа, принцесса Клевская чувствовала к себе и герцогу Немурскому жгучую ненависть. Она горько оплакивала мужа и решительно поступала так, как было бы ему приятно, будь он жив. Памятуя о его опасении, что после его смерти она может выйти замуж за герцога, твёрдо решила никогда этого не делать. — Можно я закончу, можно? — поднял руку Дазай. Фёдор кивнул. — И в итоге принцесса Клевская уехала в свои дальние владения, где тяжко болела. Оправившись, переселилась в святую обитель, и ни королеве, ни видаму не удалось убедить её вернуться ко двору. Герцог Немурский пришёл к ней сам, но принцесса отказалась его принять. Часть года она жила в обители, остальное время — в своих владениях, где предавалась занятиям ещё более благочестивым, чем в самых строгих монастырях. «И её недолгая жизнь осталась примером неповторимой добродетели». — Отлично. — раздался звонок, и студенты начали собираться. — Прошу вас сдать тетради, так как я забыл их у вас забрать в прошлый раз. В кабинете раздались вздохи, но никто не посмел упрекнуть.