Одуванчиковый луг

Вспышки фейерверков одна за другой мелькали в небе, но Осаму смотрел не на них. Он вглядывался в бледные черты лица преподавателя, будто пытался запомнить каждую деталь. Достоевский в лёгком полумраке, освещённом мерцающими салютами, выглядел особенно — словно сошёл с картины. Благодаря своему коренному происхождению он был экзотикой среди уже привычных лиц. Такой изысканный, грациозный, на которого хотелось смотреть вечно. Необычайно красивый. Каждая линия его профиля, изгиб тонких губ, длинные чёрные ресницы, волосы и аметистовые глаза, отражающие каждый огонёк в небе, казались совершенными. Дазай на миг задержал дыхание в порыве непонятных, но приятных эмоций, сплетая их пальцы в замок. Такой маленький жест казался ему проявлением близости, имеющей свои границы. Вроде и был контакт, но ограниченный, не переходящий за рамки. Для парня этот миг тянулся вечность, хотя на деле длился всего лишь пять минут, пока последний фейерверк окончательно не погас. Достоевский повернулся к нему и посмотрел в ответ, коротко улыбнувшись. Осаму охватывали всё более непонятные чувства: радость, благодарность, но одновременно грусть и стыд. Стыд за себя, за то, что он не мог до конца понять, что творилось внутри него. За то, что вовлекал в свои подростковые переживания такого человека, как Фёдор, оставаясь бездарностью и грузом на его плечах. Ему стало грустно от мысли, что, вернувшись домой, он не сможет радостно поделиться деталями этой прогулки с мамой, которая наверняка поддержала бы его и сказала, что он умница и всё делает правильно. И тем более он не получил бы от неё хорошего совета… Но он радовался этому «свиданию», проведённому времени, и своеобразному бонусу к своим плюсам и минусам — способности испытывать симпатию. Дазай был благодарен за каждый момент, проведённый с Фёдором — и на уроках, и сейчас, на этой ярмарке, за приют и тепло в его доме, когда это было необходимо, за поддерживающие слова, которых юноша давно не слышал от взрослых. Осаму видел в нём родительскую фигуру, родную и успокаивающую, наставляющую на истинный путь. Но он не воспринимал Фёдора как родителя и уж тем более как отца, потому что с каждым днём в их общении рождалось что-то новое, неведомое, подозрительно похожее на симпатию. А может, и на большее. — Ты не замёрз? — размеренный, наполненный заботой голос выдернул его из мыслей. — Я в порядке. Спасибо. — У тебя слишком лёгкая куртка для нынешнего времени года. Потеплее нет? — Есть. Но сегодня у меня тёплая водолазка под ветровкой. Так что всё хорошо. — Ну смотри мне. Может, тебе бы ещё чего-то хотелось, пока мы не ушли? — Да. — Ну? — Я могу Вас обнять? — Ох, ну… — Достоевский опешил. Он не был особенно тактильным человеком, но если бы отказал, Осаму со своей ранимой душой воспринял бы это слишком близко. Скорее всего, уже воспринимал, заламывая руки и похрустывая тонкими пальцами. Его взгляд был настороженным, словно у щенка, которого постоянно пинали ногами, а теперь вдруг присели рядом и протянули ладонь, чтобы погладить. Язык не поворачивался сказать «нет» этим глазам. — Ладно, иди сюда. — преподаватель расставил руки в стороны, открываясь для объятий. — Но только быстро. Я не особо это люблю. На лице Осаму заиграла счастливая благодарная улыбка. Их разделял один лишь шаг, и Дазай преодолел его в один прыжок, почти сгрёб Фёдора в свои объятия. Честно говоря, он так давно не обнимался ни с кем, что уже забыл, каково это — чувствовать тепло чужого тела, руки, мягко приглаживающие непослушные пряди, и давно забытое ощущение безопасности. — Спасибо Вам… — тихо проговорил Дазай, ощущая поглаживания по спине. — Не благодари. — последовал тихий ответ. Осаму можно было понять: ему этого чертовски не хватало. Конечно, Фёдор не видел себя героем, способным исцелить раненую душу, но дать самое минимальное он мог и не ждал за это ничего сверхъестественного. Лучшая плата — усердная учёба и отсутствие проблем в личной жизни, которые могли бы ей мешать. — Фёдор?! — знакомый женский голос в нескольких метрах вынудил обоих повернуть головы и неловко отстраниться друг от друга. Агата, заметившая их, стояла неподалёку, одетая во всей красе: длинное серое пальто подчёркивало её стройную фигуру, а из выреза воротника виднелся синий свитер. На её лице появилась довольная, почти ликующая улыбка от осознания того, что она застала юношу и Достоевского обнимающимися. — Тоже пришла посмотреть на фейерверки? — брюнет спрятал руки в карманы и выпрямил плечи, недовольно хмурясь. — Да. Но заметила тебя в обнимку с кем-то и решила подойти. Думала, мол, подружку завёл. Что даже обняться решил… Интересная, кхммм… подружка. — её улыбка стала ещё шире, а яда в словах сочилось столько, что можно было бы отравить весь город. — И чем же этот мальчишка удостоился такой чести, как тактильный контакт с тобой? — добавила она, продолжая источать яд, словно разбуженная гадюка. Осаму почувствовал неприятный укол в груди. Ему резко захотелось уйти с праздника куда подальше, лишь бы не слышать таких слов в свой адрес от того, кто когда-то имел для объекта его симпатий весомое значение. Эта самодовольная усмешка и взгляд, кричавший: «Ну же, заступись за себя! Покажи, на что способен без своего рыжеволосого дружка!» только сильнее нагнетали. Дазай словно стал крохотным под напором зловещих голубых глаз. Он уже хотел открыть рот, чтобы хоть как-то ответить, но Достоевский его опередил: — Кристи. Следи за языком. Этот «мальчишка», как ты выразилась, заслуживает куда больше. — Я, пожалуй, пойду. — ощущение неловкости накрыло Дазая с головой. Возможно, не позови он Фёдора на ярмарку, этой перепалки не произошло бы. — Мы вместе уйдём, как только я договорю. — по выражению лица преподавателя в полумраке было нетрудно понять, что он недоволен сказанным Агатой. И этот разговор не закончился бы, пока он не показал ей её место в своей жизни и в жизни оскорблённого ученика. Фёдор взял Осаму за запястье и потянул к себе поближе, заставив стоять рядом. — Я смотрю, до тебя, видимо, очень туго дошло после той ситуации с Накахарой. Да? Или ты, заметив нас, решила, что будет весело осадить парня, пока его прямолинейного друга нет рядом? — Говорю же. Я не сразу заметила, что это мальчишка. — Ты не умеешь нормально врать, Агата. Я знаю тебя как облупленную. И ещё раз назовёшь его так — я не посмотрю на то, что ты женщина. — Ты угрожаешь мне?! Ради кого?! Ради этого подростка, у которого без твоей помощи не будет будущего? — В отличие от тебя, я готов помогать нуждающимся студентам. Я вижу от него отдачу и заинтересованность в моём предмете, так что не жалею о помощи. — Да ты, видимо, ни о чём вообще не жалеешь. — Почему же. Мне жаль потраченных на тебя времени и нервов. Потому что говорить с тобой — это то же самое, что играть в шахматы с голубем и доказывать ему, что он проиграл. В результате он просто разбросает все фигуры и улетит, так ничего и не поняв, ещё и загадив шахматную доску. От услышанного Дазай прыснул в кулак, подавляя смешок. Что-то новенькое в словарном запасе вечно сдержанного и умеющего подбирать слова учителя. Фразу про голубя даже захотелось записать, но, к сожалению, негде и не на чем. Агата бросила гневный взгляд на парня, но тот явно его проигнорировал, испытывая рядом с педагогом больше уверенности, прямо как с Чуей, а может, и больше. — На тебя молодёжь плохо влияет, Достоевский. — Он ненамного младше меня. Давай не будем устраивать цирк и спокойно разойдёмся. Мне ещё надо провести этого большого ребёнка домой. Идём, Осаму. Всё ещё крепко держа юношу за запястье, Достоевский без лишних слов ушёл, ведя за собой парня и, таким образом, показывая, что их с Агатой разговор окончен. Женщина озлобленно смотрела им в след какое-то время, чувствуя себя так, будто ей только что дали пощёчину. Такой оскорблённой она не чувствовала себя давно, как за последние пару недель, когда казалось, будто все настроены против неё. Пробираясь через столпотворение людей, Достоевский никак не мог отмахнуться от испытываемого гнева и стыда за эту женщину. Не такой он её помнил. С их расставанием она стала жёстче, грубее ко всем, в том числе и к нему. Даже сейчас, уже не являясь его спутницей, Агата парафинала его и всё время допрашивала, контролируя будто каждый шаг и разговор с любым человеком. Это раздражало до такой степени, что хотелось взвыть и взобраться едва ли не на самую высокую крышу какого-нибудь здания, а ещё лучше — сброситься. Или столкнуть оттуда Агату. Дазай плёлся за учителем, не осмеливаясь сказать, что тот до боли сжимал его запястье. Он боялся, что и ему достанется, ведь преподаватель выглядел сейчас слишком грозно и озлобленно. Одно неловкое слово — и могло не поздоровиться. Однако, к удивлению студента, Фёдор резко остановился на полпути, у какого-то кафе. Пока брюнет стоял то ли в раздумьях, то ли подбирал более мягкие слова, Осаму успел заметить в окнах заведения Сигму. Тот сидел на корточках и держал в руке серого котёнка, которого причёсывал второй, свободной рукой. Когда-то Дазай тоже мечтал о котёнке, но у матери была на них аллергия, а Такеши ненавидел любых питомцев. Возможно, когда он наберётся смелости и выгонит Сайо из дома, то непременно обзаведётся пушистым другом. — Осаму. Прошу простить слова Агаты… — устало потерев переносицу, произнёс Фёдор, нарушив долгое молчание. — Она не ведает, что и кому говорит. Судит людей по виду, не узнав их толком. — А Вы-то почему просите прощения? — шатен виновато опустил взгляд. — Вашей вины в том, что произошло, нет. Наверное, если бы я не позвал вас на это мероприятие, перепалки бы не случилось. — Возможно, и случилась бы. Только позднее. Мы слишком много времени проводим вместе, и она это замечает. Агата видит любой мой шаг и слышит каждый вздох, пока преподаёт в том же заведении. Я могу оказаться в поле её зрения даже за его пределами. — То, что Вы работаете в одном университете, влияет даже за его территорией? — Скажем так, ближайшее учебное заведение, где нужен преподаватель вокала, находится вообще в другой части Токио. Добраться туда отсюда неудобно. Пришлось бы искать квартиру ближе, а значит, мне пришлось бы «сойти с её поводка» и начать жить своей жизнью. А Кристи этого жутко боится. Боится, что её место займёт кто-то другой. Получше. — У Вас с ней были близкие отношения? Дазай мысленно дал себе подзатыльник за такой вопрос. Он не имел к нему никакого отношения и тем более не имел права его задавать. Но малая толика ревности настойчиво требовала ответа. Парень готов был удариться головой о стену от стыда, смешанного с ревностью. Как же хотелось, чтобы эти противные голоса в голове наконец замолкли. — Простите. Мне не стоило, наверное, спрашивать… На улице разыгрался ветер, пробирающий холодом до костей даже сквозь свитер и ветровку. Юноша вздрогнул, застегнул куртку полностью и поднял взгляд на учителя, ожидая увидеть на его лице недовольство. Но вместо этого Фёдор улыбнулся ему — так улыбаются ребёнку, задающему слишком много вопросов. — Замёрз? Можем зайти в кафе и там продолжить разговор. Заведение, к счастью, ещё не закрылось, но почти пустовало. Не считая Сигмы, вычёсывающего шерсть с кошачьих домиков, и Гоголя в домашней одежде, что играл с котятами. Блондин сидел прямо на полу, кладя ладонь на мордочку животного и раззадоривая его, пока тот не прыгнул ему на лицо. — О-о-о, Дост-кун! Здравствуй! — воскликнул Николай, стоило Фёдору с Осаму переступить порог. — Я приятно удивлён, что ты пришёл сюда в такое время. Привет, Дазайка! Николай улыбнулся самой милой улыбкой и перевёл взгляд на Сергея, который тут же принялся обслуживать гостей. В этот раз студент не стал пререкаться и согласился на тот же чай с цитрусовым печеньем. — Коль. Серёж. Не могли бы вы оставить нас наедине? — мягко попросил Достоевский, коротко кивнув в сторону ученика. Сигме повторять не пришлось, а вот любопытного Гоголя не оттащишь и за уши. Владелец кафе с трудом увёл его на второй этаж. Фёдор обхватил стаканчик кофе двумя руками и вздохнул, собираясь с мыслями. — Мы с ней встречались довольно долго. — начал он издалека. — Но на третий год наших отношений начался сильный контроль с её стороны. Хотя я и повода не давал. Возможно, это связано с тем, что я стал преподавать среди молодых студенток, но они меня никак не привлекали. Я не знаю точно, чего она добивалась, но хорошего из этого ничего не вышло. Меня обвиняли без причин, поэтому самым разумным было разойтись без скандалов. Так сказать, «по-английски». Он сделал паузу и посмотрел на ученика. — Её реакция была предсказуема: звонки, сообщения, даже в квартиру несколько дней пыталась достучаться. Я тогда взял отгул и уехал за город, в отель, до конца выходных. Потом вроде всё утихло. Но Агата так и не приняла эту участь. Сейчас она в отчаянии и пытается хоть как-то взять ситуацию под контроль. Дазай внимал каждому слову и под конец с облегчением вздохнул: между Фёдором и Кристи ничего не могло быть, ведь Достоевскому было неприятно само ощущение недоверия в отношениях. Для Осаму это стало маленькой надеждой, что, может, его самого однажды не отвергнут. Хотя… откуда ему знать? Подобные мысли раздражали, особенно когда возникали рядом с преподавателем. Но избавиться от них он не мог: они ложились на душу, как тёплое одеяло, согревающее до самых костей, — и хотелось греться в этом тепле ещё и ещё. — А почему ты спросил? Вопрос застал Осаму врасплох. Он оторвал взгляд от стаканчика и выпрямился. В голове тут же закрутилась ругань на самого себя за глупость и опрометчивость. — Если ты от кого-то услышал, то это не страшно. Но я удивлён, что тебя это так интересует. — Как «так»? — шатен почувствовал, как уши заливает жар, а сердце колотится так быстро, будто хочет выпрыгнуть из груди. — Дело в том, что никто, кроме близких, не спрашивал о моих отношениях. Ещё и так прямо. — Это плохо? Если так, то… — Нет-нет, наоборот. Я не считаю это чем-то плохим. Напротив, так ты становишься ближе ко мне. — Значит, Вы не злитесь из-за вопроса про ваши с ней отношения? — Ни в коем случае. Мы достаточно близки, чтобы я доверил тебе кусочек своего прошлого. — Вот как… — смущённо улыбнувшись, Дазай опустил взгляд в дно стакана. Внутри всё снова окутало приятное тепло, согревавшее и тело, и раненую душу. Он допил остывший чай и отставил стакан, дожидаясь, пока допьёт Фёдор. — Я провожу тебя домой. Это даже не обсуждается. — Я и не сомневался, знаете ли. — на лице шатена появилась почти детская улыбка. Довольная, показывающая, как он рад ещё немного побыть рядом. На улице стало ещё холоднее. Ветер разгулялся вовсю, и Фёдор вновь взял Осаму за руку. Но теперь мягко — не таща за собой, а будто оберегая, чтобы не потерять. Один квартал за другим — и уже виднелся подъезд, светившееся окно квартиры. Внутри у Осаму неприятно сжалось: он знал, что его может ждать там. — Если не хочешь домой, можешь переночевать у меня. — словно прочитав его мысли, предложил Достоевский. — Это место перестало быть моим домом, когда умерла мама. — тихо ответил шатен, глядя на освещённое окно. — Но убегать отсюда — не выход. Однажды я найду в себе силы выбросить его из дома. А пока… он вроде решил встать на путь истинный. Посмотрим, что выйдет. — В случае чего ты знаешь, куда идти. В любое время. Стучи или звони — я открою. Договорились? — Да. — Дазай открыл дверь подъезда. — Спасибо, что уделили мне время. Я в огромном долгу перед Вами. — От тебя ничего не требуется. Только не вздумай вылететь из универа. — Фёдор закурил. — Иначе я сочту это за предательство и приму на свой счёт. Осаму закатил глаза, но спорить не стал. Он глядел на открытую дверь, но будто не мог сделать шаг. Что-то изнутри удерживало его, словно тяжёлые кандалы приковали к месту. Чтобы не загонять холод внутрь подъезда, он прикрыл дверь и снова уставился на огонёк сигареты, вспыхивающий и гаснущий в темноте. С каждой новой затяжкой сигарета становилась всё короче, а вместе с ней — и время до разлуки. До завтрашнего утра ещё целая, непредсказуемая ночь. — Осаму, всё в порядке? — Да… — натянуто отозвался он. — Раз ты не хочешь идти туда, пойдём ко мне. — Нет-нет, не хочу утруждать Вас ещё больше. — С твоей ситуацией это никак не усложняло мне жизнь. Но дело твоё. Ты знаешь, где меня искать. — Фёдор выбросил окурок в мусорный бак поблизости. — До завтра. — Да… Спасибо Вам! — вслед крикнул Дазай, улыбаясь по-детски. Среди всего окружающего его мрака Фёдор казался лучом солнца и надежды на лучшее. На тот момент, если не брать в расчёт почти всегда находящегося рядом Чую, Фёдор оставался единственным стимулом вставать по утрам и меньше бояться наступления ночи. В квартире было тихо, алкоголем даже не пахло. Свет горел только в коридоре и на кухне от вентиляции, ведь основная лампа давно перегорела, а менять её никто и не думал. Для Дазая это было даже к лучшему, особенно когда хотелось поесть ночью. На кухонном столе стояла тарелка с лапшой и онигири, а из чашки с чаем всё ещё шёл лёгкий пар. Это… точно было ему? Юноша не особо доверял стряпне отчима: мало ли что могло быть подсыпано или добавлено. Осаму сел за стол и, прежде чем взять в руки палочки, нашёл в телефоне контакт Накахары. Он быстро набрал сообщение на случай, если после еды ему станет хуже, — достаточно было одного клика, чтобы его отправить: «Слушай. Мне кажется, что-то подложили в еду, и я отключаюсь. Я уже запер дверь, так что запасной ключ под ковриком. Адрес, номер квартиры, этаж ты знаешь». Положив смартфон рядом, шатен наконец принялся есть — желудок прямо-таки умолял о еде. Лапша оказалась недосоленной, а онигири слишком сухими. Хотя бы чай был нормальный: без сахара, ничего необычного, просто чёрный чай. После ужина Осаму плохо не стало, поэтому он стёр сообщение, но уже через минуту сам Чуя написал: «И чё это ты долго печатал так, а потом перестал? Передумал делиться впечатлениями?» «Иди спать. Я завтра расскажу всё» — быстро ответил парень и направился в спальню. Сон ещё долго не приходил. В голове крутились мысли о проведённом вечере с Фёдором. Утром Чуя наверняка заявит, что это было свидание и не меньше. И Дазай, наверное, даже спорить не станет, потому что… сам так думал? Конечно, ему было сложно признать очевидное, но в глубине сознания звучал тихий голосок, всё громче утверждавший правду. Чёрт… одна только мысль о близости с Фёдором — пусть даже в виде объятий — заставляла уткнуться лицом в подушку и улыбаться, как дурак. Так ведь проявляется эта ваша влюблённость?

***

Взгляд голубых маньяческих глаз был виден издалека. Они следили за жертвой, идущей прямо в пасть охотника, ибо столкновение было неизбежно. — Чуя. Умоляю. Не задавай мне вопро- — Как прошло свидание?! — улыбка во все тридцать два зуба говорила, что рассказывать нужно всё и подробно. Но Осаму таким желанием не горел. Своей ночной эйфории он стыдился. Холодный и, по его мнению, адекватный рассудок вновь взял верх над эмоциями, которые были совершенно непонятны. Жажда пересказать всё до мелочей как ветром сдуло с шумом будильника. — Всего лишь прогулка. — чеканил он. — Посмотрели на фейерверк. Поели вкусностей. Ну и с госпожой Агатой пересеклись. — Правда? И что она? Говорила что?! — Немного была зла. Возмущалась. Но Достоевский быстро всё уладил. — Конечно, уладил! Небось, она и на тебя что-то сказала? — Немного нагрубила. — Получается, Дост тебя защитил! — в голосе Накахары отчётливо звучал восторг. — А эта женщина просто приревновала. Вот и обозлилась, увидев, как ты захомутал её бывшего. — Никого я не захомутал! Не неси бред. — Это ты не неси. Чего такой мрачный? Всё ведь хорошо прошло. — Не спорю. Но мне не по себе. Как будто я стал виновником этой перепалки. И напряг Фёдора, из дома вытащил. Наверное, если бы я не предложил обняться, то… — Вы обнимались?! — голос Чуи сорвался на крик. — Ты хоть понимаешь. Какой это успех?! Мой бог. Дазай. Ты не перестаёшь меня удивлять! — Такое чувство. Что мы в какой-то любовной мелодраме. Честное слово. — А разве нет? Крутое клише. Интересный сюжет. И персонажи красивые в главных ролях. — улыбка не сходила с лица довольного Чуи. — Отстань. Эй! — отмахнулся Осаму, заходя в кабинет литературы. — Из-за тебя мне сейчас может быть неловко сидеть на его паре. Юноша лишь показал ему язык и сел рядом, раскладывая учебники и тетради. Раздирающий до крови уши звонок оповестил о начале занятия. Всё замерло на миг, когда дверь открылась, и в кабинет вошёл Достоевский, на ходу приветствуя студентов и проводя перекличку среди ребят. Короткий взгляд аметистовых глаз, таких необычайно красивых, остановился на Осаму, чьё дыхание словно перекрылось на мгновение. Будь у него крылья, они бы точно затрепетали от неконтролируемых эмоций, зашуршали бы перья, выдавая его с поличным перед Чуей, прямо как сердце сейчас, которое, к счастью, не шуршало и не давало о себе знать болтливому однокурснику. — В таком случае, можно прийти к выводу, что Жерар де Вилье и Эд Макбейн разнятся в своих детективных произведениях. Макбейн предпочитает сразу переходить к делу и описывать своего главного героя на ходу. Тогда как Вилье уделяет этому, как минимум, пару страниц. Размеренный голос Достоевского убаюкивал некоторых учеников, а некоторых манил, словно наркотик или сладкий запах из кондитерской. По крайней мере, именно с этим у Дазая ассоциировался его голос, рассказывающий материал. На исписанную тетрадь упала бумажка, сложенная криво-косо. В непонятках Осаму оглянулся, но в поле его зрения снова появилась улыбка Накахары — такая маньяческая и намекающая на прочтение содержимого записки. «Я хочу подробностей.» — гласила надпись в центре листа. Закатив глаза с громким вздохом, парень быстро написал: «Отвали. Расскажу после занятий.» «Но я хочу сейчас! Тебе впадлу. Что ли?» «Это отвлекает меня от урока. Я прослушал уже много.» «Ибо нефиг смотреть на учителя, как на долгожданный десерт. Потому ты и забылся.» «Это ты виноват со своими записками. Не пиши мне больше!» «Ой-ой-ой… какие мы злые.» Дазай пнул друга ногой под партой. Тот вскрикнул и прикрыл ладонью рот. Зловещий взгляд голубых глаз ничего хорошего не предвещал. Уже через мгновение на ногу шатена наступили каблуком новой туфли. — Ты совсем долбанулся?! — прошипел Осаму, ударяя рыжего в бок локтем. — Ты мне мешаешь! — Это ты долбанулся. Вернее, потёк от препода и никак не признаёшь очевидного. Потому и морозишься! — шипел Чуя в ответ, пихая друга в бочину. — Напиши мне уже на этой чёртовой бумажке всё, что вчера было. — Засунь себе эту бумажку в задницу и дай досидеть пару. Бля! — юноша почти рычал на Накахару, как и тот на него. Их руки сплелись в борьбе. Зажатая между пальцами бумажка могла выскочить в любой момент, а они сами рисковали вывалиться из-за парты и подраться на полу. — Осаму! Накахара! — от строгого голоса парни дёрнулись. Стоило им увидеть гневный взгляд Достоевского, как они вмиг забыли про свою ссору. Да и вообще, под таким взглядом что угодно можно было забыть. Даже ядерная боеголовка, сброшенная на Хиросиму, не была такой устрашающей. — Здесь вам не улица, чтобы драться. — в угнетающей тишине и под тридцатью парами глаз голос учителя звучал хуже скрипа мела, скользящего по доске. — Э-э, простите-простите… — стушевался Чуя, предупреждающе пихая Дазая. — Немного повздорили. Такое больше не повторится. — Листок, который у тебя в руке, Чуя. — Достоевский требовательно протянул ладонь. — Давай его сюда. Дазай с Чуей опасливо переглянулись. Парень пяткой давил на ступню друга, и тот с визгом встал с места. Положив листок на стол перед учителем, он виновато поклонился и вернулся на место. — Идиот! — Сам идиот! Оставшееся время Осаму сидел словно на иголках. Он глядел на лежащий на столе листок, к которому Фёдор не прикасался, хотя риск был. Заламывая руки и хрустя пальцами, юноша не мог сосредоточиться на занятии. Всё его внимание было приковано к этому чёртову листку, от которого зависела вся его судьба во взаимоотношениях с учителем. Единственным спасением оказался звонок. Чёртов звонок, словно свисток, который давал знать, что можно сделать старт и извиниться перед педагогом.